Луиджи Музолино 
Уиронда. Другая темнота

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70718971
«Уиронда. Другая темнота / Луиджи Музолино»: АСТ; Астрель-СПб; Москва, Санкт-Петербург; 2024
ISBN 978-5-17-154579-6
Аннотация

Здесь пробежка перед ужином может привести к зловещему кошмару. Целый город оказывается в плену черных холмов, которые необратимо меняют все живое. Съезд на трассе ведет в Уиронду, иную реальность, враждебно настроенную к человеку, а другие, невыразимо страшные мертвые пространства таятся совсем рядом: в лифте, застрявшем между двумя этажами, в трещине на стене, в обыкновенном лесу. Здесь водятся монстры, которых вы не видели никогда, сборка тумбочки может обернуться настоящим боди-хоррором, а фольклорные традиции переплетаются с космическим ужасом и новейшими страхами, окружающими нас каждый день. Это чудовищные миры Луиджи Музолино, чья необычность достойна творчества Томаса Лиготти, а натуралистичностью и причудливостью они могут потягаться с творениями Клайва Баркера. Притягательная тьма, которая уже не отпустит того, кто попал в ее власть.

Луиджи Музолино
Уиронда. Другая темнота

Luigi Musolino
UIRONDA
UN BUIO DIVERSO

В оформлении обложки использована иллюстрация Михаила Емельянова 

UIRONDA © 2018 Luigi Musolino
UN BUIO DIVERSO © 2022 Luigi Musolino
© Марина Яшина, перевод, 2024
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024

Уиронда

Остров и Бездна

Когда Умберто Барбьери был подростком, ему часто снилось искореженное железо.
Вот он стоит на мосту над дорогой и видит, как серая машина, летящая по полосе, на полной скорости врезается в несущийся навстречу грузовик, на стальной кабине которого играют блики от фар. Через секунду Умберто оказывается на месте этой чудовищной аварии, и в нос ударяет запах бензина и гудрона.
За рулем грузовика никого нет.
А в легковушке с разбитыми вдребезги стеклами, между рулем и сиденьем водителя, сплющен в жуткую гармошку из плоти его собственный  изуродованный труп: шея сломана, голова лежит между рычагом переключения передач и ручником, спутанные волосы все в крови.
Полузакрытые глаза, остекленевший взгляд – словно у мумии какого-нибудь святого.
Слышится потрескивание раскаленного металла, воняет бензином.
Умберто пытается открыть дверь: во сне ему кажется, что самое главное –  вытащить труп, так он будет в безопасности. И как только она поддается, мертвый Умберто открывает глаза с торчащими из них осколками и, ухмыляясь, орет, как сумасшедший: «Двадцать восемь. Двадцать восемь, идиот! Бум, бум, придурок!»
Потом все вокруг становится красно-синим, и огненный шар пожирает обломки, дорогу и весь мир…
В этот момент Умберто обычно просыпался в своей комнате. Без крика, без стука крови в висках. Просто лежал и смотрел на желтоватый свет уличных фонарей, просачивающийся в темноту из-за закрытых ставен, а потом засыпал снова.
Со временем ночной кошмар перерос в какую-то внутреннюю уверенность, что его ждет именно такой конец, стал историей, которой можно щегольнуть перед друзьями, сидя вечером в баре за кружкой пива.
– Я умру в двадцать восемь в автокатастрофе. Говорю вам. Мне это часто снится.
Но вот ему исполнилось двадцать восемь, а потом двадцать девять, и хотя жизнь его порядком потрепала, в другой мир он пока не отправился.
Когда же Умберто стукнуло тридцать, он, как и все люди (хотя многие не хотят это признавать), начал понимать, что есть много способов умереть, и какой уготован именно ему – неизвестно.
Сердечный приступ. Вполне возможно. Умираешь быстро, как дядя Бруно. Или опухоль. Она была у дедушки, и у папы, а учитывая, сколько я курю, мне вряд ли удастся дожить до преклонного возраста, а близким – сказать: «Он умер безмятежно, во сне». 
Сейчас тридцативосьмилетний Умберто, вцепившись в оторванный хвост гидросамолета в тысяче километров от своей квартирки в Пинероло, подумал, что каким-то образом все же попал в тот сон – хотя время и ситуация оказались другими.
Бум, придурок! 
Увидев мальдивского пилота, который по-прежнему сидел в наполовину снесенной кабине, с прижатым к груди подбородком, схватившись за ручку управления, Умберто почувствовал любопытство, смешанное с ужасом. Если бы верхнюю часть черепа не отрезало куском железа, можно было бы решить, что пилот просто решил вздремнуть. Умберто смотрел на него, барахтаясь в воде, и оттуда голова мальдивца напоминала алую чашу с серым, прогорклым супом.
– Э-э-эй! Кто-нибудь меня слышит?
Он удивился, что смог закричать. Горло сдавило, легкие пропитались морской солью, а сознание было совершенно пустым и находилось где-то далеко от тела. Умберто принялся перебирать ногами в прозрачной воде,
цел, я цел 
как вдруг на него обрушилась волна, и пальцы, вцепившиеся в кусок металла, разжались. Он хлебнул воды. Перепугавшись, начал барахтаться изо всех сил и почувствовал прикосновение чьих-то волос.
Рядом с ним плавал труп с грустным выражением на застывшем лице. Он узнал молодую девушку, которой еще совсем недавно принадлежало это тело: грива волос вишневого оттенка из рекламы Pantene , неизменная сигарета Merit  во рту и томный взгляд, сменявшийся досадой, когда дым щекотал ресницы. Марта. С ней – и с девятью другими итальянцами – он познакомился пять дней назад в Мале.
У нее была оторвана нога. Умберто не понял, правая или левая. Эти загорелые ноги еще не так давно он представлял в своих фантазиях, лежа на кровати отеля в столице Мальдив.
Из кармашка трупа выплыла пачка сигарет; бумага раскисла, а фольга блестела на солнце, как чешуя рыбок, стайками снующих вокруг похолодевших мертвых губ.
Умберто решил, что надо кричать – даже под водой, – потому что ничего больше не остается, совсем ничего…
– Э-э-эй!
От крика, просочившегося сквозь толщу воды, Умберто вздрогнул. Как безнадежный пессимист, он уже решил, что все остальные погибли и ему придется вытаскивать себя из этого дерьма в одиночку.
Умберто сделал пару беспорядочных гребков, всплыл на поверхность и ухватился за толстый кусок поролона от пассажирского кресла. Чихнул, от соленой воды зажгло в горле. Сквозь выступившие слезы разглядел очертания двух голов – это были явно не трупы.
– Я тут!
– Умберто? Ты в порядке?
Умберто узнал сицилийский акцент Эннио – парня из Трапани с копной вьющихся волос.
– Да. Вроде да.
– Сможешь до нас доплыть?
– Сейчас попробую.
Держась руками за кусок поролона и перебирая ногами, Умберто поплыл туда, откуда доносился голос. Поверхность океана медленно вздымалась длинными убаюкивающими волнами, которые лениво поглаживал ветер; через несколько минут Умберто добрался до покореженного желтого крыла самолета, на котором сидели четверо уцелевших. На их лицах был написан ужас. Вокруг плавали куски обшивки.
Отдых в тропическом раю обернулся адом.
Пятеро из одиннадцати. Пятеро из одиннадцати по-прежнему в мире живых. Даже не половина. 
Умберто, Эннио, Дэни, Самоа и Валентина. Сидя на краю крыла, Валентина качалась взад-вперед, впившись ногтями в щеки. Пустое лицо, ничего не выражающие, как у насекомых, черные шарики глаз со зрачками, расширенными от ужаса.
– Я не хочу умирать, – беспрерывно твердила она. – Я не хочу умирать, нет, пожалуйста.
Эннио бросил на нее взгляд, а потом помог Умберто забраться на импровизированный плот.
– Так, так, аккуратно. Все. Ты как?
Умберто лег на металл, пытаясь восстановить дыхание. На какую-то секунду из органов чувств у него осталось одно зрение: вот монохромная необъятная вселенная, чью лазурь испачкал только медленно тающий след самолета, вот кристально чистое блюдце океана, все в ослепительных солнечных бликах.
Интересно, а их можно увидеть сверху? Наверное, нет.
– Я… я в порядке, да. Вроде бы. А вы?
– Нас немного потрепало, но могло быть и хуже, – отрезала Самоа, усаживаясь рядом с ним. Эта сорокалетняя уроженка Генуи даже сейчас оставалась такой же невозмутимой, как раньше. Ее правая бровь была рассечена, и сочащуюся из длинной царапины алую кровь она то и дело вытирала клочком намокшей ткани. – Вот только Валентина в шоке. Совсем тронулась, – добавила она, махнув рукой в сторону девушки.
– Мы… Видимо, только мы… – запинаясь, проговорила подошедшая Дэни и закусила губу. Бермуды у нее задрались, обнажив дряблые белые бедра в сеточке капилляров. Прилипшая к телу майка обрисовывала обвисшую грудь и живот – ни дать, ни взять карикатура на идола изобилия. – Я видела Энцо, и Сабрину, и пилота, и… Их раны… Боже, боже мой.
Разрыдавшись, она стала выглядеть отталкивающе – толстая, сопливая, жалкая. Упала на колени и попыталась справиться со слезами. Никто и пальцем не пошевелил, чтобы ее утешить.
– Я Марту видел… Она тоже… Что произошло, черт подери? – с этими словами Умберто вскочил, пытаясь понять, нет ли у него самого ран или синяков. Хорошо хоть почти исчезло мучившее чувство, будто это не он решает, что ему говорить и что делать, будто он – всего лишь марионетка, которую дергает за ниточки безжалостный кукловод. Теперь адреналин слепил внутри комок вопросов, страха и тошноты.
– Я услышала какой-то грохот, – начала Самоа, – и в иллюминаторе увидела пламя. Потом гидросамолет перевернулся, и что-то случилось, я не поняла. А через секунду оказалась в воде рядом с Эннио.
– Так и было, – подтвердил сицилиец. Он резко и неестественно размахивал руками, как робот, и весь дрожал. – Наверное, двигатель взорвался. Самолет ударился о воду и развалился на две части. То, что мы живы, это… это чудо. Чудо, – улыбка, которая должна была успокоить окружающих, сделала его похожим на угря на разделочной доске.
Умберто посмотрел по сторонам, рукой прикрывая глаза от палящего солнца.
– Перед падением я мельком видел атоллы, но отсюда…
– Мы где-то в Индийском океане, к югу от Мальдивских островов.
– Большое спасибо, Самоа. Сразу стало все понятно, – фыркнула Дэни, которая смогла взять себя в руки и теперь вглядывалась в стеклянную наковальню горизонта.
– Слушай, жирдяйка, если можешь сказать что-то поумнее, так говори, или закрой свой поганый…
– Эй, прекратите, прекратите немедленно! – закричал Эннио. – Сейчас не время ссориться, вы что, не понимаете? Нам нужно просто подождать. Мы вряд ли далеко от Адду. Скоро нас спасут. Валентина, как ты себя чувствуешь?
Несколько секунд девушка смотрела на него молча; белки ее глаз напоминали дно грязного стакана. Солнечный свет нарисовал черные пятнышки на сережках из черного коралла, купленных на рыночке в Мале. Казалось, это было так давно… На щеках Валентины виднелись вмятины от ногтей в форме полумесяца.
– Я… Мы умрем, да?
– Нет, не умрем. Эннио прав, нужно продержаться всего несколько часов. Давайте лучше поищем еду и воду среди обломков, кто со мной?
После этих слов Умберто вдруг почувствовал, как стало жарко, хотя его Sector  показывали всего полдесятого утра. Обжигающее белое солнце застыло в пугающе неподвижном небе цвета индиго.
И тут он понял, какая же глупость – надеяться, что их вот-вот спасут. Они вылетели из Мале рано утром, чтобы добраться до острова Ган, самого южного в архипелаге, а возвращение самолета Maldivian Air Taxi  в столицу планировалось только поздним вечером. Вряд ли на этих маленьких самолетиках есть системы SOS  или что-нибудь такое.
Господи, а пилот был босиком и без рубашки… 
Их начнут искать только вечером – и это в лучшем случае.
Он проглотил слюну и в порыве ярости, вызванной паникой, проклял Элену.
Море он не любил. Никогда не любил.
С какой стати она все время лезет, куда ее не просят? Почему постоянно заставляет меня делать то, что я не хочу? 
Поехать на Мальдивы, в «холостяцкий тур», который ему подарила заботливая сестра, после долгих уговоров он согласился только из вежливости.
– От подарка нельзя отказываться, нельзя, – убеждала Элена, помахивая перед его носом глянцевыми брошюрками. – Может, там ты познакомишься с какой-нибудь хорошей девушкой, вы начнете жить вместе и сделаете меня тетей.
Или единственным ребенком…
Стараясь отогнать мрачные мысли, Умберто принялся разглядывать своих товарищей по несчастью: Эннио, парень с юга Италии чуть моложе его, обаятельный и уверенный в себе, единственный, кому удалось в первый же день на Мальдивах переспать с девушкой – ирландкой, с которой он познакомился в Мале Норд.
Самоа – сорокалетняя генуэзска, которая держится особняком, любит дайвинг и местную кухню и ездит на любимые Мальдивы уже пятнадцать лет, – единственная, кто сохраняет спокойствие или хотя бы делает вид.
Дэни – застенчивая толстушка, проводившая большую часть времени за чтением. Она приехала на Мальдивы в надежде найти любовь, но пока ей остается только радоваться тому, что она не стала кормом для разноцветных рыбок, живущих в рифах.
Валентина – лет тридцати – младшая из них, молчаливая, все еще не отошла от пережитого кошмара.
Описал он и себя – кратко и довольно нелестно: Умберто Барбьери, заурядный офисный работник, которому давно пора в спортзал; в жизни он разочаровался, и теперь его самое большое приключение – пинта пива субботним вечером в захудалом прокуренном баре; в этом аду он оказался только по прихоти богатой сестры.
Не очень-то они похожи на выживших смельчаков или наследников Робинзона Крузо.
Эннио и Самоа прыгнули в воду и достали два рюкзака и несколько бутылок ананасового сока, выпавших из гидросамолета при аварии. Для Умберто сама мысль снова оказаться в воде была противна: вдруг он опять прикоснется к трупу – к тому, что осталось от человека, с которым еще пару часов назад он вместе завтракал, обсуждал, куда бы поехать, смеялся.
От жизни к смерти. От осознанного существования к небытию.
Почувствовав головокружение, Умберто хотел сесть, как вдруг пухлые пальцы Дэни тисками сжали его плечо.
– Смотрите, смотрите! Там земля! – Она метнулась на другой конец крыла и чуть его не перевернула. Ткнула пальцем в горизонт. В темное пятно в паре километров. Там был остров какого-то странного цвета – то ли серого, то ли коричневого. Его зубчатые очертания на фоне ясного неба напоминали спину динозавра, а в центре виднелось возвышение в форме конуса.
Инородное тело в бескрайней глади океана.
Эннио и Самоа вскарабкались на крыло самолета, держа в руках то немногое, что смогли отыскать.
– Вы видите?
Разглядев островок, они кивнули.
– Странно. Очень странно, – наконец пробормотал Эннио, свесившись с обломка, чтобы выловить бутылки, качающиеся на волнах.
– Что странного? Это наверняка один из самых маленьких островов атолла Адду. Надо бы до него добраться. Если получится, мы будем в безопасности, – сказала Самоа и прищурилась, как будто хотела удостовериться, что суша – не мираж.
– Да уж, в безопасности… Еще не известно, где безопасней… В путеводителе Lonely Planet  написано, что в архипелаге больше тысячи островов, из которых населены меньше двухсот. И все они ниже двух метров над уровнем моря. А на этом, по-моему… возвышенность, – попытался объяснить свое удивление сицилиец. – Предлагаю остаться здесь, рядом с местом аварии. Так больше шансов нас найти. Как думаете, у гидросамолета был радиомаяк?
Никто не ответил. Из горла Валентины вырвался стон, похожий на визг испуганной собаки.
Они стояли на обломке крыла, рассматривая видневшиеся в синеве очертания острова.
– Мне кажется, нас туда сносит, – наконец произнесла Дэни.
Действительно, течение медленно, но верно несло их в ту сторону. Вокруг – бескрайняя пустыня воды. Тишина, которую не нарушали ни плеск волн, ни крики чаек. И полоса молчания между людьми и берегом, которая постепенно сокращалась.
Дэни одной рукой обняла Валентину за плечи. Эннио, закусив верхнюю губу, качал головой. Самоа с похоронным видом смотрела на обломки самолета.
Минут десять они стояли почти неподвижно, как будто стараясь смириться с ужасом того, что произошло так внезапно.
Молчание нарушил Умберто:
– Что будем делать?
– Ждать. Больше ничего не остается.
Они медленно приближались к островку, и Умберто не понял, чей ответ он услышал – своих товарищей по несчастью или бормочущего океана.

* * *

Конечно, про Умберто нельзя было сказать, что он исколесил весь мир, но кое-что все же повидал. Путешествовал в основном в студенчестве, во время недолгой и далеко не блестящей учебы на факультете истории и философии, который бросил через два года.
Побывал он и в загадочных местах, где сохранились диковинные сооружения далекого прошлого, и там, где природа позабавилась, играя со стихиями. Видел ирландскую Дорогу гигантов – причудливое скопище шестиугольных базальтовых колонн, про которое в пабах, пропахших табаком и «Гиннессом», по-прежнему рассказывают легенды; видел каменный круг Стоунхенджа, молочно-белые скалы Дувра, гору Музине неподалеку от Турина, знаменитую своими мистическими историями про НЛО. В таких местах Умберто порой чувствовал себя неуютно, не в своей тарелке. Дискомфорт был на уровне подсознания, а то, что он читал и слышал, весьма впечатляло и лишь усугубляло это чувство.
Ослепительное солнце, двигавшееся по параболе, стреляло огненными дротиками, пока они дрейфовали – а это, казалось, длилось целую вечность. Ребята успели поплакать, успокоиться и даже вывести из оцепенения Валентину.
А когда Эннио, со своим смешным сицилийским акцентом, стал напевать старую итальянскую песенку, они захохотали как сумасшедшие, до слез, а потом принялись шутить и подбадривать друг друга, стараясь не падать духом.
В конце-то концов, они выжили.
Не всем так повезло.
Пока что только это и имело значение в королевстве соленой воды и коралловых рифов.
Часа через два их прибило к острову.
Когда обломок самолета, на котором они сидели, врезался в берег, ничего особенного не произошло. Но в глубине души, на каком-то клеточном  уровне, Умберто ощутил ужас, пустоту и растерянность.
Все сразу почувствовали, что в этом плевке земли есть что-то зловещее. Своими унылыми пепельно-серыми и светло-коричневыми красками он очень сильно отличался от остальных атоллов, образовавшихся из отложений известняка и кораллов, – ярких, разноцветных.
– Что же это, черт возьми, такое? – казалось, Эннио обращается к небу, требуя ответа у какого-то божества.
Крыло самолета с унылой монотонностью постукивало о серо-бурый каменистый берег.
– Ну и атолл… совсем не похож на другие, – сказала Дэни. – Эннио был прав, здесь есть какой-то холм.
Действительно, в самом центре островка, покрытого редкой растительностью, возвышался холм высотой двести-триста метров, из-за пологих склонов напоминавший приплюснутый конус.
Наверное, остров не больше километра в диаметре, прикинул Умберто, хотя с берега судить было трудно. И скорей всего бесплодный – на таком вряд ли выживет какое-нибудь млекопитающее. Серо-бурый покров, похожий на пустыню, простирался до самой возвышенности. Солнечные лучи, стоило им коснуться поверхности, тут же затухали – или отступали…
Инстинктивно Умберто помолился, чтобы на островке оказались фруктовые деревья, кокосовые пальмы и грызуны. Вдруг все будет хуже, чем они надеялись.
– Как думаете, остров большой? – спросила Самоа, словно прочитав его мысли. Все еще сидя на обломке, она вытянула мускулистую ногу и дотронулась до берега голыми пальцами. Вопрос сменился удивленным возгласом. – Мягкая!
Стопа на несколько сантиметров погрузилась в почву.
– Не трогай! – закричал Умберто, сам не зная почему. Мурашки пробежали у него по спине, по всему телу, от затылка до задницы.
Через несколько секунд след Самоа исчез, как вмятина на поролоновом коврике.
– Какого?..
– Я думала это камень, а она мягкая… как резина или пластик.
Эннио наклонился и воткнул указательный палец в землю. Поморщился, вытащил. Круглая дырка исчезла через пару мгновений.
– Что это такое, по-вашему?
Но ему никто не ответил, потому что в ту же секунду Валентина закричала и запрыгала, как чирлидер.
– Э-э-эй! Мы здесь, помогите! Помогите нам! Э-э-эй! Мы здесь!
Обернувшись, Умберто чуть не разрыдался – спасибо, Господи. Вскочившие с места Самоа и Эннио заплясали и стали размахивать руками. Умберто передразнил их.
В нескольких сотнях метров виднелись очертания двух дхони – традиционных мальдивских лодок с изогнутым носом. Они приближались. В каждой сидело по двое смуглых худощавых мужчин, которых жара заставила раздеться по пояс.
Самоа была права – раз рыбаки смогли доплыть досюда на таких простых суденышках, значит, до самых южных островов архипелага действительно недалеко.
Потом Умберто долго вспоминал, с какой радостью они обнимались, когда увидели дхони, – как старые друзья, не встречавшиеся сто лет. Вспоминал удушающие мягкие объятия Дэни, неуклюжее приплясывание Валентины, возгласы Эннио – «боже мой, боже мой, да, да, да, охренеть!» Вспоминал, какое облегчение они почувствовали от того, что им не придется рисковать и высаживаться на странный остров, куда их притащило течение.
В нескольких десятках метров от острова дхони остановились, качаясь на волнах. Рыбаки оживленно спорили и подталкивали друг друга – сначала на большой лодке, а потом и на той, что поменьше. Весла болтались в уключинах. Минут пять рыбаки кричали и размахивали руками, а потом схватили весла и поспешно ударили по воде.
Они уплывали.
– Какого черта? Э-э-эй! Хэлп! SOS! – Умберто протянул руки к лодкам, будто хотел заставить их остановиться. Он не верил своим глазам. – Они уплывают? Уплывают? Может, за спасателями…
– Ханйехун! Ханйехун! – во все горло завопила Самоа, вспомнив пару мальдивских слов, выученных во время многочисленных поездок на Мальдивы.
– Что это значит? Что ты говоришь? – спросил Эннио.
– Пиццу заказываю, блин! Что я могу говорить, по-твоему? Помощи прошу! Ханйехун!
Услышав крики на родном языке, мальдивцы бросили весла. Посоветовались друг с другом и снова поплыли к острову. Медленно-медленно. Один из рыбаков – жилистый старик с копной седых волос – сложил ладони рупором и заорал:
– Ресси! Ураа нубаи! Дириури!
– Хэлп! Хэлп! Ви хэд эн эксидэнт, ви нид хэлп! – прокричал в ответ Эннио с чудовищным акцентом, а потом спросил Самоа. – Что они говорят?
– Понятия не имею. Что-то про остров. «Ураа» вроде бы значит «маленький остров». А «дириури», если не ошибаюсь, – «жить».
Целый час потерпевшие крушение, не теряя надежды, молили рыбаков о спасении, а мальдивцы то делали несколько сильных гребков, приближаясь к острову, то отплывали подальше. Они без конца повторяли одни и те же слова на своем грубом наречии, пронзительно кричали, ругались и дрались. Итальянцы перепробовали все, чтобы убедить их пристать к берегу.
Наблюдая за происходящим, Валентина совсем потеряла контроль над собой. Из ее горла вырвался крик – мольбы, оскорбления, слюна, – все вперемешку.
– Почему они не хотят нас спасти? Почему? Помогите! Помогите нам, пожалуйста! А ну плывите сюда, ублюдки! Мерзкие троглодиты!
Когда наконец дхони приблизились достаточно, чтобы можно было разглядеть выражения лиц рыбаков, Умберто понял: они их не спасут, ни за что. На лицах мальдивцев был написан ужас, смешанный с любопытством и изумлением . Морщины на лбу старика, кричащего им что-то непонятное, напоминали русла высохших рек, покрытых пылью животного, парализующего страха.
Не отрывая взгляда от сероватого холма, от странной, словно резиновой поверхности острова, рыбаки все время кланялись – как будто умоляли о чем-то или просили прощения.
Это были мальдивцы явно не с туристического атолла: очень худые, с первобытными татуировками, зарубцевавшимися на впалых животах, с гривами грязных темных волос, заплетенных в косы. Аборигены из племени, которому удалось выжить на каком-то удаленном атолле в Индийском океане.
Дальше все произошло так быстро и неожиданно и настолько потрясло уцелевших жестокостью, что затмило в памяти аварию гидросамолета.
– Да твою ж! – выругалась Самоа. До лодок было метров пятнадцать. – Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.
И прыгнула в желтоватую воду прибоя. У ребят уже было время, чтобы оценить физическую форму мускулистой девушки. Эннио бросил красноречивый взгляд в сторону оставшихся.
– Ребята, надо плыть, – сказал он, скорчив придурковатую физиономию, как у комика в голливудском фильме, а потом нырнул дельфинчиком вслед за Самоа.
– Куда вы? Боже мой, куда, куда? Я плохо плаваю… – Дэни принялась бегать туда-сюда по крылу самолета, не зная, прыгать ей или оставаться на обломке.
Валентина по-прежнему всхлипывала, только теперь стала еще и взывать к своей матери.
Увидев, что Самоа и Эннио приближаются, рыбаки отчаянно замахали руками.
Держитесь от нас подальше. Не подходите.  Умберто не знал языка,
Ресси! Хураа нубаи Дириури! Ресси! Хураа нубаи! Дириури! 
но то, что они хотели сказать, понимал и так – по безумной жестикуляции охваченных паникой рыбаков.
Не вздумайте плыть сюда, не смейте! 
Тем временем Самоа, которую мощными гребками безуспешно пытался догнать Эннио, добралась до самого большого дхони, а Умберто почти что уговорил Валентину и Дэни прыгнуть в воду.
Вопли мальдивцев перешли в истерику. Самоа вцепилась в борт лодки, перелезла через него и схватила ближайшего рыбака за щиколотку.
Она довольно улыбалась. Получилось! Теперь они будут спасены!
Пытаясь вырваться, рыбак хотел пнуть Самоа, но плюхнулся назад на дно лодки, как тарантул. Умберто видел, как он изо всех сил махал руками и ногами. Самоа протянула к нему руку и еще раз попросила помощи на мальдивском:
– Ханйехун! Ханйехун!
Они убили ее копьями – грубо заточенными палками, которые лежали в лодках. Самоа даже не успела закричать.
Первое копье, брошенное старым рыбаком, пронзило правое плечо, острием зацепив ключицу. С его конца свисал кровавый кусок плоти, похожий на сердцевину яблока.
Умберто даже показалось, что он слышит хруст костей, но он приписал это воображению.
Да, все  это, должно быть, лишь плод воображения.
Откуда-то издалека до Умберто доносились вопли Дэни и Валентины – гул голосов, приглушенных океаном, белый шум старого сломанного радио.
Самоа издала какой-то булькающий звук, а потом подняла руку, словно пытаясь защититься, но тут же еще два копья вонзились в грудь и голову.
Одно застряло в теле, а второе прокололо левый глаз и вышло под затылком, над шеей. В кристально чистой воде расплылось алое пятно крови, похожее на блестящий красный лук.
Умберто чуть не стошнило, когда он увидел, с какой силой и каким безразличием рыбак вытаскивает копье из черепа Самоа. Так вынимают крючок изо рта пойманной форели. Потом ее сбросили за борт. По телу Самоа волной прошли предсмертные конвульсии, как будто она плыла на спине. Наконец все было кончено, и труп пошел ко дну.
Убив Самоа, рыбаки набросились на соплеменника, к которому она прикасалась. Нескольких сильных ударов плоской частью весел по кадыку, нанесенных с невообразимой яростью и жестокостью, – и он был мертв.
Дэни схватила Умберто за руку, но тот ее оттолкнул, ошалев от происходящего.
Не дотрагиваясь до трупа рыбака, его сбросили в воду, подцепив копьем и накинув на шею петлю. Голова у него болталась, как у дохлой курицы, которую собираются ощипывать.
Валентина упала в обморок прямо в пухлые руки Дэни, исчерканные грязными дорожками соли и слез.
Последнее, что Умберто помнил отчетливо, – это то, как Эннио плыл назад. Он никогда не видел, чтобы кто-то несся с такой скоростью – не человек, а настоящая торпеда. Рыбаки же, подняв копья к небу, уходили от острова, прокричав напоследок: «Ресси! Хураа нубаи Дириури!» Запомнил Умберто и облако в форме мультяшного толстячка, из-за которого все происходящее казалось еще более нереальным и уродливо-комическим.
Потом в сознании Умберто все потемнело, будто из фильма его жизни кто-то вырезал кусок пленки.
Когда он снова вернулся в реальность (в ту же, которая была несколько часов назад, или нет?), то обнаружил, что стоит в кругу с тремя оставшимися в живых, босиком на дряблой серо-бурой земле: они только что сошли на берег, и кто-то говорит, что у них семь бутылок воды, три банки сока, швейцарский складной нож, завалявшиеся на дне рюкзака бутерброды, несколько намокших книг, а прежде чем наступит ночь, нужно осмотреться.
Закат был ярким, как взрыв оранжевой краски. Тут и там виднелись выступающие из вод хрустального океана кораллы.
Смерть и страх искажали время – то ускоряя, то замедляя его бег по своему усмотрению.
Наступил вечер.
Они остались на острове.
Кое-как обследовать его удалось за пару часов: этого было достаточно, чтобы первое впечатление полностью подтвердилось. Негостеприимное место, безжизненная, бесплодная поверхность, внушающая страх.
Касаясь босыми ногами мягкой земли, Умберто чувствовал тревогу, тоску и уныние. Они, словно мелкие паразиты, ползали по нему, пытаясь отложить бледные, жирные личинки в его душе. А разум изо всех сил старался понять – что это за почва, в которой тонули ноги? Мох? Какие-то кораллы? Неизвестная геологическая порода?
Сложно было поверить, что где-то совсем недалеко от этого странного, бесформенного острова в райских уголках и пятизвездочных отелях, напичканных всевозможными удобствами, бурлит жизнь.
Сначала они гуськом обошли остров по периметру, следуя за Эннио и не проронив ни слова. Решили, что диаметр этого клочка суши не больше полутора километров. Потом отправились к склонам невысокого холма и перебрались через глубокий овраг цвета глины, на полметра заполненный стоячей зловонной солоноватой водой.
Ни животных, ни насекомых, ни растений. Только невысокие, какие-то странные, чужеродные кустарники. Они не нашли ничего съедобного или того, что могло бы как-то пригодиться, и не увидели ничего, что порадовало бы глаз. Очевидно, Бог – или кто там наверху – давным-давно забыл про этот Остров Ничего, как окрестила его Валентина.
– Давайте заберемся на вершину холма. Это недолго. Оттуда наверняка будет видно лучше, – предложила запыхавшаяся Дэни, с которой ручьями стекал пот. – Может, сигнальный костер разожжем?
– Как? Как ты собираешься разжечь этот костер, черт тебя дери? – Эннио уже не был так уверен, что их скоро спасут, а Валентина снова начала терзать щеки ногтями.
Тем временем солнце наполовину спряталось за горизонт, превратившись в золотой купол, и на остров легли длинные тени. Тогда уцелевшие молча поплелись обратно к крылу самолета, которое они, проклиная тяжесть и жару, еще днем вытащили на берег. Решение приняли единодушно, даже не обсуждая, – обменявшись испуганными взглядами и поспешными кивками. Оставшуюся часть острова и холм они осмотрят завтра. Никому не хотелось провести ночь в центре этого клочка земли, у подножия возвышенности или среди чахлых трехлистных кустиков, тут и там торчащих из земли, словно иголки. По всей видимости, это единственная растительность на острове, да и вообще единственное живое, что здесь есть. Таких кустов – темно-зеленых, чуть ли не угольно-черных, усеянных бледно-розовыми плодами, они никогда раньше не видели.
В тропическом небе, освещенном огненными отблесками заката, с закрученными штопором облаками, одна за другой открывали глаза звезды.
Многие из них, подумал Умберто, уже давно умерли, превратившись в скопления газа и мусора.
А мы? Мы уже умерли? 
Никому не хотелось спать на мягкой земле, поэтому они легли на обломок самолета, плечом к плечу. Женщины в центре, мужчины по бокам. И уставились на тонкую полоску света, стиснутую между небом и океаном.
Умберто пытался смотреть на пляшущие отблески заходящего солнца и ни о чем не думать. Да, такого заката он не видел никогда в жизни. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы нас начали искать.
Мы же итальянские туристы, максимум за пару дней… 
– Как думаете, почему ее убили? – Валентина, постаревшая за несколько часов на двадцать лет, обвела их взглядом.
– А видели, как они набросились на другого рыбака, до которого дотронулась Самоа? Почему? – воскликнула Дэни.
– Какое-то местное суеверие. Понятия не имею.
– Трудно сказать. Но, как только мы вернемся в Мале, в посольстве обо всем этом узнают, уж я позабочусь…
– Эннио, – одернул его Умберто, – давай думать о том, что происходит сейчас, а не о том, что будет. Сейчас мы на этом чертовом острове… Нужно установить норму еды и воды, мы ведь не знаем, сколько нам предстоит здесь просидеть, – Умберто принялся рыться в рюкзаке.
И достал оттуда намокшую книжку с загнутыми на многих страницах уголками. Оказалось, это карманный итальянско-мальдивский словарь Самоа. Кое-где чернила растеклись, но большинство слов все еще можно было прочитать.
– Что нам кричали рыбаки? – взволнованно спросил Умберто, вставая. – Самоа сказала, что они говорят о маленьком острове и повторяют слово «жить», помните? Ураа…
– Ураа… – подтвердил Эннио, хрустя пальцами. – Ресси ураа нубаи дириури. Или что-то похожее. Они сто раз повторили!
В лучах заходящего солнца Умберто принялся листать словарь. Нашел «ураа» – действительно значит «маленький остров». Быстро просмотрел остальные страницы и нашел перевод других слов.

Ресси  : призраки в мальдивском фольклоре .
Нубаи  : невезение .
Дириури  : жить .

Умберто поднял голову и увидел жуткую тень от холма, расплывшуюся по земле, как нефтяное пятно. Шмыгнул носом, стараясь скрыть волнение.
Остальные молча смотрели на него в ожидании.
– Ну что?
– Ничего. Я ничего не нашел, – ответил Умберто, убирая словарь в рюкзак. Снова уселся на обломок, а колени хрустнули, как сухие ветки. – Эх, сигаретку бы сейчас…
На Острове Ничего стало очень влажно и темно. Поднявшийся с океана туман вскоре закутал выживших в теплый липкий молочный кокон, приглушающий звуки.
– Давайте поедим и попробуем заснуть, – предложил Эннио, и только тогда Умберто понял, как устал за день.
У него обгорели плечи и спина. Сначала их жгло, потом он почувствовал озноб. Других солнце тоже не пощадило – красные лица были в пузырях. Туман светился мрачными размытыми красками.
Пропитавшиеся морской водой бутерброды есть было невозможно. Только Дэни все же взяла один и стала жевать, перепачкав весь подбородок. Когда ей сказали, что соленую воду пить не стоит, она и бровью не повела.
Каждому досталось по три глотка сока. Валентина в шутку сделала вид, что хочет выпить больше, чем договаривались, но Дэни озлобленно выхватила бутылку у нее из рук.
– Жирдяйка, – прошипела Валентина.
– Да пошла ты!
– Завтра вечером мы будем в безопасности, вот увидите, – с этими словами Эннио лег на спину и положил руки под голову – вылитый турист, который собирается провести ночь, наблюдая за звездами.
Но звезд больше не было – все окутал туман, от зноя закручивающийся завитками у них над головой.
Умберто вспоминал истории, которые читал в детстве, – о чудовищах, о жутких приключениях путешественников, потерпевших кораблекрушение и ставших каннибалами, – скучный фильм с Томом Хэнксом. Но вскоре, убаюканный приглушенными всхлипываниями Валентины, задремал.
Остальные тоже уснули, и во время чуткого, беспокойного сна у них подрагивали веки и мышцы.
И тогда из темноты выбрались сны острова, чтобы навестить чужаков.

* * *

Самоа, с пробитым мальдивцами черепом, вставила два пальца в рану на плече и двигает ими вверх-вниз, между разорванными мышцами, вверх-вниз, легкими фрикциями двигает кости, будто мастурбирует в ране, заполненной морскими личинками; язык высунут, на лице маска агонии и желания, а в глубине мертвых глаз – межзвездная пустота и потухшие галактики.
Кости исполинских размеров на морском дне, усыпанном изуродованными кораллами, в которых спариваются и поедают друг друга рыбы и твари немыслимых размеров.
Словно в бреду вальсируют китообразные божества, пробудившиеся ото сна в могилах из раковин и костей, кружатся в танце черепахи-планеты, вернувшиеся к жизни, чтобы утолить голод и заполнить бездонную пустоту.
В вонючем панталассовом бульоне зияют катаракты тьмы, континенты со скрежетом сталкиваются друг с другом и взрываются лавой, серой и паром.
Половые органы размером с китов пульсируют и фонтанируют гирляндами сперматозоидов-планктона, моря, чтобы очиститься, всасывают вязкую жидкость, ультразвук чертит знаки вечных символов водорослями и космической пылью.
Половые железы-скалы покрыты пленкой слизи, инопланетные яйца спрятаны в расщелинах Времени.
Пиявки с кожей из космоса и материи.
Войны.
Эпохи.
Мгновения.
Гомункулы-микробы, швыряющие с утлых лодчонок тысячи костяных гарпунов в хребты, покрытые городками, улицами, башнями, замками, возведенными, чтобы бросить вызов небесному своду.
А потом падение.
А потом снова сон.
Новое пробуждение.
Новая любовь, новые цивилизации, новые конфликты. Новые поколения, новые смерти.
Циклы.
Болезни.
Исцеления.
Вопли микробов.
Ресси Ураа Нубаи Дириури! 
Значимость пустоты.
Никчемность тщеславия.
Возвращение всего сущего, до самого последнего атома, к первобытной рвоте, исторгаемой вселенной.
Двадцать восемь, идиот! Бууум, придурок! 
Фрррррр! Фррррр! 

* * *

Умберто очнулся, задыхаясь, не чувствуя своего тела, совершенно без сил. Вата тумана окутала его с головы до ног. Парализованный ужасом от кошмарных видений, прилипших к нейронам где-то на подкорке мозга, он не мог пошевелиться и только слышал вздох гигантского существа
Фррррр! Фрррр! 
который отдавался внизу живота.
Он на самом деле это слышит? Или ему снится? Откуда этот звук?
Странное шипение, хрип неизлечимо больного, дыхание какого-то зверя, затаившегося в сырой норе… Умберто решил, что это просто ветер, шелестящий трехлистными кустами.
Вдруг он ощутил невероятно сильную эрекцию, упирающийся в штаны член, и вздрогнул, почувствовав, что на бедрах засохла корочка ночной поллюции.
Проснулись и остальные, и тоже лежали молча и неподвижно, как статуи, глядя в полумрак широко раскрытыми глазами. Валентина бормотала что-то неразборчивое: «Блах агуат форс».
Начавшийся рассвет окрасил туман лазурью. Над миром страха и мглы, в котором затерялись четверо оставшихся в живых, по-прежнему разносился низкий гул, оказавшийся саундтреком к их трагедии.
Фррррр! Фррррр! 
– Что это? Что это такое, ребята? Я хочу пить, – хриплым, болезненным голосом нарушила молчание Дэни. В этом тумане она казалась еще толще, чем была, – настоящий двуногий бегемот. – Это ветер? Мне такое снилось… какой-то бред. Кошмары. Мои руки и…
– Мне тоже. Но, наверное, в этом нет ничего странного, ведь вчера много всего случилось… – Умберто проговорил это так, будто убеждал самого себя. Порывы ветра били по щекам, обломок крыла противно вибрировал.
Слава богу, туман очень плотный. Хоть член и испачкан засохшей спермой, по крайней мере, не видно, что он стоит. Умберто поднялся, а за ним и Эннио. На фоне окружающей серости копна его волос напоминала куст, искалеченный бурей.
– Мне тоже снилось что-то странное, – выдохнул сицилиец, а потом тихо-тихо, словно стыдясь, стал рассказывать без всякого выражения. – Мне приснилось, что нас спасли, и я вернулся домой, но в аэропорту, когда увидел друзей и семью, я вдруг понял, что мертв, мертв! Будто это я – но в то же время и не я . У вас когда-нибудь было такое? У меня внутри пусто, я как марионетка… которой кто-то управляет. Мама посмотрела на меня с ужасом и убежала, а папа начал чертыхаться… И все, все вытаращили глаза и бросились врассыпную, как будто увидели дьявола. У ограждения стоял полицейский, и я спросил у него, что случилось, а этот дурак начал смеяться, дурак, представляете… а потом достал пистолет, и я подумал, что он хочет убить меня, чтобы перестать смеяться, а вместо этого он вставил ствол в рот и, хохоча, нажал на курок…
– Эннио, хватит, хватит, пожалуйста, – пробормотала Валентина; впалые щеки и спутанные сырые волосы превратили ее в старуху. Ей тоже приснился кошмар, об этом можно было догадаться по изумленному, зачарованному взгляду, все еще блуждающему где-то в другой реальности.
Но Эннио продолжал говорить, словно не слыша ее, – медленно, уставившись невидящими глазами в океан. С ним что-то происходило. С ним явно что-то происходило. Рассвет наконец-то окончательно победил туман, и Умберто заметил, что у Эннио дергаются веки, а сам он качается, как лунатик.
– Полицейский выстрелил себе в нёбо и рухнул на пол, как мешок с тряпьем, а через секунду я вдруг увидел себя со стороны – с потолка, как будто стал его частью. На голове у меня лежала медуза – огромная, больше воздушного шара. Но это была не обычная медуза из фильмов о природе, а древняя, первобытная. Она говорила со мной, лизала мой мозжечок, и мне было больно и хорошо одновременно, и шептала мне, что не все острова – это острова, и не все медузы – это медузы, и не все, что мы видим, на самом деле является тем, что мы видим. Вы меня слушаете, да? Эта медуза высасывала мой мозг через дырку в черепе, а когда высосала все, у меня в голове осталась только пустота, и эта гнилая пустота взорвалась на тысячу осколков, бум, и заполнила весь аэропорт и… там были еще какие-то существа , я плохо помню… Наверное, сирены. Да, точно. И Самоа. Боже мой, ведь Самоа убили мальдивцы. Сирены и спруты. И всякие твари… Да, огромные, размером с дом. С остров.
Услышав, что всегда прагматичный Эннио говорит такое, Умберто вздрогнул. Положил руку ему на плечо. Потряс.
– Эй, ты в порядке? Эннио?
Сицилиец моргнул, вздрогнул, а потом с изумлением уставился на остальных.
– Что случилось?
– Ты спал стоя. Говорил странные вещи. Все в порядке?
– Ну да. Вроде бы.
В утренних лучах тропического солнца туман начал рассеиваться и стало жарко. Видимость значительно улучшилась.
Умберто повернулся к Валентине. Настоящая дикарка. Тридцатилетняя девушка со спутанными волосами, грязными ногтями и в разорванной майке, открыв рот, с изумлением и отвращением смотрела на Дэни. На опухшие ото сна веки и двойной подбородок в подтеках слюны. На то, как Дэни весело разглядывает собственное предплечье.
Точнее, кость предплечья. На локтевой и лучевой костях осталось лишь несколько кусков плоти и мышц, с отчетливо видневшимися полукруглыми следами укусов.
– Я хотела есть. Очень сильно. И пить. Я умираю от жажды, – затараторила Дэни, оправдываясь, как девочка, которую поймали на краже варенья. А потом издала чудовищный вопль и всем своим весом рухнула на крыло.
– Что за херня?!
Один прыжок, и Умберто очутился рядом с Дэни. Ему показалось, что в воде, в паре метров от берега, плещется какая-то масса – как раз в том месте, где над океаном нависают оставшиеся облака тумана, похожие на клочки грязной ваты. Неужели прошло меньше суток, как их самолет разбился? А кажется, целая вечность.
– Дэни! Дэни! Что случилось, черт возьми?
– Я очень хотела есть. Очень. В животе было совсем пусто, – глаза у нее закатились, и Умберто с ужасом увидел, что рот и зубы Дэни все в крови. Между резцами застряли ошметки кожи и жира.
Она обглодала  собственную руку до костей. И Умберто не сомневался, что это случилось, пока она спала. 
Во сне.
– Валентина! Дай полотенце! Дай что-нибудь, надо ее перевязать!
Он смотрел, как Валентина, потрясенная, словно в трансе, дрожащими руками роется в рюкзаке. Наконец, она протянула ему парео.
– Дэни, нельзя сдаваться. Ничего страшного не случилось, – соврал он. – Подержите ее. Надо… перевязать рану.
Когда он был бойскаутом, их учили накладывать повязки на небольшие ранки и царапины. Но никогда в жизни ему не доводилось видеть рану такого размера, видеть голые кости, порванные сухожилия, мышцы со следами укусов. Даже обработать ее было нечем – только если обмыть водой да прикрыть грязным парео. Он сделал все, что мог, то есть почти ничего. Спрашивал себя, как быстро начнется заражение и сколько крови потеряла Дэни в состоянии шока, пока кричала целую минуту в руках Эннио и Валентины, пока бормотала извинения и что-то непонятное о «кишках острова». До того, как потеряла сознание.
Умберто потрогал ее лоб, приложил ухо к внушительной груди. Сердцебиение было совсем слабым. Поднял взгляд и встретился глазами с перепуганными Эннио и Валентиной.
– Не знаю… выживет ли она, – пробормотал он.
– Что происходит? Скажи мне, что мы все еще спим, – попросил Эннио.
Но Умберто нечего было ответить. К его ладоням, испачканным теплой кровью Дэни, прилипли кусочки мяса. Навязчивые кошмары спутали все мысли. Теперь туман поднялся совсем высоко, не имея больше сил прятать синеву неба и волн, и стало видно, как из воды, словно из арки подводного храма, выходит больное солнце.
Умберто добрел до кромки океана, и его желудок исторг горький поток желчи и отчаяния. У берега, казавшегося резиновым, поднимались брызги соленой пены, а черные водовороты рассеивали рвоту по воде.
Ветер высушил слезы, но когда Умберто увидел длинный след пены, бурлящей у побережья, как у борта корабля, он понял, что это вовсе не ветер гонит волны на проклятый атолл, на котором они оказались.
– Мы двигаемся! – заорал он. – Черт подери, эта сволочь  шевелится!
Эннио и Валентина у него за спиной вглядывались в волны, поднимавшиеся у берегов все выше и выше.
Фрррр! Фрррр! 
Откуда-то глубоко из-под земли доносилась странная вибрация, словно исполинский двигатель начал работать после долгого простоя.
– Валентина, останься с Дэни, – попросил Умберто, а потом посмотрел на Эннио. – Пойдем. Надо посмотреть, что там, на гребаном холме.

* * *

Это оказалось сложнее, чем они думали. Холм действительно был невысоким, с уступами на склонах, но совершенно гладким, мягким и скользким, в соленых разводах, что очень сильно затрудняло подъем.
Они соскальзывали, падали, поднимались на несколько десятков метров и снова падали, как мешки с картошкой, но вставали снова и снова, поддерживая друг друга. Умберто был уверен, что им вообще не удалось бы вскарабкаться наверх, если бы не прочно сидевшие в земле редкие кустики, за которые можно цепляться.
Пройдя половину пути, парни остановились на каком-то выступе перцового цвета, чтобы перевести дух.
– Я вообще перестал понимать, что происходит, – растерянно произнес Эннио. На осунувшемся лице резко выделялись скулы и глаза. – Недавно смотрел документалку о плавучем острове, который нашли в Новой Зеландии. Из пемзы лавового происхождения. Он плыл по течению, а через несколько дней затонул. Что думаешь? Может, мы на таком острове?
– Не знаю, – пробормотал Умберто, стараясь не смотреть, как волны плещутся у берегов. С возвышенности было еще лучше заметно, как двигается остров. Судя по положению солнца, на юг.
Движение казалось Умберто осознанным , да еще это непрекращающееся фррр, фррр, фрррр … Будто дыхание. Дыхание какого-то живого  существа.
Вдруг в голове его промелькнуло детское воспоминание. И он решил рассказать Эннио.
– А может, мы высадились на Заратане.
– Зара-чем ?
– На Заратане. Ты в детстве приключения Синдбада-морехода читал?
– Нет. Что за фигню ты несешь?
– Ну… Заратан – это живой  остров, про него написано в нескольких старых сказках и даже в средневековых справочниках по зоологии. Это – спина кита или огромной черепахи, которым тысяча лет. Если кит или черепаха долго не уходят под воду, то на спине могут вырасти всякие растения, трава и даже поселиться маленькие животные. Иногда моряки принимали ее за настоящий остров и высаживались на него. Так, например, сделали Синдбад и его матросы, которые плыли по Индийскому океану, как и мы…
Сицилиец расхохотался и с таким исступлением начал чесать бороду, что стал похож на наркомана.
– Чушь какая-то. Не думаешь же ты, что…
– Нет. Да и вообще. Я не знаю, что думать. Но слышишь этот шум? Это точно не ветер, похоже на дыхание. Идет откуда-то снизу . И земля здесь какая-то странная. Как будто… кожа, жесткая и толстая кожа. И ты не можешь отрицать, что мы двигаемся.
– То есть ты всерьез думаешь, что мы стоим на спине Зара-что-то-там ?
– Да нет. Но, может, это и правда какое-то животное, китообразное или… Не знаю, зачем я все это говорю.
– Старик, да ты совсем помешался.
– Может быть. Но вспомни, как вели себя мальдивские рыбаки. Самоа дотронулась до острова, а потом до одного из них, и они убили обоих. А знаешь, что они говорили? Я вчера ничего не сказал, чтобы не напугать девчонок.
– Ну.
– Духи моря, остров, несчастье, жить. Может быть, они пытались сказать, что этот остров живой! Про́клятая…
– Если ты ждешь, что я поверю во весь этот бред, то ты ошибаешься.
– Я ничего не жду, Эннио. Мне вообще все равно, окажись мы хоть на Сатурне. Я просто хочу вернуться домой.
– Я тоже. Пойдем, – Эннио смахнул пот со лба, сплюнул и стал взбираться по склону. Посмеиваясь. Через несколько шагов остановился и посмотрел на Умберто с мрачной иронией.
– И чем же кончается история Синдбада?
– Не помню. Вроде как остров-кит погружается в воду, и все тонут. Все, кроме Синдбада, – ответил Умберто, а потом замер, наморщив лоб. Снял рюкзак, встал поустойчивее на полусогнутых ногах, чтобы не съехать вниз.
– Что ты делаешь?
– Хочу кое-что попробовать. Это только сейчас мне в голову пришло.
Он достал из нагрудного кармана швейцарский складной нож Invicta , который они нашли в воде вместе с другими вещами. И вдруг почувствовал волнение, будто в его ничем не примечательной в течение тридцати восьми лет жизни должно произойти что-то из ряда вон выходящее.
Может, он жил не зря. Может, вся его жизнь нужна была, чтобы столкнуться с существованием немыслимого.
Умберто встал на колени, вытащил клинок и резким движением вонзил его в сероватую землю. В глубине разрез был темным, почти черным, как мякоть под рассеченной кожурой. Умберто воткнул лезвие поглубже и вытащил из земли дряблые влажные ошметки, похожие на губку.
Сначала ничего не произошло. Потом Эннио издал стон отвращения, и Умберто поспешил отойти от получившейся щели. С краев потекло вязкое зеленое вещество, напоминавшее смолу. В нос ударил запах тухлой рыбы.
Они пошли дальше, не говоря ни слова, то и дело поглядывая на усеченную вершину холма. Только Эннио с чувством выругался на родном диалекте.
Тут Умберто увидел Валентину, которая медленно, шаг за шагом, цепляясь за кустики, поднималась вслед за ними по склону.
Они решили подождать ее и стали вспоминать, что ждет их дома, что им было бы жалко потерять. Оказалось, не так уж и много. Друг друга они особо не слушали. Слова тонули в шуме. Они говорили только для того, чтобы не думать о пульсирующем хрипе, выходившем из-под земли.
Когда Валентина добралась до них, у нее уже не хватило сил объяснить, почему она пошла следом. Но это было и не нужно. Они и так поняли, что выжить Дэни не удалось.

* * *

Валентину вместе с рюкзаками пришлось оставить на уступе. Она едва держалась на ногах и вряд ли смогла бы пойти дальше.
Еще через полчаса парни добрались до вершины. Чем ближе они подходили, тем более приторным становился и без того тошнотворный сладковатый запах.
Они подошли к краю обрыва, неровному, черному, покрытому синеватыми пятнами, похожими на лопнувшие капилляры. И увидели перед собой кратер диаметром метров пятьдесят.
– Видишь? Это просто остров вулканического происхождения, – сказал Эннио, ложась на живот и цепляясь за края кратера костлявыми пальцами, чтобы посмотреть вниз.
– Осторожнее.
Умберто стоял у него за спиной, стараясь не обращать внимания на безжалостно припекающее солнце. Отхлебнул воды из бутылки, которую они захватили с собой, и уставился на сицилийца, вытянувшего голову над кратером.
– Что там?
Тишина.
– Эннио?
Умберто на локтях подполз к нему и лег на живот. Так вибрация острова чувствовалась особенно сильно и отдавалась в груди. Эннио, не моргая, смотрел вниз. И шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но не издавал ни звука.
Умберто подтянулся еще немного, ухватился за край кратера и приподнялся.
Охнул.
Он был готов увидеть все что угодно, но только не это. Захотел отползти, но не смог.
Это было великолепно.
Невероятно, потрясающе.
На секунду он вспомнил Валентину, Дэни и всех, кто умер: как жаль, что их здесь нет, что они не могут увидеть это своими глазами!
Бездна. 
Живая, голодная, волнующая.
Ну конечно! Они чувствовали  ее и раньше, подсознательно, в вялом течении жизни, в тот миг, когда гидросамолет потерял высоту. В кошмарах. Ночами, когда захлестывало отчаяние. С того момента, когда пришли в этот мир.
Умберто попытался подобрать слова, чтобы описать увиденное у себя в голове, но сознание затуманилось. Сколько же сотен лет этому живому острову, на который они попали совершенно случайно? В его природе он больше не сомневался. Сколько сотен лет бьется это сердце, бурлит эта бездна и куда она ведет?
Фррр! Фрррр! Фрррр! 
Кишка безжалостной бездонной тьмы с бордовыми стенками, покрытыми слизью и перепонками: рот-кишечник-глаз-дыхательное отверстие-волосок-нейрон-сфинктер, клыки и когти, кости и призраки, кошмарное и божественное, бездна, которая вбирала в себя и переваривала всю историю мира.
Вглядываясь в недра острова, в ту пропасть, где смешались самые низменные человеческие инстинкты, призраки и истории забытых эпох, Умберто Барбьери испытал какое-то экстатическое восхищение: в ней, в этой бездне, было что-то истинное. Откровение пустоты, ощущаемой каждым разумным существом, вакуум  между звездами и галактиками, между Богом и людьми, между Добром и Злом. Пустота, которая является частью каждого существа  и которая связывает их, связывает каждую молекулу и атом как паутина, пустота, без которой материя, мечты и вселенные не могли бы существовать и развиваться, пустота, необходимая  для жизни, смерти, возрождения.
Остров Ничего. Остров Всего. Нет, он совсем не похож на зверя, которого встретил Синдбад-мореход или описал Плиний Старший.
Нет, черт возьми, нет. 
Заратан видел сны, и они видели сны вместе с ним, касались его нечестивого сердца, ловили едва уловимое сердцебиение.
И во всех это отзывалось по-разному.
Умберто вспомнил о Дэни, съевшей во сне собственную руку, о кошмаре про аэропорт, который приснился Эннио, о собственных страшных видениях, возбудивших и заставивших кончить во сне.
Каждый заполняет пустоту по-своему , размышлял он.
Сотрясаясь в рыданиях, Умберто поднес руку к глазам. Он плохо видел. Веки слипались, как после долгого нездорового сна. Умберто отвел взгляд от разумной бездны и посмотрел на кончики пальцев. Алые. Он плакал кровью, и эти слезы упали в чрево острова. Бездна, казалось, сморщилась, приветствуя его и выражая одобрение.
А Эннио все еще смотрел вниз, вцепившись в край кратера с такой силой, что костяшки пальцев совсем побелели. Умберто хотел окликнуть его, но изо рта вырвалось лишь какое-то карканье. Сицилиец не обернулся, словно не замечая, что Умберто рядом. Он завороженно смотрел в бездну, кричал и дико хохотал, как полоумная старуха, с которой плохо обращаются в доме престарелых, как убийца, выполняющий свою безжалостную работу, как отец, которому приснилось, что его сын гибнет на бессмысленной войне.
Созерцание бездны для него обернулось безумием.
– Заратан-тан-тан! – распевал он как ребенок. Потом оттолкнулся ногами и навис над пропастью всем телом. Изведенный судорогами, дрожащий, словно живущий собственной жизнью язык свисал изо рта, как толстый бифштекс.
Эннио поднес ко рту мускулистую руку, сжал в кулак и схватил ее другой. Подвигал кулаком вверх-вниз, а потом резко дернул. Раздался звук, будто хозяйка привычным движением рвет тряпку, в горле захлюпало, с обожженных солнцем губ на мертвые сосочки закапала кровь.
Ужас и ликование слились воедино, стирая грань между разверзшимися преисподними.
Заратан забормотал. Из зараженной бездны вылетел вихрь пара, несущий запах смерти, морских кладбищ и инфекций.
Эннио вырвало кровью, и он швырнул в пропасть собственный язык, – подношение Богу Ничего. А потом встал на ноги и прыгнул туда сам, улыбаясь окровавленным ртом.
Изумленный Умберто уставился на летящее вниз тело, бившиеся о стенки кишки, которые теперь были покрыты стеблями, глазами, шипами и нарывами.
ФРРРР! ФРРРР! 
Остров-левиафан приподнялся, а затем рухнул в воду, и грохот океана, разбитого титанической массой, стал похоронным маршем для кудрявого парня, сгинувшего в недрах Бездны.
Умберто больше не хотелось возвращаться домой. А хотелось остаться здесь. Навсегда.
Вдруг он почувствовал – за спиной кто-то стоит. Даже не оборачиваясь, понял, что это Валентина. И что она тоже смотрит вниз, зачарованная и уничтоженная этим зрелищем.
Кровь, лившаяся из глаз, туманила взгляд, но кое-что Умберто еще видел .
Задыхаясь, он опустился на четвереньки, а потом снова поднялся и почувствовал, как Валентина взяла его за руку. Несколько часов они стояли, покачиваясь на краю Пропасти вместе с Заратаном, как двое молодоженов в шторм на палубе круизного лайнера.
Когда пришла ночь, Валентина пошарила в кармане шорт, пробормотала
– Ресси Ураа Нубаи Дириури! Тридцать восемь, идиот! Бум, придурок! 
и перерезала себе горло швейцарским ножом, распиливая сонную артерию сантиметр за сантиметром, словно нарезая кабачок. Потом на фоне ночного неба, лишенного звезд, ее силуэт качнулся и, как труп жертвенной девы из старых фильмов ужасов, рухнул в бездонную тьму.
По острову растекались серебристые лучи пористой луны.
Умберто ждал, ждал и ждал, дыша вместе с Заратаном.
Фррр! Фррр! ФРРРРР! 
Ему казалось, он ждет с тех самых пор, как выбрался из материнского чрева.
Рев океана нарастал, превращаясь в бурю стонов и пены.
Они плыли все быстрее.
Плыли по морю своего одиночества.
Сбросив одежду, Умберто стоял на ветру голышом, а потом на несколько шагов отошел от края кратера.
Разбежался, прихрамывая, и прыгнул вниз, размахивая руками и ногами.
Безумный вихрь закрутил в полете его тело.
Насытившись, Тварь-кариатида быстро и беспечно двигалась ко льдам Антарктиды, за колонны непознанного, преодолевая бренные буйки неизвестного; а когда погружалась в воду, возвращаясь в своих мечтах к бесконечности, из которой появилась, Умберто Барбьери с диким воплем все еще летел в Бездну.

Молочная кислота

Было пять тридцать вечера.
Вечера пятницы.
Серджио Бандини зашел домой, положил сумку с ноутбуком на диван и просвистел какой-то легкомысленный мотив.
Конец рабочей недели. Он немного устал, но в целом все идет отлично. Завтра ему тридцать два. А сегодня – вкусный праздничный ужин дома у родителей , подумал он, вынимая из заднего кармана джинсов мобильник.
Не переставая насвистывать, Серджио открыл список контактов и нажал на имя Кьяра. Три гудка – и раздался голос подруги.
– Привет! Ты уже дома?
– Привет, да, только что приехал. Как у тебя дела? Еще в офисе? – спросил Серджио, подходя к окну и окидывая взглядом улицу Мучеников свободы, очертания колокольни, небо над городком Орласко, уже слегка потускневшее в легких сумерках.
– Да, но скоро выхожу. Слушай, давай увидимся уже у твоих родителей? Я тогда прямо из офиса поеду к ним, домой заходить не буду, а то доберусь совсем поздно. А подарок у меня с собой, так что жди, подарю сегодня вечером.
– Да-да, встретимся у моих родителей, – смеясь прервал он Кьяру. – Отлично. – Она любила поболтать. – Слушай, раз уж сегодня мы ужинаем у папы с мамой, я схожу на пробежку. Ненадолго, пробегу километров пять-шесть и назад. Чтобы совесть не мучила из-за обжорства.
Кьяра залилась звонким, кристально чистым смехом.
– Да ладно, у тебя же завтра день рождения, хоть иногда можно дать себе поблажку…
– Да, но мне сегодня прямо хочется, ты же знаешь, для меня это разрядка. Очень расслабляет.
– Знаю, знаю, это как наркотик и все такое, – хмыкнула Кьяра, и он передразнил ее, как умеют только влюбленные.
– Ладно, детка, я пойду, а то времени мало. Пробежка, потом быстро в душ, и в семь с небольшим встречаемся у родителей, окей?
– Давай, до встречи. Надеюсь, твоя мама приготовит тирамису.
– Разумеется! Пока.
– Серджио…
– Что?
– Я люблю тебя.
– Я… тоже – ответ прозвучал не так уверенно, как ему бы хотелось. Эти три простые слова Кьяра говорила редко. И каждый раз заставала его врасплох. Но они чертовски поднимали ему настроение.
Раздался щелчок сброшенного звонка. Серджио положил телефон на диван, рядом с ноутбуком, еще раз глянул в окно гостиной, пытаясь вспомнить мотив, который насвистывал несколько минут назад, и пошел переодеваться.
Стояла середина октября, но днем все еще было тепло. Можно ходить в шортах и легкой толстовке с капюшоном. Солнце сядет не раньше семи, вечером нехолодно и довольно светло. Он как раз успеет на небольшую пробежку.
Серджио снял костюм, натянул шорты, футболку и выцветшую толстовку Miami Dolphins . Взял Mp3-плеер и часы с GPS-трекером, чтобы отслеживать количество километров и среднюю скорость. Все, он готов. Надел кроссовки и пошел в ванную чистить зубы. Как всегда перед пробежкой. Своего рода ритуал.
Бе́гом он начал заниматься пару лет назад, когда, поднимаясь в квартиру, стал чувствовать одышку и желание откашляться. При том, что жил на первом этаже.
Он действительно набрал многовато лишних килограммов, и неудивительно – Серджио всегда был любителем покушать и пропустить пару стаканчиков, а сидячая работа и лень довершили дело.
Да, спортивным меня не назовешь , ухмыльнулся он, застегивая часы на запястье.
Его первая пробежка обернулась большим разочарованием.
Надев кроссовки на слишком тонкой подошве, он побежал по округе. Километры грунтовых дорог, прорезающих кукурузные поля, запыленные и заросшие травой колеи от гусениц тракторов, тропинки, ведущие к ручьям и оросительным каналам, почти культовые места для всех влюбленных парочек из Орласко и окрестностей, где они могли хоть как-то уединиться. В этом тихом городке он жил уже два года, но ни разу не выходил за его окраины. А тут перед ним открылся другой мир.
Где-то через километр в правом боку закололо, хотя бежал Серджио не так уж быстро, но он не стал сбавлять темп, решив, что боль пройдет. Еще через полкилометра резь в боку сменилась пульсирующей болью в груди. Весь мокрый от пота, он остановился.
Обратно Серджио поплелся, едва переставляя ноги, запрокинув голову назад и жадно глотая воздух широко открытым ртом; руки безвольно болтались вдоль тела. Немного отдышавшись, он отругал себя на чем свет стоит – как можно сдаться так легко, надо было потерпеть, боль бы прошла. Домой вернулся понурый и расстроенный.
Когда он рассказал обо всем Кьяре, то шутя, то разыгрывая драму, она хохотала до слез.
Серджио от своего не отступился. Продолжал бегать, спрашивал совета у друзей, читал статьи на эту тему в интернете, покупал подходящую одежду – нормальную обувь, комплект футболок из дышащей ткани, шорты и длинные брюки для тренировок зимой, смарт-часы. Он бегал по крайней мере три раза в неделю, после восьми часов работы в офисе, и постепенно обнаружил, что улучшить время и физическую выносливость можно только тренируясь регулярно.
Шаг за шагом, не нужно никуда торопиться , сказал он себе и постепенно вошел во вкус.
Потом, в один прекрасный день, после двух месяцев тренировок, ему удалось пробежать десять километров меньше чем за час. Может, это и глупо, но Серджио чуть не расплакался от радости. Все-таки для него это было определенное достижение.
Серджио стал тренироваться усерднее. Сбросил почти десять килограммов, наконец-то почувствовал себя подтянутым, в форме, и теперь готовился к своему первому полумарафону. Его ждал двадцать один километр страданий, пота и проклятий, но лучше пока об этом не думать. Впереди еще два месяца тренировок.
Он захватил ключи со столика в гостиной и спустился по лестнице, на ходу надевая наушники. Выйдя на улицу, остановился и посмотрел вдаль. На горизонте возвышались величественные Альпы, отбрасывая острые тени на городок на равнине. Из-за вершины Монте-Визо показались потрепанные пушистые сероватые облака. Солнечные лучи обвели их контуры яркой линией.
Серджио не спеша добрался до места, откуда обычно начинал пробежку (асфальтированная дорожка, которая через пару сотен метров переходила в извилистую грунтовую) и несколько минут посвятил растяжке.
Потом бросил взгляд на возвышающуюся над головой колокольню из красных кирпичей, покрытых мхом и голубиным пометом.
Нажал на кнопку, запуская секундомер часов, два раза подпрыгнул на месте и побежал.
Первую сотню метров его сопровождали цапли.

* * *

За десять минут Серджио преодолел всего полтора километра. Намного хуже, чем обычно.
Видимо, он не в форме. Ноги жесткие, одышка, боль в икрах. Что ж, бывает. Возможно, именно эта непредсказуемость и нравилась ему в беге больше всего. Можно выйти на тренировку полным сил и энергии, как будто тебе снова двадцать, и показать отвратительное время, или установить личный рекорд, хотя перед началом пробежки чувствуешь себя развалюхой. Результат зависит от множества факторов. Питание, сон, стресс. Не сказать, что Серджио слишком обо всем этом заботился. Все же он был любителем и не запрещал себе удовольствия в виде сытного ужина, вина и пары сигарет.
Серджио немного прибавил темп и бросил рассеянный взгляд на тополя, мимо которых пробегал. Их шевелюры из листьев и веток отбрасывали усталые тени на красноватую глинистую землю. Вдалеке виднелись едва различимые темные силуэты старых деревенских домов, где ютились те немногие жители Орласко, которые по-прежнему работали на земле.
В наушниках зазвучала старая песня группы «Rage Against the Machine». Названия он не помнил, но подзаряжала она отлично. По лбу, по соскам и по спине потек липкий пот. Порыв ветра капризно прошуршал в зарослях кукурузы и пронесся по дорожке, ударив Серджио по мокрому лицу. Он сбросил темп.
Бегал он всегда по одному и тому же маршруту. Почти идеальному кольцу, которое начиналось у колокольни и заканчивалось у плотины старого оросительного канала, в нескольких сотнях метров от дома. Серджио повернул направо и краем глаза увидел массивный силуэт колокольни, которая только что была у него за спиной. Во время первых тренировок, когда он еще плохо знал дорогу и мог заблудиться в лабиринте узких проселочных дорожек, этот ориентир сослужил ему неоценимую службу.
Он посмотрел на часы. Три километра за семнадцать минут и двенадцать секунд. Еще минут двадцать или даже меньше, и он будет дома, стоять под горячим душем.
Давай же. Шевелись! Слабо тебе, что ли? Если не выбежишь километр из пяти тридцати, никакой ты не мужик,  сердито проворчал он. Серджио всегда подгонял себя так – а-ля мачо, хоть со стороны, наверное, звучало забавно. Обычно работало.
Но не в тот вечер.
Серджио почти добежал до места, где дорога поворачивала обратно, когда заметил тропку, вьющуюся по огромному зеленому лугу, на котором фермеры, видимо, пасли овец. Наверняка она была здесь и раньше, просто он не обращал внимания. Всегда бегал по привычной дороге, шедшей параллельно и маячившей в ста метрах впереди, в песчаной пыли, освещенной солнцем, лучи которого уже касались горных вершин. Скорей всего, эта, неприметная, тоже вела к небольшой плотине, где заканчивался маршрут.
Сам не зная почему, Серджио, отдуваясь, рванул по тропинке. Он устал и, наверное, надеялся, что она короче, а значит, быстрее приведет его домой. Поможет срезать путь.
Плеер включил «Run Like Hell» группы «Pink Floyd».
Он подумал о Кьяре и родителях, которые ждали его на праздничный ужин, и представил, как мать, с собранными на затылке волосами, накрывает на стол, красивая и немного грустная.
Серджио вытер лоб тыльной стороной ладони и пробежал триста метров, с силой выбрасывая бедра вперед. Тропинка была чуть шире, чем оставленный трактором след, вся в ямах и кучках щебня. Он бежал посередине, по зеленой полоске каких-то злаков, сорняков и завядших цветочков львиного зева. Через пятьсот-шестьсот метров, подумал Серджио, он выберется на главную дорогу.
Сплюнув в траву беловатый комок слюны, Серджио стал разглядывать тощие деревца, растущие по краям дороги. Буки. Чем дальше он бежал, тем гуще становились раздетые осенью заросли. Деревья, словно бездомные скитальцы, с мольбой протягивали к нему свои ветви. Чтобы увернуться от них, Серджио несколько раз переходил с одной стороны дороги на другую. Потом постарался ускориться. Если верить смарт-часам, в среднем он пробегал километр примерно за пять минут двадцать секунд. Хорошо.
Оторвав взгляд от циферблата, Серджио посмотрел направо. Вдалеке виднелись дубы, темно-зеленые верхушки которых решительно пригнул ветер. Их кроны напоминали огромные засохшие шарики сахарной ваты. Деревья качались над старым домом с провисшей местами кровлей; возраст и непогода оставили на черепице отчетливые следы. Вид дома нагонял тоску. Нет, он не выглядел зловещим – скорее заброшенным, а запустением веяло от всего пейзажа, от того, как солнце освещает его своими лучами, от теней, отбрасываемых постройками.
Серджио задумался: Я никогда раньше не замечал этих деревьев. Да и этого дома тоже. 
Стараясь бежать быстрее, он удлинил шаг. Осенний ветерок, еще несколько минут назад приятно обдувавший потное лицо, стал промозглым и холодным. Тучи начали перебираться через Альпы, как армия пепельно-серых неуловимых воинов, пряча острый пик Монте-Визо и часть солнца, которому, однако, пока хватало сил, чтобы освещать равнину.
Еще один километр, – и я дома, подумал Серджио, и начал финишный спурт.
Пот липкой патиной покрывал спину и бедра, капли с груди стекали в пупок.
– Ну же, поднажми, – сквозь зубы процедил Серджио, пытаясь восстановить дыхание.
Заросли сгустились, а деревья, сплетаясь длинными, изогнутыми ветками, образовали темный, сырой коридор. Но через несколько метров стволы вдруг стали тоньше, и последние лучи заходящего солнца смогли просочиться сквозь кривые ветки. На какой-то миг Серджио ослепил резкий переход от тени к свету, и он зажмурился, прежде чем смог снова увидеть, куда ставит ноги.
Впереди, где заканчивались деревья и начиналось поле с высохшими стеблями кукурузы, показался конец тропинки, упиравшийся в дорогу.
Вот и все, осталось совсем чуть-чуть. 
Серджио добежал до конца и повернул направо, но тут же почувствовал: что-то не так. Сначала не мог понять, что именно. А потом до него дошло.
Сотню раз он бежал домой и всегда видел колокольню.
Но сегодня ее не было.
Только дубы и ветхий фермерский домик, вызывавшие смутное беспокойство. Их он видел впервые. Колокольня, по всей логике, должна находиться на прямой линии между ним и домом или чуть-чуть в стороне.
Но никакой колокольни там не было. Она как сквозь землю провалилась! Точнее, это земля прожевала ее, проглотила и переварила.
– Вот дерьмо, – выругался Серджио, продолжая бежать на месте и крутясь во все стороны в попытке отыскать ориентир.
Невдалеке он увидел забор, а за ним участок. Да, забор знакомый, обычно там возилась пара рычащих комков шерсти. Сегодня собак не было, но бежит-то он в правильном направлении. В правильном ведь, да? Точно?
Какой же я дурак, что поменял привычный маршрут , подумал Серджио. А может, повернуть назад и через мрачный коридор буков вернуться на дорогу, по которой бегал десятки раз? Так он будет уверен, что спокойно доберется до дома… Но тогда придется пробежать лишние два-три километра, а праздничный ужин начнется уже через час…
Серджио решил не возвращаться и медленно побежал вперед, по знакомому деревянному мостику, перекинутому через ручей, – еще одно подтверждение, что он выбрал правильное направление. Вдруг справа от него показалась крыша колокольни. Сердце радостно забилось. Выдохнув, Серджио ускорил бег, подгоняемый адреналином и мыслью о роскошном ужине. У него не хватило духа признаться себе, что колокольня сейчас находится намного правее, чем обычно.
По небесной плите из голубоватого мрамора, сомкнув свои ряды, быстро мчались облака, словно готовые к бою солдаты захватнической армии.

* * *

Грунтовая дорога поворачивала направо. Серджио сбросил темп и сплюнул в придорожную пыль. Вытащил из ушей наушники, выключил плеер и убрал все в карман.
Вообще-то здесь дорога должна поворачивать налево по широкой дуге. А эта идет в другую сторону, спускается по склону и теряется на лугу с растущими кое-где тополями. Колокольня снова оказалась у него за спиной.
– Проклятье! – громко выругался Серджио, и ему показалось, что эхо передразнило его.
В тени тополей на лугу дорога оборвалась. Серджио побежал медленнее, потом остановился, задыхаясь, согнулся пополам и уперся руками в бедра.
Его дом должен быть в другой стороне, рядом с колокольней. Вот идиот, сказал себе Серджио. Надо возвращаться. Другого выбора все равно нет.
Он развернулся и медленно побежал назад. Через триста, максимум – четыреста, метров он должен пересечь ручеек, а потом добраться до буковой аллеи, которая и завела его в тупик.
Спустя несколько минут Серджио глянул на часы и не на шутку встревожился – он пробежал уже километр, а ни реки, ни тропинки все еще не было.
Казалось, злое божество вырвало откуда-то кусок дороги и приклеило на выбранную им тропинку, как в старом паззле, части которого можно соединить как захочешь.
Серджио хотел домой. Часы показывали половину седьмого, вечерело. Его тень, едва заметная, тянулась по земле, как неживая долговязая кукла.
Смеркалось.
Не было слышно ни звука.
Словно и ветер тоже потерял голос. Хотя продолжал настойчиво ворошить траву и гладить тучи, которые становились все гуще, все темнее, все зловещее.
Если бы он просто услышал карканье вороны, трещание цикад или рев трактора где-нибудь вдали, и то стало бы легче. Но в тишине раздавалось только его хриплое дыхание, да кровь громко пульсировала в висках, как река, вышедшая из берегов.
Серджио остановился, пытаясь отыскать взглядом какое-нибудь знакомое дерево, дом или хотя бы копавшегося в земле фермера, у которого можно спросить дорогу.
Но тропинка тянулась до самого горизонта. Казалось, у нее нет ни конца ни края. Не видно было ни одной пересекающей ее дорожки. Ни одного поворота. Только прямая полоска пыли и щебня, и убранные поля, и щебень, и клубы тумана, поднимавшегося от земли. Серджио зажмурился, открыл глаза, покрутился в разные стороны и вдруг увидел колокольню… и ахнул от неожиданности, прикрыв рот рукой.
Это невозможно. Она была так далеко! Еле заметный черный обрубок, силуэт которого вырисовывался на фоне неба, кособокая ракета из романа Жюля Верна. Сколько до нее километров? Семь? Восемь? Такого просто не может быть!
Серджио посмотрел на часы. Он пробежал уже почти одиннадцать километров.
Нет. Вернуться ему не удалось. Время и пространство словно шли своим собственным путем.
В груди заболело.
– Боже, – пробормотал Серджио и заметил, что слюна стала белой и вязкой. Она напоминала жирных скользких слизней, которые после осенней грозы выползают на тротуары. Закрыв глаза, он сделал два глубоких вдоха.
Его ждали дома. Кьяра, мама, папа. Ждали, чтобы отпраздновать день рождения. Он должен был прийти к половине восьмого. Но даже если бы сразу нашел правильный путь, то все равно бы не успел.
Он подумал о доме и немного успокоился. Представил, как отец открывает бутылку, барберу, да, насыщенно-рубинового цвета, и густая маслянистая жидкость рисует симметричные, блестящие узоры на стекле бокала. Ему казалось, что он чувствует яркий вкус вина во рту и благотворное тепло алкоголя.
Вот мать через освещенное стекло духовки смотрит, не готова ли лазанья, пенящаяся пузырьками расплавленного сыра. Вот Кьяра заливается звонким, мелодичным смехом. Дом наполняется запахом вкуснятины. А вот Леди, собачка родителей, завалилась на спину, чтобы ей почесали живот, и лазанья, да, лазанья…
У Серджио потекли слюнки, пришлось пару раз сглотнуть. Желудок заурчал – громко, будто бы с яростью.
Потом на нос упала капля. Ледяная. Картины в воображении стерлись, и он вернулся в реальность. Начинался дождь, и Серджио подумал, каким же дураком был, что не послушал мать, которая просила его брать на пробежку мобильник: мало ли что случится. Но он не хотел, – мол, телефон в кармане будет мешать, бегать с ним неудобно.
Идиот… 
Он зажмурился, снова открыл глаза и обхватил локти руками. Становившийся все сильнее ветер продувал влажную от пота толстовку, холодил голые мокрые ноги. По небу метались черные облака, как призраки из пара и дождя, подгоняемые ветрами, которые рождались на ехидно ухмыляющихся горных вершинах.
Через минуту дождь заморосил сильнее. Но холод привел Серджио в чувство.
Ты поддался панике. Идиот. Умудрился заблудиться. В паре километров от собственного дома. Все это ерунда. Ничего страшного не произошло. Ищи дорогу домой. 
Он пару раз глубоко вдохнул влажный воздух, отчего в груди снова заболело, а потом рассмеялся, качая головой.
Решение-то очевидно. Он заблудился? Окей, но ведь не обязательно идти по дороге!
Он побежит прямо через поле в направлении колокольни. Да, промокнет, промочит ноги и испачкается в сырой глине, но каких-нибудь двадцать минут – и он окажется в центре Орласко!
Позвонит домой, расскажет родным о своем маленьком злоключении, а потом они посмеются над этим, сидя за столом, все вместе, немного пьяные и счастливые. Серджио уже представил себе едкие замечания отца.
Но придется поспешить. Пока колокольню совсем не поглотили сумерки.
Да, надо торопиться.
Пока не стемнело.

* * *

Минут десять он шел быстрым шагом по этой вязкой, неприбранной земле, не сводя глаз с колокольни, как вдруг ему стали попадаться фруктовые деревья. Яблони, киви, кое-где – персики. Казалось, их высадили без всякой логики. По немногим еще не облетевшим листьям барабанил дождь, выстукивая оглушительную мелодию.
Стараясь уклониться от веток, Серджио, как слаломист, вилял между деревьями. Время от времени он оборачивался, чтобы посмотреть на дорогу, – надеялся увидеть автомобиль, трактор или фермера на велосипеде.
Когда дошел до конца сада, ему послышалось бормотание мотора. Резко развернувшись, он зашагал назад, не сводя глаз с линии горизонта. Вдруг споткнулся о корень, замахал руками, неуклюже пытаясь сохранить равновесие, и увяз по щиколотку в жидкой грязи, похожей на слизь. Как в зыбучих песках, мелькнуло в голове, когда он выбирался, ругаясь и пытаясь отряхнуть кроссовки. Ноги очень замерзли. Носки приклеились к ступням, словно вторая кожа.
– Черт!
Похоже, за рев двигателя он принял раскаты грома. Засверкавшие в небе молнии напоминали процессию скелетов, переливавшихся лиловым электрическим светом. Серджио снова приказал себе успокоиться. И продолжал идти вперед, лавируя между стволами.
Выйдя из странного фруктового сада, он оказался перед речкой, с зеленой, почти стоячей водой. Берега крутые, метра четыре-пять в высоту, но сама речка мелкая, извилистая, вся закиданная пластиковыми пакетами, покрышками и банками. Дождь рисовал на поверхности воды концентрические круги, похожие на глаза призраков в болезненном свете заката. Серджио покрутил головой по сторонам в надежде увидеть мост. Ничего. Ничего не было видно из-за стены дождя и страха.
Ну и ладно . Он перейдет ее вброд. Все равно уже вымок до нитки, да и вся-то речка – метров пять в ширину, не больше.
Серджио еще раз проверил, где находится колокольня, – да, по-прежнему прямо перед ним, тень среди теней, и начал спускаться, поглубже вставляя подошвы в глину, чтобы не упасть. Однако берег оказался более крутым и скользким, чем он ожидал. Хорошо, что можно цепляться за пучки травы, крепко державшиеся в почве. Руки измазались зеленью, но Серджио почувствовал себя увереннее.
Добравшись до середины спуска, он услышал лай собаки где-то вдалеке. Первый звук за двадцать минут (если не считать дождь и его собственное дыхание), но такой, что мороз пошел по коже.
Лай собаки… Похоже на то. А вдруг это плач ребенка, упавшего в колодец? Или крик фермера, ногу которого затянуло в комбайн? Или мольба о помощи проститутки, избитой толпой наркоманов? Или… 
– Ты вообще нормальный? Что ты несешь? – прошептал дрожавший как лист Серджио, продолжая спускаться. Все это так странно: мысли будто бы принадлежали кому-то другому, но разбираться, откуда они взялись, времени не было. Серджио поскользнулся, шлепнулся на задницу и поехал вниз. Ушибся не сильно – спасли трава и мягкая рыхлая земля – и через пару секунд уже сидел на крошечной полоске песка и камушков перед самой речкой.
Встал, отряхнул шорты (улыбнувшись бесполезности этого занятия) и начал «переправу». Прыгая по серым булыжникам, которые словно подмигивали, когда на них набегала волна, он добрался до середины и на секунду остановился на большом камне, чтобы перевести дух. Потом отправился дальше, но было уже темно, плохо видно, и через пару прыжков он свалился в воду.
Как в колотый лед. Большие пальцы сразу закоченели. По водорослям и грязи, поднимая брызги, Серджио побежал к берегу. Крутой склон полностью скрыл колокольню из виду.
Его охватила настоящая паника. Что, если с другого берега ее не видно?
Он потерялся.
Здесь.
В грязи.
В пустоте.
В темноте. Промозглой. Ядовитой. Бездушной.
Он стал карабкаться по склону, цепляясь за землю, и, ударившись о камень указательным пальцем правой руки, почувствовал, что сорвал ноготь. В ту же секунду боль прострелила всю руку.
Стиснув зубы, он заставил себя не обращать на нее внимания.
И продолжал подниматься, постанывая и тяжело дыша. Скатывался вниз, но снова и снова вставал, словно бежал по дьявольской беговой дорожке, наклоненной на сорок пять градусов, покрытой скользкой глиной и травой. На четвертой попытке, когда он почти забрался на берег, из-под ноги выскользнул ком глины. Серджио рухнул, как марионетка. И даже не успел закричать.
В правый бок врезался черно-белый камень, торчавший из земли, будто сломанный зуб. Звук, напоминающий хруст сухой ветки, эхом разнесся по округе. За один выдох из легких Серджио вышел весь воздух.
Он попытался закричать, но не смог.
– Боже, Боже, Боже, Боже, – хрипло шептал он, извиваясь на земле.
Было больно. Очень. Дышать он не мог. А когда пощупал пальцами ушибленный бок, пламя боли охватило все тело, а из глаз брызнули искры.
За несколько лет до этого Серджио в пустяковой аварии сломал себе ребро. Сейчас ощущения были точно такими же.
Давай же. Вставай. Нужно добраться до колокольни, пока не стемнело окончательно. 
Серджио пошарил вокруг, нашел довольно длинную ветку и встал на ноги, опираясь на нее, как на костыль. Он пытался представить себе, что сказала бы Кьяра, если бы увидела его в таком состоянии – испуганного, отчаявшегося, как ребенок, потерявший родителей в супермаркете.
И снова начал взбираться по склону.
Медленно.
Осторожно.
Опираясь на импровизированный костыль.
При каждом шаге он чувствовал острую боль в боку. При каждом выдохе – какой-то шум и легкое шипение, будто из сломанных мехов выпускали воздух. Он уже понял, что ужина в честь дня рождения не будет. Ни вина, ни лазаньи, ни смеха, ни задушевных разговоров за столом.
Если я смогу найти дорогу домой, то ночь проведу в больнице, тут и думать нечего.  Собственное сомнение неприятно поразило его. Почему –  «если »? Разумеется, найду! Я же. Здесь. В Орласко. Господи боже. 
Стараясь не думать о боли, Серджио продолжал карабкаться дальше. Наконец выбрался из оврага. И как сумасшедший стал лихорадочно озираться по сторонам, пытаясь разглядеть силуэт колокольни.
Лил дождь. В центре Орласко зажгли фонари. И на фоне их бледного сияния, дрожащего на ветру, показался профиль колокольни.
Она стала ближе.
– Да! Да, черт возьми! – воскликнул Серджио и тут же пожалел об этом: тело пронзила молния боли.
Ничего не оставалось, кроме как идти вперед. Упрямо тащиться в направлении колокольни и мерцающих огней городка.
Он включил подсветку часов, загорелся циферблат.
Позади семнадцать километров. Почти полумарафон, подумал он, и расхохотался неестественным, зловещим смехом.
Полвосьмого.
Уже совсем стемнело, только вдалеке виднелся электрический свет фонарей. Маяк в ночи. Полярная звезда в океане смятения.
Снова послышался зловещий собачий лай. Казалось, он стал ближе.
Но Серджио упрямо шел вперед.

* * *

Ничего не видя в темноте. По полям. Под проливным дождем. Запинаясь о корни или траву и с помощью костыля пытаясь удержать равновесие. В боку сильно болело. Когда он несколько раз кашлянул, из легких вырвался какой-то пугающий звук.
Может, я сломал ребро, и оно пробило какой-нибудь орган. Может, я умираю. 
Он почувствовал соленый привкус во рту и не мог сказать наверняка, мокрота это или кровь. Страх начал размывать плотину надежды.
Потеряться вот так?! Невозможно, просто невозможно! Это ночной кошмар. Один из тех жутких кошмаров, которые никогда не заканчиваются, а повторяются снова и снова. Из-за которых ты весь следующий день чувствуешь себя разбитым и подавленным. 
Его мучила жажда. Он вымок до нитки, хотел есть. Руки и ноги окоченели. Зубы дробно стучали, словно укушенная тарантулом девушка играла на кастаньетах.
Жажда. Он подумал о вине. О просекко…
Голод. Лазанья в духовке, жареная картошка, грибы в панировке, тирамису, груда савоярди в маскарпоне…
Холод. Мать в детстве сушила его волосы феном, а самого укутывала в полотенце, снятое с батареи.
Усталость. В постели обнаженная Кьяра прижимает его к себе.
Низко опустив голову, Серджио побрел дальше. Он совершенно выбился из сил, но воспоминания немного успокаивали. Время от времени он бросал взгляд на колокольню.
Вдруг прямо перед ним из темноты возник куст ежевики. Огромный, черный, с густо разросшимися ветками. Почти живой. Шипы вцепились в толстовку, шорты, оцарапали руки. Серджио отступил. Штанина зацепилась за шип и порвалась до самого низа. Он автоматически стащил шорты и бросил на землю. Потом поднял голову.
Колокольня уже совсем рядом. Километрах в двух-трех. Воспряв духом, Серджио с проклятиями принялся лупить по ежевике палкой-костылем, пытаясь пробиться сквозь ветви, словно браконьер, расчищающий путь в джунглях с помощью мачете.
Но куст ежевики был неприступен.
Сил у Серджио не осталось.
У него болели плечи, как будто он нес тяжеленный рюкзак, и дрожали ноги. Молочная кислота. Враг всех спортсменов, она проникала в мышцы, ткани, плоть. Серджио представил себе эту токсичную жидкость, вырабатываемую собственным организмом, которая порабощала тело, как инфекция, эту белую вязкую сыворотку, которая впрыскивалась в клетки, поднималась по ногам, вверх, все выше, пока не добиралась до мозга, чтобы парализовать его, превратив в белую безжизненную губку. Он потряс головой, пытаясь избавиться от жуткой картинки.
«А молочная кислота действительно белого цвета?» –  задумался он, и этот дурацкий вопрос, казалось, привел его в чувство.
Придется обходить куст. Пробраться сквозь него он не сможет – просто застрянет внутри, а через несколько месяцев кто-нибудь обнаружит его скелет в одних трусах и толстовке Miami Dolphins . Нет, нужно искать обход.
Он посмотрел направо и налево, чтобы выбрать, куда идти, и понял, что это не просто куст.
А настоящая стена.
Дорогу ему преграждала крепость из ежевики, простиравшаяся так далеко, куда только хватало глаз, уже привыкших к темноте. Колючая, неприступная стена несуществующего форта.
Творилось что-то странное, отрицать этого он больше не мог. В тот вечер творилось что-то странное, что-то ужасно неправильное, а у него уже не было сил, чтобы это исправить. А может, он бы и не сумел , может, все зависело не от него.
Дождь внезапно прекратился, словно в небе кто-то закрыл гигантский кран. Облака расступились, и желтая, как гной, луна вылезла из рваных кусков тумана, немного осветив округу.
Серджио, в одних трусах, с костылем в руке, рухнул в грязь. И разрыдался. Ему стало стыдно, но лишь на мгновение. Наплевать, как это выглядит, – у него больше нет сил, и он не знает, что делать. Остается только сесть вот тут и заплакать. Он просто не мог иначе.
Сначала Серджио тихо всхлипывал, потом отчаяние сдавило грудь, он зарыдал во весь голос и закричал: «Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! Мама! Папа! Мама! Ау, кто-нибудь меня слышит? Я заблудился, черт подери! Помоги-и-и-и-и-ите!»
Страх прорвал плотину надежды. Сидя в грязи, Серджио выл, как бродячая собака. Потом затих и попытался прокрутить в голове события этого вечера, но ничего не вышло. Его охватила тоска, завладевшая каждой клеточкой тела, как сыворотка, как молочная кислота.
Все вокруг стало другим. И он сам. То, что произошло за последние два с половиной часа, перевернуло его жизнь. Может, это было бы смешно, если бы не было так ужасно.
Сквозь пелену слез он посмотрел на часы.
Восемь вечера. Дома, наверное, уже волнуются.
Да! Точно! Они подождут еще чуть-чуть, потом попытаются дозвониться на мобильник и в конце концов вызовут карабинеров!
Нужно выбраться на дорогу. Все равно на какую. Просто встать на дороге и ждать. В худшем случае придется переночевать тут, а помощи искать уже завтра утром. Снова взойдет солнце, от его лучей на землю лягут тени, наступит новый день, город проснется, и люди выйдут на улицу, чтобы заниматься привычными делами, пахать поля и бегать. И все снова будет так, как должно быть.
Что со мной происходит?? Голова вообще перестала соображать. Вообще!
Он поднялся, подобрал мокрые рваные шорты и завязал их шнурком на поясе. Член совсем съежился и висел как мокрый, грязный кусок кожи.
Покачиваясь, словно пьяный бродяга, Серджио поднял глаза и увидел свет. Вдалеке в воздухе висел желтый прямоугольник. Окно. Окно деревенского дома.
Застонав от боли в боку, он наклонился из последних сил, подобрал палку-костыль и захромал в сторону света. Луна тускло освещала поля, но было слишком холодно. Неестественно холодно для конца октября. Пальцы на правой руке совсем онемели и едва держали костыль.
Он шел целую вечность, пока, наконец, не добрался до дороги. Время от времени оборачивался и, прищурившись, пытался разглядеть силуэт колокольни. Несмотря на лунный свет, ее не было видно.
Он добрел до конца поля. Там начиналась грунтовая дорожка, вся в жидкой грязи и лужах, в которых отражался бледный свет червивой луны. До освещенного окна оставалось метров триста. Казалось, дорога ведет именно туда.
Слава богу. Господи. Спасибо, спасибо Тебе. 
Шагов через сто, каждый из которых был мукой, Серджио увидел пятно света недалеко от старого кривого платана. А подойдя ближе, понял, что перед ним – маленькая деревенская часовенка, где обычно стоит статуя Мадонны или какого-нибудь святого.
Серджио дошел до ограды часовни, освещенной парой фонарей, и ненадолго остановился, чтобы собраться с силами. При каждом вздохе в груди что-то царапало и скрежетало.
Да, перед ним была маленькая статуя Мадонны, а вокруг – несколько ваз с увядшими цветами.
Серджио облокотился на калитку, закрыл глаза. И непроизвольно пробормотал молитву, хотя не делал этого уже давно.
Потом открыл глаза, внимательно посмотрел на статую и отшатнулся.
У Мадонны не было ни рук, ни головы. Точнее, голова была, но чужая. Какой-то сумасшедший, а может, дети, приставили ей голову куклы. Без глаз, без волос, с широко раскрытым ртом, застывшем в вечном пластиковом крике. В темноте – совсем как мертвый ребенок.
Какое-то издевательство, дьявольская насмешка…
Серджио стиснул зубы и пошел дальше к домику. Спрашивая себя: что подумают его обитатели, когда увидят человека почти без одежды, вымокшего до нитки и… немного не в себе?
Да какая разница? Лишь бы согреться, убедиться, что ему окажут помощь, и обнять близких.
Кьяру.
Папу.
Маму.
Он добрался до забора, потом прошел еще метров сто и оказался перед дверью.
Внутри по-прежнему горел свет, просачивающийся наружу сквозь белые шторы. Это был обычный старый фермерский дом, в деревушках Пьемонта таких много. Часто казалось, что их хозяева отстают от жизни на несколько десятилетий, хотя они вполне обеспечивали себя, обрабатывая землю и держа домашний скот. Их презрительно называли «баротти».
Но Серджио не было дела до того, что их считают грубыми и неразговорчивыми. Ему просто нужен телефон, одеяло и какая-нибудь еда. Он позвонит Кьяре, скажет, что с ним все в порядке. Потом спросит адрес дома и вызовет скорую помощь. Во рту по-прежнему чувствовался привкус железа. А в боку, которым он ударился в камень, что-то царапало… изнутри.
Он едва держался на ногах. Хотелось просто сесть и не двигаться с места. Серджио поискал колокольчик на входной двери, но его не было.
Ладно. Можно и без него обойтись. Он постарается, чтобы его услышали.
– Эй! – закричал Серджио и почувствовал в горле невыносимое жжение. Сглотнул пару раз, а потом заорал снова: – Помогите мне, пожалуйста! Я… я упал, что-то себе сломал. Мне нужна помощь. Вы меня слышите?
Прошло несколько секунд. Тучи, чернее ночи, сгрудились вокруг луны и проглотили ее, заточив в своей утробе.
Тьма стала бы кромешной, если бы не слабый свет из окна. Прямоугольник света, обещавший спасение, избавление, отдых.
– Вы меня слышите? Откройте, пожалуйста!
За занавесками, качаясь, двигалась тень. Голова, растрепанные волосы, сгорбленные плечи, – возможно, старушка. Вдруг штору на несколько мгновений чуть-чуть отодвинули, мелькнула чья-то рука. Из дома кто-то пристально на него смотрел.
– Я здесь, – крикнул он из последних сил. – Здесь!
Потом в доме заходили, заговорили. Голоса почему-то показались ему знакомыми. Хорошо, значит, его заметили и услышали. Теперь он в безопасности.
– Спасибо! Спасибо! Спасибо вам! – попытался крикнуть он, но голос совсем ослаб.
Вцепившись в забор, Серджио стоял и ждал, пока из дома кто-нибудь выйдет. Тело обмякло, как у потрепанного огородного пугала, глаза превратились в щелки. Но вдруг свет в окне погас.
Все поглотила тьма – густая, как мед.
Серджио выпрямился и попытался уловить какое-нибудь движение. Хоть что-то. Но ничего не было видно. Наверное, его приняли за преступника, за вора или наркомана.
– Эй, – крикнул он. – Эй! Помогите! Мне просто нужен телефон, пожалуйста…
Но дом словно вымер, спрятался во тьме, в один миг застыл в вечной заброшенности и запустении. Серджио рухнул на колени и захохотал каким-то булькающим, безумным смехом.
Он словно лишился рассудка и, сотрясая калитку, принялся бормотать какую-то бессмыслицу. Хотел было перелезть через забор, но испугался, что невыносимая боль в боку станет еще сильнее.
– Открывайте! Открывайте же, ублюдки! – его пронзительный вопль напоминал крик умирающей птицы. Мрак отозвался жутковатым эхом. Чудовищный приступ кашля вывернул Серджио наизнанку, как носок, и он почувствовал во рту привкус железа и густую соленую жидкость. От прикосновения к губам пальцы сразу стали липкими. Больше сомнений не оставалось.
Это кровь.
Его тело истекало кровью – обильной, густой, – а он не мог ее остановить.
Серджио отошел от ворот и заковылял по дороге. А потом, собрав последние силы, свернул с грунтовки и решил обойти домик прямо по полю. С трудом доплетясь до заднего двора, увидел на земле светящийся прямоугольник. Позади дома забора не оказалось. Серджио подошел к окну.
Штор на окнах не было.
Серджио обхватил голову руками, прижался носом к стеклу, постучал в окно и замер.
Сквозь слезы он увидел кухню. Знакомые предметы. Повеяло покоем и теплом.
Спиной к нему за столом сидели три человека. Их позы и низко склоненные головы выражали бездонное отчаяние.
Две женщины и мужчина.
Не может быть…
Нет, точно.
Кьяра.
Мама.
Папа.
Лазанья в духовке.
Серджио отчаянно забарабанил по стеклу, но никто не обернулся. В ответ раздался только отвратительный крик – тот самый, который он слышал уже дважды и принял за собачий лай.
Где-то сзади.
Совсем близко.
Он медленно обернулся. И в нескольких метрах над дорогой увидел шар – клубок тьмы и ярости. Звук шел оттуда.
Шар приближался – медленно, спокойно, не торопясь.
И действительно, куда ему было спешить?
В мозгах Серджио что-то сломалось.
Он задрал голову и неуклюже завыл в ночное небо. Потом два раза подпрыгнул на месте и стремглав кинулся вперед, по полю, ничего не видя, как псих, сбежавший из сумасшедшего дома.
Молочная кислота терзала икры. В груди что-то заскрипело, как будто открывали дверь на ржавых петлях, и Серджио вырвало потоком темной крови.
Ему было все равно. Он больше ничего не чувствовал, словно принял сильное обезболивающее. Но и боль сейчас уже не имела бы значения.
Теперь самое главное – бежать. Бежать, и больше ничего.
И он побежит. Да, будет переставлять ноги, делать шаг за шагом, снова и снова, и рано или поздно доберется домой, найдет помощь и утешение, он в этом уверен, у него получится, он будет бежать, как октябрьский ветер, пока не почувствует, что теряет сознание, пока не почувствует, что умирает, чтобы заглушить злобу тьмы, которая гонится за ним.

Ночь в ночи

Ночи в больнице длинные и мучительные. Для всех. Ночи в больнице – это Божья кара. 
Хрип из соседней палаты гулко разносился по коридорам отделения неврологии. Постепенно стихая, как дуновение ветерка. Становясь едва уловимым.
Стоял сентябрь. Небо Турина сочилось назойливой моросью, которую больничные фонари окрашивали в красноватый цвет. Из окна палаты 67 она казалась туманом.
В палате были только я, Эмма и две пустые кровати.
Кашель. Надсадный, где-то вдалеке.
Стук шагов по облезлому зеленому линолеуму коридора.
Переплетя пальцы, я вытянул руки над головой, а потом встал с пластикового кресла. Оно было ужасно неудобным – под задницей как будто решетка. Колени тут же ответили хрустом, с которым собака грызет кость.
Я просидел в нем всего два часа.
А кажется, два дня.
Положив кроссворды на тумбочку, осторожно сел на край кровати, на пахшие хлоркой простыни, и посмотрел на Эмму. Она спала. Спала искусственным сном благодаря обезболивающим и другим лекарствам, которые кололи ей в вену уже неделю.
Спала и умирала.
Кто знает, какие извилистые, неведомые мне дороги видели ее глаза, метавшиеся под веками. Пробивавшийся через приоткрытую дверь свет коридора нарисовал на прозрачной коже щек параллельные полосочки – тени от ресниц. Я протянул руку и хотел ее погладить, но в последний момент передумал. Испугался, что потревожу, нечаянно проникнув в какой-то ее особый мир. Боялся стать чужаком. Непрошеным гостем.
Эмма казалась спокойной. Может, ей снились сны? Что тогда значит это лихорадочное движение глаз? Страх, смятение, неверие, нежелание умирать? Или вообще ничего?
Я проверил капельницу, легонько щелкнув по стеклянному флакону. Маннит. Сахарный спирт, сладкое как мед лекарство, позволяющее уменьшить отек мозга. По крайней мере, так сказали врачи и медсестры. Большего я не знал и не хотел знать.
Сладкое лекарство в горькие времена, –  усмехнулся я. – Что за бред. 
Но потом, когда густая жидкость в капельнице закончилась, я вызвал дежурную медсестру и почувствовал себя нужным. Что я еще мог сделать? Только быть рядом, гладить руку Эммы, молиться – чего я не делал много лет – и сыпать проклятиями – что делал постоянно. Но ведь богохульство в каком-то смысле тоже молитва, правда?
Тогда мне было тридцать. Мы жили вместе. И были счастливы.
Однажды вечером, за несколько месяцев до этого дня, я готовил ужин. Эскалопы с грибами. Как сейчас помню. Грибы, помидоры, немного сливок и пол столовой ложки муки, чтобы соус был густым, как учила мама.
Эмма стояла в гостиной перед экраном телевизора. Время от времени я слышал ее смех. Подходил к двери и невольно улыбался. А потом шел обратно на кухню проверять эскалопы. Они пахли восхитительно. У меня просто слюнки текли.
– Чувствуешь, какой запах? – спросил я Эмму.
– Нет, ничего не чувствую. Совсем ничего. Они у тебя что, ненастоящие? – ответила она и залилась кристально чистым смехом, который я обожал.
– Хм… Посмотрим, что ты скажешь, когда я поставлю тарелку тебе под нос.
Она сказала то же самое.
– Я вообще ничего не чувствую.
И повторила снова – после того, как попробовала грибы и откусила хлеба.
Эмма больше не чувствовала ни вкуса, ни запаха. Сначала мы над этим шутили. Пару дней. А потом начали волноваться.
– Запах кофе. Это бесит меня больше всего! Не чувствовать по утрам запаха кофе.
Мы пошли к врачу. Я ходил с ней на все приемы, на взятие анализов, на МРТ.
Опухоль головного мозга, размером с рисовое зернышко, неоперабельная. Такая маленькая тварь, которая сидит внутри , – сказал доктор. Мне, конечно. При Эмме он выражался деликатнее.
Рисовое зерно росло и превратилось сначала в орешек. Потом в орех. В сливу. А за неделю до той ночи в ночи – был август, и духота стояла невыносимая, – Эмма выпила таблетку кортизона (часть ее лечения), пробормотала что-то нечленораздельное и рухнула на пол без сознания.
Врачи сразу сказали – надежды нет, но от того, что это знаешь, легче не становится.
Ее в срочном порядке госпитализировали, и вот она уже целую неделю в больнице, а я почти все время рядом с ней, особенно по ночам.
– Она может уйти в любую минуту, – предупредили врачи. («Уйти куда?» – хотел было спросить я.) – В сознание скорее всего не придет. Отек слишком обширный.
Я снова посмотрел на капельницу с маннитом и не смог сдержать слез. Мне так хотелось поговорить с ней. Сказать то, чего я никогда не говорил. Например, что как-то раз, когда мы приехали на барбекю к друзьям, я смотрел, как она играет в петанк. И не мог отвести глаз. Она была так прекрасна, что у меня даже сердце защемило.
Наверное, она не могла меня услышать, и все же я попытался что-то сказать. Но ее лихорадочно метавшиеся глаза как будто просили тишины. У меня опять ничего не вышло. Чтобы не разрыдаться на всю больницу, я чуть не до крови искусал костяшки пальцев.
Успокоившись, решил подняться на террасу. О ее существовании я узнал еще в первую ночь. Туда вела крутая лесенка, расположенная слева от входа в отделение. Она напоминала лестницу погреба – какого-нибудь сырого погреба с пятнами плесени на стенах в большом старом туринском доме. Только эта вела наверх. Хотя какая разница. Ступеньки – каменные, видавшие виды, – были отполированы сотнями измученных ног. Так и представляешь себе всех несчастных, которые поднимались по этой узкой темной лестнице, или медсестер, закуривающих сигарету на ходу, чтобы сэкономить время.
Лестница вела к маленькой двери; от ее ручки к крючку на стене тянулся жгут.
Здесь, на террасе, ты попадал в другой мир. Отсюда было видно почти всю столицу Пьемонта. Справа громоздились безликие здания больницы, и в освещенных мягким светом окнах время от времени мелькала голова какого-нибудь больного, устало покачивающегося из стороны в сторону, как механизм, который заело. Слева беспокойно мерцали огни Турина, тени и блики накладывались друг на друга в сумбурном коллаже. Только силуэт здания Моле Антонеллиана и суровой короны далеких альпийских вершин сохранял четкие линии в этом хаосе.
С тех пор как Эмму положили в больницу, я поднимался на террасу каждый вечер. Торопливо, жадными затяжками, выкуривал сигарету до самого фильтра и возвращался обратно – боялся, что Эмма проснется одна в полумраке палаты 67 и испугается, не понимая, где она. Хотя врачи сказали, что сознание к ней уже не вернется.
На этой террасе ужас, который здесь, в больнице, испытывал каждый, немного отступал. Она стала местом успокоения в море болезни, горя, слез и запаха дезинфекции.
Иногда я перекидывался парой слов с медсестрами или родственниками других больных. Буквально несколькими фразами, например: «Что поделаешь, так бывает, мы тут бессильны», а я думал: «Что значит “так бывает”, черт подери?! Не должен человек умирать от гребаного рака, когда у него впереди целая жизнь!»
Рано утром накануне пришел мой близкий друг, чтобы сменить меня у кровати Эммы, и принес горячие круассаны, которые мы решили съесть на террасе. В предрассветной дымке очертания домов казались размытыми. Наверное, это были самые вкусные круассаны в моей жизни. Мы говорили о том, как это все нелепо, и вспоминали Бога не самыми лестными словами. Поплакали, обнялись, выкурили по три сигареты и посидели молча, глядя на рассвет, стирающий тени.
В пустыне тоски, страха и остановившегося времени эта маленькая терраса стала оазисом покоя.
Я поцеловал Эмму в лоб, взял сигареты и зажигалку Zippo  с нижней полки тумбочки.
Бросил взгляд на часы. Я устал. В глазах чувствовалось жжение, как будто под веки забралось полчище комаров. Или пауки сплели паутину. Было всего два часа ночи. Мама приедет подменить меня только к шести утра.
В коридоре никого не было, неоновый свет, отражавшийся от болотных стен, резал глаза. С трудом переставляя ноги по ступенькам лесенки, я сунул сигарету в рот. И вышел на террасу.
Дождь закончился. Влажная пелена, как смог, висела в воздухе, мешая нормально дышать и двигаться. Облака напоминали горки прокисших сливок.
Я тяжело опустился в принесенное сюда кем-то садовое кресло, возле ведра с песком для окурков. По телу прошла дрожь от безумной усталости. Я закурил и закрыл глаза, надеясь никогда не открывать их снова.
И понял, что хочу исчезнуть прямо сейчас. Я больше не могу. 
Открыв глаза, я обнаружил, что уже не один. К перилам прислонилась тень – темный силуэт в клубах голубого дыма. Казалось, она полностью поглощена созерцанием панорамы города. Несмотря на сутулость, ее осанка была не лишена определенного благородства. Женщина. Я присмотрелся. Одета во что-то белое. Наверное, медсестра.
Я решил не отвечать. Разговаривать не было никакого желания. К тому же я сомневался, что мне удастся найти слова . Откуда-то донесся грохот трамвая и треск тока в проводах.
Медсестра заговорила со мной, когда я бросил окурок в ведро и встал с кресла, собираясь вернуться к Эмме.
– Дерьмовая ночка, а?
В голосе женщины слышались какие-то странные нотки, то ли металлические, то ли деревянные, будто железной пилой распиливали доски. Но он заставил меня подойти к ней на несколько шагов. Голос показался мне знакомым, хотя раньше я никогда ее не встречал.
– Да, дерьмовая, – согласился я. – Но не думаю, что здесь бывают хорошие ночи.
Женщина повернулась ко мне и облокотилась на перила. В темноте я не мог разглядеть ее лица – видел лишь сигарету во рту и черный силуэт на фоне огней Турина.
– Когда как. Бывают и хорошие. – Откуда-то с нижних этажей донесся душераздирающий стон, в котором было что-то звериное. Я вздрогнул, женщина посмотрела на меня. – Эта не из хороших, – пожала она плечами.
– Ну, я пойду вниз. К своей девушке. Спокойной ночи.
Убрав локти с перил, женщина подошла ко мне на пару метров. Она казалась призраком, парящим в нескольких сантиметрах над землей. Наконец я смог разглядеть ее лицо. Оно было уродливым. Почти до отвращения. Разные, криво посаженные, очень темные глаза, длинный, сморщенный, как увядшее растение, нос, тонкие лиловые губы.
И только тут я понял, что она невероятно высокая. Неестественно высокая. Ее голова в копне светлых волос возвышалась над моей. Незнакомка бросила сигарету на просмоленный пол, пнула ее под старый удлинитель и закурила еще одну.
– Что с твоей девушкой? Я буду на ты, если ты не против, – определить возраст женщины было невозможно.
Я махнул рукой, мол, хорошо, как хотите, на ты, так на ты. Проглотил слюну и уставился на размыто-серый город под ногами. Черно-белый снимок плохого фотографа.
– Опухоль… Неоперабельная, – пробормотал я. Учитывая в каком мы отделении, решил, что говорить, где она находится, нет смысла. Несколько секунд думал об этом, как о чем-то очень важном. Хотя может, так и было. – Опухоль все росла и росла, потом развился отек, и ей стало плохо, и…
Я не договорил. Медсестра подошла еще ближе. Да, она была слишком высокой, слишком худой, слишком призрачной и в то же время бесцеремонной.
– Твоя девушка умирает? – прошипела она. Вопрос прозвучал так, словно не требовал ответа.
– Д-да, – прошептал я. – Наверное, да. Может быть, скоро. Мне пора вниз.
Вытянув руку, женщина сжала мое предплечье. Мне показалось, что в тисках ее могучей хватки локтевая и лучевая кости трутся друг о друга. Невероятная сила для такой худой руки.
– Не уходи, побудь тут еще немного. Подыши воздухом, тебе полезно.
Окинув взглядом крыши Турина, я почувствовал, что умираю. По небу, словно табун лошадей, неслись вспотевшие тучи, фиолетовая вспышка молнии вдруг осветила террасу.
Я вырвал руку и увидел, что на лице медсестры появилась кривая ухмылка, которая окончательно его изуродовала. В ней читались напряжение, разочарование и грусть. Она пожала плечами и вернулась к перилам. Наклонилась вперед и стала почти нормального роста. Я застыл на месте, уставившись на нее.
– Диего, я хочу рассказать тебе одну историю, – ее голос скрипел, как стекло, перемалываемое жерновами.
– Откуда вы знаете мое имя?
– Наверное, прочитала в карточке твоей девушки.
Облака на несколько секунд расступились, позволяя луне разбросать свои позолоченные соцветия. Я понял, что за все время, пока Эмма лежала в больнице, эту медсестру не видел ни разу.
– Давно вы здесь работаете? – вопрос прозвучал намного суровее, чем мне бы хотелось.
Женщина усмехнулась.
– Слишком давно. Всегда. Так хочешь послушать историю или нет? Твоя девушка никуда не денется. И не умрет, пока ты здесь. Так очень редко бывает.
Я нерешительно подошел к перилам и закурил. Тучи соединились друг с другом, как края рваных ран. Я смотрел на молнии, которые мелькали все ближе.
– Ладно, рассказывайте.
Медсестра стояла в паре метров справа от меня. Наклонила голову набок, с какой-то скользкой  ужимкой, не знаю, как это еще назвать, и заговорила.
– Давным-давно, когда еще не было электричества и люди не умели добывать огонь, они спали в темноте. Темнота окутывала весь мир, поглощала все вокруг. В мире черном как смола, человек оставался в одиночестве. Можешь представить себе что-то страшнее?
– Не знаю. (Что за бредовые истории она рассказывает? Только их мне еще не хватало.)  Не знаю, – повторил я и пошел к лестнице.
Медсестра выпустила сигаретный дым через нос и продолжила.
– Рассвет значил все. Каждый раз, когда всходило солнце, эти несчастные смеялись и танцевали, каждый божий день они выползали из пещер, из своих вонючих убежищ, и радовались как идиоты тому, что все еще живы. Они проводили ночь, плача, дрожа от страха, они были постоянно настороже, даже во сне, постоянно боролись с кошмаром. Они проживали ночь внутри ночи, понимаешь? Ночь в ночи, а потом, наконец, видели свет. Но эта темнота оставалась с ними, пока не наступал следующий вечер.
Я опустил голову, бросил окурок через перила и несколько секунд смотрел, как он падает.
– Не понимаю, что́ вы пытаетесь мне сказать, – вздохнул я. – Это даже не история, а… чушь собачья. Мне нужно возвращаться к Эмме.
Женщина вздрогнула, и я снова обратил внимание, как она пугающе непропорциональна. Ее глаза впились в меня, и я увидел в них злобу – дикую, первобытную.
– Что значит «даже не история»? Это история каждого из нас, – негодовала она, яростно жестикулируя. – Это вечная история, которая будет повторяться снова и снова. До самого конца.
Потом она ткнула в горизонт костлявым, слегка подрагивающим пальцем. Возможно, свет падал как-то необычно, но я насчитал минимум пять фаланг. Не палец, а настоящий палочник. Меня начала бить дрожь. От холода. Или от страха. А может, от того и другого. Мне захотелось побыстрее уйти с террасы, вернуться к Эмме, погладить ее руку, проверить капельницу.
– Это история каждого из нас, – повторила медсестра, размахивая длиннющим пальцем, как сумасшедший дирижер, и показывая им в сторону туринских огней.
Именно тогда это и случилось. Сначала я увидел, что далеко-далеко, на самом горизонте, погасли фонари. Вспыхнули ярче, как при перегрузке, а потом погасли. Блуждающие огни современного мира. Умирающие светлячки. Угольки, брошенные в воду.
Потом все быстрее и быстрее темнота стала надвигаться на нас. Огни умирали один за другим – уличные фонари, рекламные вывески, окна домов, где горел свет или серыми искрами мерцали тусклые экраны телевизоров.
Тьма наступала стремительно. Накатывала неумолимо, как черная волна, казавшаяся одновременно и мертвой, и живой.
Почему-то мне вспомнились легенды о Турине, мистической столице Италии, рассказы о магических ритуалах и таинственных существах, обитающих в погребах и на чердаках домов мегаполиса. Обняв себя за локти, я сделал пару шагов назад.
– Что происходит? Электричество отключили? – спросил я, глядя, как волна тьмы несется на нас с бешеной скоростью. Виднелся только свет автомобильных фар, потерянно ползущий по дорогам. Некоторые машины остановились. Их крошечные огоньки напоминали фонари дайверов, заблудившихся в подводной пещере.
В конце концов, погасли и огни больницы. Свет уличных фонарей вдоль заросшего крапивой двора стал сначала синеватым, каким-то неживым, а потом… все окутал мрак. Даже маленький аварийный фонарик над дверью террасы замигал, затрещал и умер.
На меня как будто набросили черное покрывало: я погрузился в абсолютную темноту – в бездну, настолько наполненную мраком, что на какой-то миг решил: мне стало плохо и я потерял сознание.
Ночи в больнице длинные и мучительные. Для всех. Ночи в больнице – это Божья кара. 
Но нет, со мной ничего не случилось, и с нижних этажей до меня донеслись голоса медсестер и пациентов:
– Что происходит?
– Свет вырубило.
– Почему не включились аварийные генераторы?
– Аппаратура! Проверьте, чтобы работала аппаратура, боже мой!
Сначала я хотел закричать, позвать на помощь, но сдержался, не желая показаться психом. Несколько секунд раздумывал, а не ослеп ли я. Это, должно быть, чудовищно. Потом повернулся направо и вытянул руку.
– Эй, вы еще здесь? Ничего не видно. Пойдемте вниз, пожалуйста. Пойд…
Я запнулся на полуслове. И замер. Медсестра исчезла. Бесшумно. От нее остался только окурок на перилах, похожий на злобный красный глаз. Через секунду он потух, и тьма снова стала кромешной. Но я тут же забыл об этой женщине, встреча с которой казалась безумием.
Эмма. Ведь она одна в палате! И вот тогда я закричал, наплевав на то, что подумают обо мне в отделении.
– Помогите! Что случилось?! Вы слышите меня?
В ответ только тишина.
Я стал пробираться сквозь темноту наощупь, чувствуя, что дыхание участилось. Споткнулся о какой-то выступ на полу, упал на одно колено, услышал, как рвутся джинсы. Содранную о неровный пол кожу начало больно саднить. Задыхаясь, я поднялся и снова пошел вперед, стараясь найти дверь.
Вперед.
И вперед.
Казалось, я шел несколько часов.
Нужно было отыскать лестницу, но я видел только плотную завесу темноты.
Но.
Двери.
Не было.
Двери больше не было.
Сомневаться не приходилось, хотя я понимал, что это невозможно. К горлу подступила паника. А потом меня вдруг осенило, – ну конечно, почему я не подумал об этом раньше?!
– У меня же есть зажигалка! – я хлопнул себя по лбу, и сердце перестало колотиться как бешеное.
Вспыхнул огонек.
Я покрутился в разные стороны. Пламя от чего-то отражалось. Точно, от перил. Дверь была справа, а я, оказывается, шел влево, куда терраса тянулась еще метров на двадцать. Когда нервничаешь, время тянется дольше. А расстояния кажутся бесконечными. Так часто бывает. Всегда.
Я сделал шаг к перилам и пошел по периметру террасы.
Эмма.
Мне нужно вернуться к Эмме.
Вернуться в палату 67.
– Найдите какой-нибудь фонарик или свечки! – кто-то сердито заорал снизу. Послышались торопливые шаги, крики, кашель.
Я нашел лестницу.
Скатился по ней чуть ли не кубарем, придерживаясь ладонями за стены, немного успокоившись, но все равно еще на взводе, а из головы не выходили каркающие слова медсестры.
В мире, черном как смола, человек оставался в одиночестве. Можешь представить себе что-то страшнее? Ночь в ночи. Это история каждого из нас. 
Я чуть не улетел вниз головой с последней ступеньки. В разбитом колене пульсировала кровь, как будто в рану попала инфекция.
Дошел до неврологии. Здесь темнота, если это вообще возможно, стала еще гуще. Но по крайней мере, я уже был не один. Вокруг звучали взволнованные голоса, бегали какие-то люди.
– Что случилось? – язык прилип к нёбу, и из горла вырвался какой-то хрип.
– Свет отключили. А аварийные генераторы не сработали. Дурдом какой-то, – ответила то ли медсестра, то ли ординатор, вынужденная работать в ночную смену.
– Палата 67, где она? В какую сторону идти? – умоляющим голосом спросил я, почувствовав головокружение. Головокружение в темноте – это удар ниже пояса. Я был не в состоянии сориентироваться. Понять, где нахожусь. Но мне никто не ответил.
Я барахтался во мраке, размахивая руками, будто дайвер в море нефти. Сыпал проклятиями. Руками то и дело задевал стены, косяки, людей. Один раз даже забрел в какую-то палату, освещенную бледным светом луны.
Увидел старика с перевязанной головой и острым, как бритва, носом, старик качал головой, словно шизофреник, и протягивал руки в мою сторону. Я выскочил из палаты и бросился прочь.
Задыхаясь, пробежал по коридору, но вдруг наткнулся на кого-то. Потерял равновесие, сжал тело в объятиях и плавно, как в замедленной съемке, опустился на пол. В этот момент зажегся свет, в неоновых лампах что-то затрещало, будто вода попала в кипящее масло. После долгого пребывания в кромешной тьме свет ослепил меня. Я лежал на полу, сжимая в объятиях слабое тело, и бормотал: «Извините, простите, извините, извините, хорошо, что свет дали, хорошо».
Потом вдруг понял, кто этот человек, который обнимает меня за шею.
Это была Эмма.
Она проснулась и теперь лежала рядом со мной, на полу. В сознании . И смотрела на меня, не видя.
– Боже, боже мой! – сказал я или подумал, что говорю. Из вены, куда еще несколько минут назад была вставлена капельница, текла струйка крови. Под белой прозрачной тканью халата виднелись линии ее тела, которое даже сейчас оставалось гибким и притягательным.
– Эмма Эмма Эмма!
Я плохо помню, что было дальше. Кажется, медсестры помогли нам подняться, отвели в палату 67 и позаботились об Эмме.
Удивительно, как быстро темнота может превратиться в простое воспоминание.
Ночь. В ночи.
Эмма пришла в сознание, несмотря на все прогнозы врачей. Но ночь для нее еще не закончилась.
Отек надавил на какие-то зоны мозга, вроде бы на центр зрения. Точно не могу сказать. Эмма ничего не видела. И не очень четко произносила слова.
Она прожила еще полтора месяца.
Я успел сказать ей то, чего никогда не говорил. О том дне, когда она играла в петанк, а черный свитер развевался вокруг ее талии, как маленький торнадо. Она была такая трогательная, и этот образ отпечатался у меня в памяти ярче всех остальных. Она улыбнулась
Я сказал ей, что люблю ее. Я говорил это и раньше, но в тот раз признание получилось особенным, потому что при прощании все наши чувства обостряются до предела.
Она умерла через несколько дней, утром. Когда взошло странное оранжевое солнце.
Все могло сложиться иначе, я повторяю себе это каждый день. Все должно было  сложиться иначе.
Но иногда говорю, – наверное, хорошо, что все так получилось.
Мне сразу становится стыдно за эти слова, и я начинаю плакать, проклиная себя. Тогда я выхожу на балкон, закуриваю сигарету и надеюсь, что наступит новая ночь в ночи, чтобы понять, как жить дальше.
Иногда мне вспоминается тот день, когда отключили свет.
Та медсестра – высокая, нескладная, нереальная.
Никто в отделении ее никогда не видел.
Может быть, и я тоже.

Ньямби (Переход)

– Просто это несправедливо! Так не должно быть! Наши мужчины, итальянцы , надрываются, чтобы прокормить свои семьи, чтобы свести концы с концами, а эти приезжают сюда и… – оратор возмущенно выдохнул в микрофон, а потом ткнул пальцем в сторону обшарпанных стен старого отеля «Жаворонок».
Стоявшие рядом с ним люди размахивали флагами и смотрели на окружающих, как на врагов.
У некоторых – бритые головы, на шеях повязаны шарфы «Дома Паунда».
Были здесь и журналисты, и несколько полицейских.
Из окон заброшенной гостиницы на улицу с опаской выглядывали темнокожие парни, чьи лица при дневном свете казались графитовыми масками.
Все довольно мирно. Пока мирно.
Этторе Рачити отдалил микрофон от мужчины, у которого брал интервью, и посмотрел на небо Лампедузы. Лазурное, ненастоящее, как на обработанной фотографии, оно лежало на черепице гостиницы, подчеркивая ее жалкий вид: плющ, обвивающий покосившееся крыльцо, декор в стиле либерти, облезлые, ухмыляющиеся лица старых лепных украшений, красная ржавчина на перилах, полусгнившие ставни. Во дворе – кучи видавших виды кресел, матрасов и сушилок с сильно заношенной одеждой.
Этторе посмотрел на красный огонек камеры. Надеялся, что выглядит нормально – волосы, выражение лица, одежда. Оператор Джанни поднял большой палец кверху, другой рукой удерживая Panasonic HXV .
Жарища. Асфальт нагрелся и начал вонять. Этторе Рачити очень хотелось, чтобы интервью побыстрее закончилось. Это был уже пятый дубль. А все из-за того, что Иван Поретти, член городского совета Турина, представитель Лиги Севера и лидер движения «Остановим вторжение», не мог и трех слов сказать, не вставляя выражений, которые были слишком крепкими даже для зрителей канала Rete Padania . Поретти прославился своими, мягко говоря, радикальным взглядами. Этторе хорошо его знал. Они встречались на ужинах пару раз, но это было в тот период жизни, вспоминать о котором Этторе не любил.
– Синьор Поретти, – произнес он как можно более нейтральным тоном, – вы, как и другие представители Лиги Севера и движения «Остановим вторжение», вместе с простыми людьми приехали в Лампедузу из Турина, чтобы выразить возмущение фактом проживания здесь примерно тридцати мигрантов. Что вы требуете?
Поретти поскреб щеку, на которой остались следы подростковых прыщей. Он был мокрый, как мышь. Этторе едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться: если Поретти не перестанет пить столько граппы и перехватывать на ходу что попало вместо нормальной еды, ему совсем скоро светит инфаркт. Из-за чего он, Этторе, уж конечно не будет убиваться.
– Мы требуем, чтобы их отправили обратно! – заорал Поретти, брызгая на микрофон слюной. Послышались одобрительные возгласы. Крики чаек. И несмолкаемое бормотание моря, вечная мелодия острова – песнь о надеждах и потерях.
Этторе кивнул Ивану, чтобы тот продолжал.
– Правительству наплевать! Несколько лет назад они сделали из заброшенной гостиницы центр приема этих… этих животных, и теперь это их территория! Они захватили здание, сейчас их никто не проверяет. Они высаживаются с лодок или сбегают из центров приема беженцев, укрываются здесь, а стоит им немного очухаться, как они уже норовят слинять в Турин, Милан, Рим или какой-нибудь другой город. Даже не сомневаюсь, что среди этих зверей есть террористы и сторонники радикальных группировок, эти обез…
– Синьор Поретти, прошу вас выражаться корректно.
– Да, обезьяны, как их еще назвать?! – огрызнулся Поретти, выпучив глаза и не обращая внимания на просьбу журналиста. Этторе чувствовал угрызения совести при мысли о том, что всего три года назад он сам думал примерно так же, хотя его взгляды и не были столь радикальными.
Но это было раньше .
До того, как он увидел последствия кораблекрушения у берегов Лампедузы в 2013 году. До того, как увидел трупы, выловленные из моря, – распухшие, серые, как брюхо рыбы, те самые трупы, которые время от времени навещали его во сне.
Некоторые вещи меняют точку зрения. 
Некоторые вещи и есть точка зрения. 
– Власти обещали разобраться, и что они сделали? – спросил Поретти, с возмущенным видом глядя в камеру. Может, до сердечного приступа ему даже ближе, чем Этторе показалось сначала. – Ничего! Кроме нас всем плевать, но людям надоело все это терпеть, и мы приехали сюда, чтобы открыто заявить о проблеме! Никто не знает, что происходит здесь на самом деле… Почему бы вам, журналистам, не сходить туда, чтобы все увидеть своими глазами?! Но нет, вы же болтаете только о том, о чем хотите! Сборище бездельников!
– Стоп! Стоп! Стоп! – наконец не выдержал Этторе, с досадой махнув рукой и отступив в сторону. Оператор выключил камеру и, хмыкнув, опустил ее.
– Боишься, что я скажу правду, а, Рачити? – рявкнул Поретти под одобрительные крики своей банды. – Боишься меня, ведь ты больше не на нашей стороне, ты теперь заодно с этими черномазыми , да? Я понял тебя, Иуда, ублюдок. Такие, как ты, хуже всего, – перебежчики, трусы. Это из-за вас Италия в такой жопе, из-за вас!
Этторе сжал кулаки, ногти впились в ладони, пот заливал лоб. Он едва смог удержаться, чтобы не расквасить этому придурку нос.
Подбежавший Джанни осторожно взял его за локоть.
– Не связывайся с ним, не связывайся, он кретин. Сейчас поужинаем, поспим, а утром сделаем монтаж и уедем отсюда…
Идя с оператором к фургону Tele Nove , Этторе немного успокоился. Краем глаза увидел, как двое мужчин показывают живущим в гостинице беженцам средний палец.
– Надо было набить ему морду, Джанни, – процедил сквозь зубы Этторе, когда они сели в машину. Сунул сигарету в рот, уставился на бушующее море.
– Да брось ты, это того не стоило.
– Еще как стоило. Заодно и сам лишний раз вспомнил бы урок, который получил три года назад.
Этторе молча откинулся на спинку сиденья, выдувая завитки дыма на лобовое стекло. Включил магнитолу. Послышались грустные пассажи саксофона – именно то, что сейчас нужно. Он смотрел, как чайка летит в синеве, а потом бросается в волны за добычей. Как маяк капо Грекале парит на фоне ясного неба, взмывая вверх над плоской гладью моря. Как вереницы белых облаков, напоминающих спины огромных морских существ, которые хотят заглянуть в мир людей, появляются и исчезают на горизонте, там, где море встречается с небом.
Здесь красиво. И, кажется, так спокойно. Будто ничего не происходит. А внизу… Там, внизу… –  подумал Этторе, и в следующую секунду слишком знакомые образы возникли перед глазами.
Он назвал этот образ «Кораблем утопленников», словно это настоящая картина, кистью автора которой водила дьявольская рука, словно это чудовищный кадр из сюрреалистического фильма. Он поселился в его снах с того проклятого дня три года назад, когда Этторе сел на корабль береговой охраны, чтобы снять репортаж о самой масштабной трагедии с иммигрантами в Средиземном море.
– Езжай туда и покажи всем, что будет, если Италия не закроет границы для беженцев, – сказал ему главный редактор Rete Padania , а потом подмигнул и добавил. – Эти дикари  приезжают, чтобы отобрать у нас работу – и вот какой конец их ждет: буль-буль-буль , и они уже плавают с рыбками.
Этторе не возражал – это был хороший шанс продвинуться по карьерной лестнице, вероятно, шанс всей жизни , возможность громко заявить о себе и стать известным. Но если бы он мог отмотать время назад, то наотрез отказался бы от командировки в Лампедузу.
Однако Этторе поехал. Сделай хороший репортаж, сказал он себе, расскажи о работе волонтеров, о том, что необходимо остановить лодки, отплывающие из Северной Африки, добавь пару провокационных идей, не совпадающих с мнением большинства, – и начальство будет довольно, и ты – молодец.
Какая чушь.
Отплывшее из Ливии рыболовецкое судно затонуло 3 октября 2013 года, став подводным мавзолеем для 366 человек – в основном из Эритреи и Уганды. Береговая охрана начала спасательную операцию в ту же ночь, но «большая рыбалка», как кто-то ее назвал, затянулась на несколько дней.
Шестого октября, когда в свинцовом небе появились просветы, сделав его похожим на плохо вытертую грифельную доску, Этторе стал свидетелем того, как спасатели обнаружили тело женщины.
– Черт, и трех дней не прошло – а посмотри, что с ней сделала вода… – прошептал ему один из моряков, когда его товарищи подняли на борт тело. В блестящих глазах парня отражались пепельные волны. – Ты только посмотри, что сделали рыбы. Бедные люди.
Его тогдашний оператор украсил палубу полупереваренной колбасой и картошкой. Чуть позже Этторе сделал то же самое, но успел на автомате перегнуться за борт.
Этот запах. 
К вони от трупа примешивалось что-то менее ощутимое и более пугающее. Запах неутомимого моря, запах соли, обжигающей ткани.
Этторе набрался смелости – ему хотелось самому посмотреть на тело, останки притягивали, как магнит, – стер с губ капли рвоты и подошел к морякам, перекладывающим труп в мешок с номером для опознания. Вот она, жизнь, от которой осталась лишь табличка с номером, а вскоре не останется ничего, кроме безымянной могилы, над которой никто не будет плакать.
Тело закрывала серая пленка. Лицо, когда-то, возможно, красивое, с тонкими чертами, раздулось и посинело, глаза впали, а волосы походили на клубки гнилых водорослей, – зрелище не из приятных.
И еще эта дряблость . Труп чем-то напоминал медузу, и Этторе не мог поверить, что когда-то эти пальцы, толстые, как сосиски, сжимали чью-нибудь руку или гладили чье-то лицо, а рот, на котором не было губ, когда-то улыбался. Черт подери, неужели это распухшее от воды тело и разбитые мечты всего пару дней назад были человеком?
На следующий день они подняли из воды троих мужчин и двух детей.
Дети. 
Дети напоминали кукол. 
Как их крутили волны, как они кружились в водоворотах прибоя, как… 

* * *

– Эй?! Этторе! – голос Джанни словно за волосы втащил Этторе в настоящее, которое, однако, было не более обнадеживающим, чем мир воспоминаний. С каждым днем все больше иммигрантов пытались добраться до берегов Италии, и на границах толпы отчаявшихся прорывались через кордоны и чуть ли не устраивали баррикады… – Эй? Все в порядке? Ты как будто отключился.
– Да, да, в порядке, извини.
– О чем думал?
– О монтаже, – соврал Этторе. Потом уселся поудобнее и добавил. – Знаешь… это все так нелепо. Идиотизм какой-то. Видел глаза Поретти и его дружков? Сколько в них ненависти? А от того, что я когда-то был таким, не легче…
– К счастью, человек может изменить точку зрения, Этторе. Ты оставил это дерьмо позади… Думаю, тебе не стоит приезжать сюда после того, что ты видел в 2013-м. Брось это все. Займись чем-нибудь другим.
– Я приезжаю сюда по своей инициативе, Джанни, ты же знаешь, мы уже говорили об этом. Почему-то я чувствую себя в долгу перед этими людьми. Перед умершими.
– Знаю, но…
Вдруг в окно машины постучали, и Этторе от неожиданности вздрогнул. Обернувшись, увидел лицо иммигранта – острые, как черные клинья, скулы, боксерский нос над бледными, мясистыми, обветренными губами. Белки глаз лимонно-желтого оттенка, на шее – глубокие шрамы, напоминающие о том, что война и голод всегда оставляют свои следы. Но эти раны ничто по сравнению со страхом, который заставляет людей пускаться в опасное плавание, давая им шанс на спасение только после перехода  через неизвестное.
Постучавший улыбнулся, обнажив идеально ровные белые зубы. Помотал головой и поднял руку, прося опустить стекло.
– Привет, друг, вы быть журналисты, да? – спросил он низким голосом на ломаном итальянском. Схватившие дверь руки были большими, кожа на ладонях потрескалась.
– Да, журналисты.
– И на сегодня мы закончили, – объяснил Этторе. – Ты живешь в бывшем отеле? Откуда ты приехал?
– Уганда, – ответил незнакомец. По глазам пробежала тень. – Да, сейчас мы жить в гостинице с другими, уехать из Ливии и приехать месяц назад, но пока плыть, мы утонуть, мы спать рядом, а потом большая волна нас вниз, понял, большая волна? – он сделал жест рукой, изображая большую волну, а потом тонущий корабль. – Почти все умереть, я чудо не умереть… мой брат тонуть, мой младший брат Патрик, – он не смог закончить фразу.
Этторе вытащил еще одну сигарету из пачки и сказал Джанни:
– Это, наверное, один из спасшихся при кораблекрушении месяц назад. Помнишь, маленькое рыболовецкое суденышко, примерно человек тридцать, в основном женщины и дети. Оно было битком набито, начался шторм, ну они и черпанули воду бортом… Не помню, сколько человек утонуло, но большинство… Почти все дети. Они спали. Многие тела не нашли…
Предвечернее солнце раскрасило море серебром, от мерцания которого было больно глазам. Еще пара часов, и рябь станет малиновой.
– Да, плохо, почти все мертвые, да, мертвые мертвые, в воде, мой младший брат Патрик, семь лет, он и другие дети, даже не заметить, они спали, мертвые, – на одной ноте пробормотал он. Потом провел руками по лицу и сунул голову в кабину.
– Ты сбежал из центра приема беженцев, да?
Парень не ответил. А потом, тихо, будто делился большим секретом, сказал:
– Меня звать Айеби, для вас клюзив  есть, Айеби иметь большой клюзив  для вашего канал. Вы дать мне немного денег, вы помочь мне – и я помочь вам показать клюзив , хорошо?
– Клюзив  значит эксклюзив?
– Да, клюзив ! О, очень большой , вы сегодня вечером идти со мной в отель, когда те уйдут, я вас пустить. Я показать вам большой клюзив . Самый большой, увидеть ньямби , который…
– Подожди, Айеби, успокойся… Ты должен объяснить нам, о чем говоришь. Хорошо? Ты понял? – перебил его Джанни. – Что еще за джамби ?
– Не джамби, – поправил Айеби и повторил загадочное слово, вставив кончик языка между резцами. – Ньямби. Ньямби. Странная вещь, босс, ее сложно объяснить, нужно видеть, иначе ты мне не поверить! И можете поговорить с другими, записать интервью. Так вы идти?
– Нет, Айеби, вряд ли мы придем, у нас есть работа, а завтра мы уезжаем. Но главный здесь он. Этторе, что скажешь?
Тот жадно затянулся и немного подумал.
– Ну, сегодня мы почти ничего дельного не сняли. Да и потом, – ухмыльнулся он, – может, подвернется что-нибудь стоящее, и нам удастся сбить спесь с этого придурка Поретти. Сделаем репортаж об условиях, в которых они живут. И, может, клюзив  тоже получится, кто знает. Нам нечего терять.
– Да, босс, верно! – воскликнул Айеби, поднимая руки к небу. – Дай пять!
Этторе хлопнул его по руке и искренне рассмеялся впервые с тех пор, как приехал на Сицилию.
– Ты ему доверяешь? – вполголоса шепнул Джанни. Угандиец тем временем принялся неуклюже танцевать на месте, как колдун в помятом костюме и кроксах. – Может, он просто хочет развести нас на деньги? И потом, кто знает, что у них там творится…
– Доверяю. Да и что плохого может случиться?
Этторе снова вспомнился «Корабль утопленников». После «большой рыбалки» 2013 года пробраться в отель мигрантов среди ночи казалось пустяковым делом – так, ерунда, маленькое приключение, благодаря которому, может быть, удастся сделать интересные кадры.
В работе журналиста сюрпризы порой встречаются там, где не ждешь.
Иногда – приятные, а иногда надежда получить стоящий результат лопается как мыльный пузырь.
Но того, что Этторе и Джанни увидели в отеле «Жаворонок», они никак не могли ожидать.

* * *

Джанни оглушительно храпел, но Этторе его не видел.
Он лежал без сна в темноте, густой, как море гудрона.
Через сколько часов они должны прийти в гостиницу?
Он ворочался на влажных от пота, вонявших затхлостью простынях, пытался заснуть и не думать о болезненном желании сходить в туалет, но от этого хотелось еще сильнее.
В конце концов он сел в кровати, матрас заскрипел. На секунду Этторе испугался, что ослеп, но потом заметил синие полоски – свет луны просачивался сквозь жалюзи.
Ступая босыми ногами по пушистому ковру, он пошел в туалет.
С удовлетворением помочился.
А нажав на слив, вдруг услышал пение – нестройный хор голосов, залетевший в комнату, как насекомое. Музыка доносилась снаружи, она звучала очень близко и в то же время бесконечно далеко.
Этторе, дрожащий от холода, несмотря на жару, вернулся в комнату и щелкнул выключателем.
Джанни уже проснулся и поднял жалюзи. Он стоял на балконе в одних трусах и, не отрываясь, смотрел на море. Бледная спина блестела в лунном свете.
– Джанни… ты не спишь? Что это за музыка? – От пения вибрировали ножки стула.
– Это не музыка… – оператор старался перекричать голоса, а на его лице был написан такой ужас, что Этторе чуть не бросился бежать. – Посмотри сам. Господи, боже, это не пение. Это плач. Крик.
Морской бриз щекотал кожу сквозь майку. Луна исчезла. Этторе почувствовал, как затвердели соски.
– Что там? Что я должен увидеть?
Джанни показал пальцем на горизонт, где море врезалось в небосвод, с немым изумлением на лице. Как будто растолстевший герой Дональда Сазерленда из «Вторжения похитителей тел», подумал Этторе.
К берегу мчались разъяренные тучи, запутанный клубок черных катаракт. Величественная и безумная гроза зажигала бледные веснушки на лице неба, и в точке, куда указывал палец Джанни, Этторе увидел знакомую картинку.
– Н-нет, – пробормотал он. – Черт, нет.
– Это… это корабль из твоих снов? – Джанни опустил руку, делая шаг назад. – Я не хочу туда, Этторе. Это твой кошмар. Пошло все к чертовой матери, бежим!
«Корабль утопленников», порождение психоделического сна, стал реальностью: он несся к берегу на огромной скорости, и в свете молний четко виднелась каждая деталь. Этторе слышал, как Джанни вернулся в комнату, но не мог пойти следом. Он должен был видеть этот кошмар. Изучить его , сделать о нем репортаж.
– Возьми камеру! – сердито крикнул он, понимая, что оператор наверняка уже сбежал.
Корпус, мачты, реи, нос и корма корабля были не из дерева. А из плоти и боли, из бездн, вернуться откуда можно только ценой вечного страдания в первом кругу ада для канувших в забвение, в общей могиле для тех, чье имя неизвестно.
Сотни изуродованных трупов, конечностей, истерзанной кожи, сотни женщин и детей, мужчин и стариков, гниющих костей и тканей были собраны воедино каким-то заклинанием черной магии и составляли форму и сущность этого корабля, который прославлял могущество моря и отчаяние тех, кто никогда не доберется до Дома.
Гниющие, раздувшиеся от воды лица были покрыты водорослями и ракушками. Хор голосов, вырывающихся из черных ртов, изливал тоску в оглушительном реквиеме. Грот-мачта – раскачивающийся обелиск из гнилой плоти, торсов и вырванных из тела конечностей, – бросала вызов небу. Паруса – огромные сероватые простыни из лоскутов кожи, сшитых между собой прядями волос, – хлопали на ветру.
Утонувшие на переправах надежды, дети бесчисленных трагедий на этом проклятом участке моря. Когда судно подошло еще ближе, Этторе пришлось зажать уши руками, чтобы не слышать крика, который разъедал внутренности, как кислота, разносился по переулкам Лампедузы и забирался в дома живых.
Этторе был абсолютно уверен, что, добравшись до берега, корабль развалится на части, а утопленники, собрав куски своих тел, начнут бродить по улицам и пляжам, волоча за собой опухшие ноги, и, оплакивая свое наказание, пустыми мертвыми глазами будут разглядывать мир своих несбывшихся надежд, чужой мир, где они – всего лишь призраки.
Раздался оглушительный удар грома, и стены заходили ходуном.
– Джанни! Джанни!
– Этторе! Этторе! – закричал в ответ оператор, а потом добавил. – Проснись же наконец! Что случилось?
Сквозь завесу слез Этторе увидел включенный торшер – фокус мира бодрствования. Между кроватями стоял Джанни и взволнованно на него смотрел. Он прижал руку к груди – сердце стучало, как тимпан.
– Твою мать, – сказал оператор, – я больше не лягу спать с тобой в одном номере. Меня от твоих воплей удар хватит… Тебе опять снился этот сон?
Этторе сглотнул горькую слюну и попил воды, прежде чем ответить. Ему было тяжело дышать, грудь словно зажали в тиски, – наверное, паническая атака. Он посмотрел на балконную дверь. Ставни закрыты. Слышатся раскаты грома.
– Да, но… в этот раз все казалось абсолютно реальным. Блин, я думал , это правда…
– Ты уверен, что хочешь…
– Конечно, мы все равно уже не спим, – отрезал Этторе. – Я-то точно больше не усну. Который час?
– Пятнадцать минут второго. Айеби ждет нас в два. Если он придет, конечно…
Этторе провел рукой по волосам.
– Айеби придет, – после паузы сказал он, тяжело вставая и подходя к балконной двери.
Джанни сходил в душ, потом стал возиться с камерой. Этторе вышел на балкон.
Облака и туман. Никакого корабля нет.
Но стоит закрыть глаза, и он снова здесь.
Этторе закурил Camel . Увесистые капли дождя забарабанили по улицам Лампедузы, словно слезы несчастных, падающие в пыль. Когда Этторе швырнул окурок вниз, через перила, море разбушевалось и заревело, яростно атакуя остров со всех сторон.

* * *

Айеби ждал их под покосившимся козырьком автобусной остановки, откуда они должны были отправиться в путь, в гостиницу, находившуюся примерно в полукилометре. В темноте его лицо казалось нарисованным мазками блестящей черной краски, а глаза напоминали фары, изучающие ночь.
Увидев Этторе, укрывшегося капюшоном от ливня, который, правда, теперь превратился в морось, Айеби, как кошка, вышел из тени.
– Вы прийти, хорошо! Готовы?
– Привет, Айеби. Да, мы готовы к твоему эксклюзиву! – Этторе чувствовал себя лучше. Свежий воздух разметал паутину тяжелого сна, оставив от нее неприятные липкие, но безобидные обрывки.
У Джанни были воспаленные глаза – как у человека, которого резко разбудили.
– И где тут вход?
– Позади гостиницы, – объяснил угандиец. – Те, которые не хотят нас… они уже уйти, когда солнце зашло, но лучше быть осторожными, да?
Этторе представил, как Поретти с дружками заваливаются в ресторан и опустошают тарелки, пожирая мидии и распивая бутылку за бутылкой.
– Идем, вы за мной.
Они пошли по улице с невысокими домами, на крышах которых стояли цистерны для сбора дождевой воды. Прежде чем повернуть за угол, Этторе обернулся и посмотрел на Средиземное море.
Может, я все еще сплю? Вдруг это бесконечный сон-«матрешка»? 
Джанни присвистнул, чтобы его поторопить. Худощавый Айеби уверенно шагал вперед. Время от времени он оборачивался, следя, чтобы другие не отставали.
Они вышли на узкую аллею за гостиницей. Задний двор почти не отличался от территории перед фасадом, которую они изучили утром в поисках хороших кадров – кучи мусора и старого хлама между рядами засохших кустов и бетонных блоков. Забор во многих местах был сломан. За ним виднелся силуэт здания, где в двух окнах наверху мерцал свет – то ли от пламени свечей, то ли от самодельного очага. Гул голосов, говорящих на непонятном языке, плыл в ночном воздухе, как читаемая вполголоса молитва.
– Вот, мы туда войти, – останавливаясь, прошептал Айеби. И показал на невысокую постройку в форме параллелепипеда. – Снизу.
Когда гостиница работала, подумал Этторе, там, наверное, был погреб или подвал. И представил себе дверь, как в бункере, где прячутся от торнадо в американских фильмах. Потом глянул на недоверчивое лицо Джанни, шедшего за угандийцем.
Может, это не очень хорошая идея,  подумал Этторе. Ведь, честно говоря, мы ничего не знаем ни об этом человеке, ни о других обитателях отеля… Да и что там? Там, внизу? 
Джанни достал камеру.
– Как думаешь, пора снимать?
– Нет, нет, нет, – взволнованно зашептал Айеби. – Внутри, делать фильм внутри, где клюзив ! Сейчас спешить, мы идем, чтобы увидеть ньямби , быстрее!
Они гуськом вышли из переулка. Волны, бьющиеся в берег почти в километре от гостиницы, поприветствовали процессию громким рокотом.
Шагов через пятьдесят они увидели коренастый силуэт, который двигался им навстречу, раскачиваясь из стороны в сторону, как игрок в настольном футболе.
– Какого хрена вы здесь делаете?
– Твою мать, Айеби, ты же сказал, что все ушли! – воскликнул Этторе. Он не видел лица человека, только живот и лакированные туфли, блестевшие в полумраке, но по голосу сразу догадался. Перед ними был Иван Поретти.
Сделав несколько шагов, политик оказался в конусе света фонаря. Он изрядно набрался, на щеках играл румянец, а само лицо было багровым, словно он только что застукал свою жену с сантехником, который проверял ее трубопровод. Поретти держал в руках маленький фотоаппарат.
– Какого хрена вы здесь делаете, с этим ниггером, с этим черномазым , а? – спросил он с чудовищным южным акцентом, который пьяному невозможно скрыть.
– А ты что здесь делаешь?
Заметив камеру в руках Джанни, Поретти разразился смехом, отдававшим граппой и никотином.
– Наверное, то же, что и вы, нет? Снимаю это дерьмо. Я пошел ужинать с парнями, потом в гостиницу, но заснуть не смог, и вернулся, чтобы сделать пару фото… Ну вот… А вы с этим негром куда идете, а?
Поретти закашлялся, сотрясаясь всем телом. Сплюнул на асфальт. Айеби смотрел на него с испугом.
Этторе решил сказать правду. Решил бросить вызов этому пьянице, который получал баснословные деньги за свою идиотскую болтовню.
– А мы внутрь пошли, Поретти. Айеби кое-что хочет показать нам. Ты же обвинил нас, что мы плохо делаем свою работу… Ну вот, мы и решили сходить, посмотреть.
– О, а это отличная идея…
– Не хочешь с нами? Раз ты такой смелый?
– Этторе, не стоит его звать, зачем…
– Он может идти, если хотеть, может идти с нами, – воскликнул Айеби, одобрительно закивав. – Мы не хотеть беспокоить, хотеть просто жить, просто нормально жить.
Губы политика искривила ухмылка. От него исходил целый букет запахов – чеснока, вина, сигарет, самбуки.
– О, да, я хотеть идти с вами , как говорит ваш друг. Хотеть идти с вами и посмотреть, что там за хрень… Только пусть обезьяны не подходят слишком близко.
– Мы не обезьяны, босс. Мы, люди, люди. И я обещать, никто не будет вас беспокоить, вы тоже должен увидеть ньямби , это важно. Ничего плохого не может случиться.
– Что еще за джамби ? Олененок Бэмби для негров? – усмехнулся Поретти, лицо которого пугающе побагровело. – После вас, синьоры. Давайте посмотрим, что там делают ниггеры.
Стало очень тихо. Гроза отступила далеко, к берегам Африки, чуть слышно ворча и полыхая разноцветными молниями.
Добравшись до отеля, Айеби ловко перелез через сломанный забор и дал знак следовать за ним.
– Давай, давай, идти здесь.
Этторе и Джанни пришлось помогать матерящемуся Поретти, подталкивать его под толстый зад и придерживать за куртку, чтобы тот своей тушей не напоролся на острые прутья и не разделил участь курицы-гриль.
– Я и сам могу, не трогайте меня, – то и дело повторял Поретти, прежде чем перевалиться мешком на другую сторону. Сквозь дырку в заборе внутрь проскользнула кошка, державшая в зубах мышь.
Преодолев препятствие и украдкой оглядываясь, они быстро обошли двор.
Наконец Айеби остановился перед двухметровой коробкой со скошенным под сорок пять градусов верхом, примыкающей к фундаменту бывшей гостиницы. Как и предполагал Этторе, две металлические двери, покрытые вмятинами, перекрывали вход внутрь. Может, там гараж или склад. Ручки дверей были скреплены прочной цепью и большим замком.
– Хорошо, мы прийти и сейчас спускаться вниз, – сказал Айеби, вытаскивая из кармана джинсов ключ и оглядывая гостей. Потом точным движением жилистых рук вставил его в замок и отбросил цепь.
Джанни вытащил камеру и включил на ней светодиодную лампу. Они оказались в круге голубого света. Поретти немного отошел, фотографируя двор.
– Хорошо, хорошо, вы готовы, да? – Айеби взялся за дверные ручки и отвел их в стороны. От скрипа петель по спине Этторе пробежал холодок. Они вошли в широко раскрытый рот «Жаворонка», из которого дул слабый, теплый, влажный ветерок. Прямо за дверью валялись разбитые плитки, кучи листьев и грязи. Ступени уходили в темноту, со стен свисала паутина.
Пойти назад они уже просто не могли.
– Да, Айеби, отведи нас посмотреть… Ньямби , да?
– Ньямби , именно так!
– Вы ему доверяете? Вы действительно хотите спуститься вниз ? – высокомерие в голосе Поретти пропало, но язык все еще заплетался.
– А что, ты передумал, Поретти? Неужели испугался? Это же просто обезьяны, что они могут с нами сделать?
Джанни с усмешкой проверил камеру.
– Все готово!
Айеби нырнул в проем и утонул в темноте. Этторе повернулся, чтобы еще раз посмотреть на море, но смог разглядеть только ослепительные вспышки грозы.
Он глубоко вдохнул воздух, пропитанный солью.
Кивнул своим попутчикам.
И они спустились в темноту.

* * *

Десяток ступеней привел их в помещение под землей, где когда-то находилась прачечная. При свете камеры виднелись перегородки из гипсокартона, который отслаивался от стен, большие чаны и ржавые скелеты профессиональных стиральных машин. Здесь царило запустение, в затхлом воздухе пахло тухлятиной и мокрыми тряпками.
Этторе успел почитать о гостинице – ее закрыли в конце девяностых. Туристический поток снижался, и падавших доходов перестало хватать на ее содержание. Поэтому в 2007 году «Жаворонка» отремонтировали и превратили в центр приема беженцев, но через два года ликвидировали из-за административных нарушений и скандала с фальсификацией договоров подряда. Это место оказалось ничейным и стало первым убежищем для несчастных, высадившихся на острове и сумевших сбежать от береговой охраны или из центров приема беженцев в надежде покинуть Лампедузу.
Они пошли по узенькому коридору, по обеим сторонам которого на проволоках висели старые простыни. Айеби первым, потом – журналисты. Последним шел Поретти, который вдруг пронзительно завизжал. Этторе покрутился в разные стороны, не зная, чего опасаться. Заметил в темноте между простынями какой-то вытянутый силуэт.
– Твою мать! Что это было? – Поретти стоял, схватившись руками за грудь и пыхтя, как скороварка.
– Крыса, наверное… – Джанни посветил вокруг себя светодиодной лампочкой камеры.
– Крыса, крыса да, здесь крысы!
– Да, конечно, крыса, щас. Он был размером с лабрадора! Прошел прямо мне по ногам. И потом крыса серая, а этот… беловатый.
– Да ладно, тебе показалось… Хочешь вернуться? – рявкнул Этторе, тут же почувствовав раскаяние. Словно он – Монтрезор, ведущий бедного Фортунато в подвал, чтобы замуровать заживо, как в рассказе По.
– Идите вперед! Черт, что за дерьмо, я все сфотографирую и пошлю в газеты, во влиятельные газеты, можете не сомневаться!
Они пошли дальше, подгоняемые Айеби, который, казалось, начал волноваться, – видимо, ему хотелось побыстрее привести их на место. Впереди был непроглядный мрак. Даже светодиодная лампочка не могла рассеять темноту. Как будто тьма глотала яркие лучи, засасывала их в свое чрево.
Миновав массивные колонны, они увидели первые следы недавнего человеческого присутствия: угли потухшего костра, брошенные на пол надувные матрасы, набитые одеждой и остатками еды целлофановые пакеты. Воняло фекалиями и мочой.
– Здесь мы иногда спать, но сейчас почти все там, молиться за ньямби . Идти еще недалеко, хорошо.
– Я все снимаю, Этторе, не хочешь сказать что-нибудь? – спросил оператор, знаком прося угандийца помолчать.
– Да, конечно. Скажи мне, когда.
– Хоть сейчас.
Этторе подошел к стене, изрисованной граффити, повернулся и уставился в красный огонек камеры.
– Меня зовут Этторе Рачити, я журналист Tele Nove , и мы находимся в бывшем отеле «Жаворонок» в городе Лампедуза. Нам удалось…
Но не успел Этторе закончить фразу, как Джанни с воплем отвращения опустил камеру:
– Твою ж!
– Что?
– Там кто-то есть. На трубах, у тебя над головой.
Этторе отпрянул от стены и задрал голову. Не очень-то хочется, чтобы крыса прыгнула сверху. Две толстые трубы в клочьях изоленты и паутины шли параллельно, в полуметре от потолка.
– Как хоть оно выглядело? Крыса?
– Не знаю. Оно… Оно было огромным!
– Я же говорил, что эта хрень – огромная! – гаркнул Поретти, чей голос эхом прокатился по маленьким боковым коридорам, уходящим в темноту. Видимо, он наконец протрезвел.
– Ты его снял? Включал запись?
Джанни кивнул и нажал на перемотку.
– Так, вот тут, должно быть примерно тут… – по маленькому экрану бежали картинки: снятый выше пояса Этторе в кадре казался немой марионеткой, а серый силуэт труб был едва различим.
Встав полукругом вокруг камеры, все увидели, как справа налево по экрану, по трубам, пронеслось какое-то белое нечеткое пятно.
– Вот он, видели? Еще раз отмотай назад…
Оператор послушно понажимал на клавиши.
– Вот-вот, вот он!
Они молча уставились на застывшую на паузе картинку. На ней Этторе выглядел как пиксельная скульптура, а над головой, на трубах, виднелось бесформенное пятно.
– Что это такое? Увеличить можешь?
– Немного. Могу даже качество сделать получ…
Сначала Этторе не понял. Не понял, почему слова коллеги оборвались, перейдя в приглушенный вопль, который вырывается из горла испуганного зверя. Не понял, почему Поретти, всегда такой бесстрашный, когда дело касалось, по его мнению, защиты итальянских интересов, вдруг начал надтреснутым голосом умолять увести его отсюда. Но в первую очередь, не понял, почему Айеби скрылся в темноте, двигаясь, как в замедленной съемке, будто стал частью сумасшедшей игры полусвета, пойманной в ловушку камеры. Исчез, попятившись в сторону, с улыбкой, в которой больше не было ничего обаятельного или дружелюбного, – нет, она превратилась в жесткую ухмылку, говорящую о признании вины и оправдании своих действий. Иногда жизнь ставит нас в ужасное положение, да, так бывает, мы ничего не можем с этим поделать, извините, у меня не было выбора… 
Потом Этторе Рачити присмотрелся к маленькому изображению на экране, и редкие волосинки у него на шее встали дыбом, вонзившись в кожу, как крошечные булавки.
– Не может быть, – пробормотал он.
Это ни мышь, ни собака, ни случайный пиксельный хаос, сохраненный камерой.
Это ребенок. Голый ребенок, который полз по трубам в зловонном подвале бывшей гостиницы. Лет пяти или шести, но возраст не имел значения, потому что, глядя на него, становилось понятно – это не обычный ребенок.
Не живой  ребенок.
Его лицо, точнее, то, что от него осталось, было повернуто к объективу, словно он хотел попасть в кадр, как маленькая звезда театра абсурда. Разорванная в некоторых местах кожа головы с копной темных локонов обнажала пучки мышц и кости черепа. Глаз не было. Вместо них в орбитах тонули две гнилые сливы, в которых при голубоватом свете камеры Этторе разглядел лишь пустоту и голод . Маленький вздутый живот, тонкие ножки-палочки, кривые мягкие ручки, вцепившиеся в трубы.
Кожа дряблая, как у утопленников.
Мокрая от воды.
Голова немного наклонена набок – так иногда делают собаки, когда не понимают, что происходит. Во рту, слишком большом для такого маленького существа, виднелись сотни крошечных острых зубов.
Рыбьих зубов.
Этторе затошнило, он сглотнул. И услышал, как что-то ползет справа от него, со зловещим тихим скрежетом и шелестом разрываемого бумажного конверта.
Но эти шорохи тут же заглушил другой звук. Который заставил всех троих сбиться в кучку, словно испуганных детей, оказавшихся в пещере.
Хохот. Смех маленького ребенка. Абсолютно счастливый, но совершенно неживой, сиплый и захлебывающийся , он напоминал бульканье морской воды в горле и создавал ощущение угрозы, неминуемой физической расправы.
Первым заговорил Джанни. Его трясло:
– Что это за чертовщина? Где Айеби? Айеби!
Оператора было не так-то просто напугать. Он успел поработать в Косово и Афганистане, а начинал со съемок дорожно-транспортных происшествий. Услышав его дрожащий голос, Этторе вышел из оцепенения.
Оторвал взгляд от камеры и увидел, как за колонной что-то шевелится. Взрывы смеха повторялись снова и снова, доносясь из разных углов комнаты. Сначала слева, потом справа, с потолка, из бокового коридора и, наконец, откуда-то издалека – из кромешной тьмы.
Поретти не выдержал и рванул к выходу, шепча бессвязные проклятия.
Этторе посмотрел на коллегу в поисках совета, но тот лишь засыпал его вопросами.
– Ты видел? Ты тоже это видел? Что это было? Что? Что, черт возьми, происходит здесь, в подвалах?
– Не знаю, Джанни. Не… Но надо уходить. Пошли! Давай убираться отсюда. К выходу!
Пока они бежали к двери, Этторе заметил существо, которое быстро ползло по стене, как толстая сколопендра-альбинос. Подвал и пространство под потолком наполнилось враждебными звуками. Коготки
тик-тик-свисккк 
скребли по бетонным стенам, а маленькие существа с забитыми водой легкими что-то высасывали и вздыхали.
Камеру трясло, тени, собираясь в шеренги, атаковали яркое, искусственное кольцо света, которое оставалось для беглецов единственной – и слабой – защитой от страха.
Добравшись до лестницы, они наткнулись на Поретти. Этторе был насквозь мокрым, словно пробежал марафон. Джанни тяжело дышал, открыв рот.
По прачечной разносились проклятия политика:
– Они нас здесь заперли! Сволочи, эти сволочи нас заперли! Помогите! Помогите!
Крича, Поретти изо всех сил дубасил кулаками по металлическим дверям. Журналисты подошли к нему и уперлись спинами в металл. Но ворота не поддавались, удерживая пленников взаперти так же надежно, как гранитная плита или крышка саркофага.
Этторе выругался,
вот дерьмо, мы в ловушке, 
вынимая вспотевшими руками мобильник из кармана. Ни одной полосочки. При свете экрана его лицо напоминало карнавальную маску, которыми пугают детей.
– Сети нет. Нам не позвонить!
Другие тоже достали телефоны, и по выражениям их лиц Этторе понял, что помощи ждать неоткуда.
– Что нам делать? Что нам теперь делать? – визгливо запричитал Поретти, снова заколотив в дверь.
Этторе тяжело опустился на ступеньку лестницы, и в памяти всплыло жуткое изображение на экране камеры.
Дети походили на кукол. 
Джанни и Поретти смотрели на Этторе в надежде, что он придумает, как выбраться из этой передряги. Видимо здесь его считают главным, хм? Но он ничего не мог им предложить.
– Поретти, ты сказал кому-нибудь из дружков, куда идешь? Они будут тебя искать?
Иван поморщился, став похож на дряхлого, перепуганного старика.
– Нет. Я никому не говорил. – Потом его лицо исказилось гневом. – Это вы виноваты, что мы здесь оказались, вы!..
– Тебя никто не заставлял. Да какая теперь разница. Я… наверное, нам нужно идти обратно. Искать другой выход.
– Нет, нет, нет. Нет, нет, нет, – политика заколотило. – Я туда не вернусь. Ни за что!
– Айеби сказал, что они все там «молятся за ньямби ». Может, с противоположной стороны есть другая лестница, еще один выход. Сидеть здесь все равно нет смысла.
Джанни сглотнул и пару раз тяжело вздохнул.
– Хорошо. Я с тобой.
Поретти сполз на ступеньки и залился слезами, но стоило журналистам спуститься по лестнице, как он побежал следом, словно верный лакей.
– Не бросайте меня здесь одного. Пожалуйста.
На последней ступеньке они остановились и внимательно осмотрели свисающие простыни, колонны, грязные чаны – ждали, что в любой момент кто-то может выскочить из темноты.
– Ладно, прорвемся, – хмыкнул Этторе. Хотя и сам в это не верил.

* * *

Не говоря ни слова, они пошли к тому месту, где исчез Айеби. Вздрагивали при каждом скрипе, чертыхались каждый раз, когда приходилось идти по темным боковым переходам, выходившим в главный коридор. То и дело поднимали глаза к трубам на потолке. Но когда Поретти заговорил о ребенке без лица,
Это действительно был ребенок? Они и правда это видели? 
Этторе одним взглядом заставил его замолчать.
Заметив при свете камеры в углу какую-то груду – судя по всем, груду костей, – они не стали останавливаться и разглядывать ее, а молча прошли мимо. На колоннах виднелись красноватые подтеки – отложения соли.
– Смотри… там что-то блестит, – вдруг сказал Джанни. Метров через двадцать, за дверями в перегородке, они увидели у задней стены лестницу с низкими металлическими перилами. Однако надежды, что она выведет их на поверхность, тут же рухнули: ступеньки шли вниз, все глубже и глубже, и присмотревшись, Этторе с Джанни разглядели внизу лестничную площадку и еще один пролет.
– Мы никогда не выберемся отсюда, никогда… – запричитал Поретти, но тут же получил тычок под ребра от Этторе. Потом журналист перегнулся через ограждения и попросил Джанни посветить вниз.
– Боже мой…
Запах. Не очень сильный, едва уловимый, который поднимался из недр «Жаворонка» и щекотал ноздри. Этот запах он чувствовал только один раз в жизни, и, узнав его, отшатнулся, словно получил пощечину. Воспоминания перенесли его на лодку береговой охраны, где матрос с печальными глазами говорил,
– Черт, и трех дней не прошло – а посмотри, что с ней сделала вода… 
а он с отвращением наблюдал, как поднимают на борт раздувшееся тело безымянной женщины…
Запах неутомимого моря, запах соли, которая обжигает ткани и слизистые… 
Джанни присел на корточки, колени захрустели. Потрогал пальцем какую-то штуковину, висевшую на перилах.
– А это еще что? Ну и дрянь!
Только тогда Этторе заметил, что к перилам лестницы проволокой прикручены непонятные предметы, и подошел поближе, чтобы их рассмотреть. Они были привязаны через равные промежутки вдоль всего поручня, дальний конец которого тонул в темноте. Связки косточек, разноцветные ленты, ракушки, камни, скелеты каракатицы, щепки и еще какие-то странные штуковины, обвитые веревками и водорослями.
– Как думаешь, что это? – с ужасом спросил оператор.
– Ну… талисманы, наверное. Какие-нибудь амулеты. Подношения богам. Откуда мне знать.
– Мы в дерьме, да? Что нам делать?
– Спускаться. Выбора все равно нет, – ответил Этторе. – Снимай все. Снимай каждую мелочь.
На несколько секунд профессиональное любопытство Этторе взяло верх над страхом. А ведь Айеби не врал. В этом грязном подземелье, среди разбросанного мусора и ржавых моторов стиральных машин действительно можно сделать эксклюзив, хотя он, конечно, еще не знал, о чем именно говорил угандиец.
Кивнув друг другу, они начали спускаться. Вдруг Джанни задрожал, вцепился в перила и направил свет своей верной камеры в сторону.
На Ивана Поретти. Они едва успели заметить, что с ним случилось. Какая-то сила, которую Этторе и Джанни не могли ни видеть, ни понять, затягивала Ивана в темный боковой коридор, а он сопротивлялся как мог. Его руки тщетно искали спасительные перила, чтобы удержаться на ногах, а из разинутого от ужаса и страдания рта не выходило ни звука. Это было самое страшное. Ни крика, ни мольбы о помощи, ни богохульства – сочного, из тех, что сделали Поретти звездой телевидения. Ни одного стона.
Этторе вспомнился один старый научно-популярный фильм про астронавта, уносившегося в космическое пространство и канувшего навеки в бескрайние немые воды Вселенной. Когда Этторе смотрел на Поретти, он успел заметить маленькие ручки, ощупывающие тело и ноги политика, и сероватую, издающую слабое свечение массу, которая, как отвратительная пиявка, уселась Ивану на шею. Лицо у этого существа было обвисшим и сморщившимся, как вареная груша.
Звук присасывания, хрип – и Поретти упал и остался лежать, как выброшенная на сушу рыба.
Журналисты стояли, вцепившись в перила. Этторе постарался взять себя в руки и, набравшись смелости, спросил:
– По-поретти, с тобой все в порядке?
Нет, конечно же нет, какое там в порядке, что за вопрос, все не в порядке и никогда уже не будет в порядке, даже если я смогу выбраться… 
– Ты… ты меня слышишь?
Поретти не ответил.
Вместо него это сделал кто-то другой: раздался металлический визгливый смех, от которого оператор понесся вниз по лестнице туда, откуда исходила вонь, вниз, где сливались в хор низкие голоса, одержимо повторяющие одно слово:
– Ньямби! Ньямби! Ньямби! 
Без света камеры все вокруг на мгновение погрузилось в кромешную тьму. Только в нескольких метрах от Этторе светились две точки – выцветшие изумруды, бездны пустоты и голода , – и изучающе, хищно вглядывались в него, а потом кинулись за Джанни.
На стенах вдоль лестницы висели старые выцветшие плакаты с рекламой виноделен и фанерные доски, обклеенные этикетками от бутылок. «Неро Д’Авола – аромат Сицилии», – прочитал Этторе в свете тусклого сияния внизу и чуть не расхохотался, потому что единственный аромат, который ощущал он, – это запах гнили, стоявший в сыром воздухе. Сырость пропитала его одежду, а вонь с каждой ступенькой становилась все сильнее, и Этторе пришлось закрыть нос рукавом плаща, чтобы его не стошнило. Джанни бежал впереди.
– Подожди меня!
Но оператор не останавливался. Он несся по лестнице, отбрыкиваясь от беловатой грязи и мигом преодолев один пролет. Перила вибрировали и звенели амулетами, будто кто-то раскачивал их сверху.
Или спускался по ним. 
– Джанни, остановись!
Оператор обернулся и посмотрел на Этторе. У него было такое же выражение лица, как в том кошмаре, когда Джанни увидел кровавый «Корабль утопленников», несущийся к берегу в грозу. К мокрому лбу оператора прилипли пряди волос. Страх и инстинкт самосохранения прорвали дамбу.
Хор голосов, кричащих «Ньямби, Ньямби», становился все громче.
Этторе уже почти добрался до середины второго пролета, как вдруг увидел дверь, ведущую в большое помещение, вдоль стен которого стояло бесчисленное количество свечей, воткнутых в горлышки больших и маленьких бутылок. В этот момент ноги Джанни заплелись. Он полетел вниз головой по ступенькам, как брошенная тряпичная кукла.
– Осторожнее! – закричал Этторе, порываясь удержать оператора, но тот был слишком далеко. Все, что Этторе мог сделать, – проводить его взглядом.
Не успев подставить руки, чтобы смягчить падение, оператор рухнул лицом на битумный пол. Камера разбилась, экран погас – остался только тусклый свет свечей.
Этторе добежал до места падения и увидел, что пострадала не только камера.
– Боже. Ой, ой, ой!..
Все лицо Джанни было в крови и ссадинах. Видимо, у парня, подумал Этторе, сломаны кости – на лбу и скулах виднелись вмятины размером с монеты, глубокие, как следы от пальцев, которые непоседливый ребенок делает в тесте для пиццы.
– Тихо, тихо, все будет хорошо, ничего, я вытащу тебя отсюда, – прошептал Этторе, стараясь утешить друга и положив его голову себе на колени.
Одно запястье у Джанни было согнуто под странным углом, наверное, сломано, а на полу, как снежинки на черном мраморе, блестели выбитые зубы. Глаза оператора не могли смотреть в одну точку и косили вправо.
– Этторе, помоги, мне больно, мать твою!
Джанни шумно дышал, прижимая руки к груди. Расширенные зрачки напоминали костяные пуговицы. Может, сотрясение мозга или просто последствия шока.
Этторе рассматривал раны друга целую вечность, потому что не хотел поднимать глаза – за порогом, рядом с ним, стояли люди, глядя на него в упор, повторяя проклятое слово, ради которого он и Джанни спустились сюда, и при свете свечей их острые тени на стене тянулись к нему, как зубы свирепого зверя, готового проглотить свою добычу.
Он услышал шаги.
И знакомый голос.
– Хорошо. Вы приходить, да. Теперь вы видеть ньямби .
Айеби.
Подняв голову, Этторе уперся взглядом в суровое лицо угандийца. Выражение глаз у него было задумчивым.
– Мне очень жаль вас, босс. Я не хотеть, серьезно. Но ньямби  должен жить. Ньямби  хотеть есть.
В воздухе плыл дым от свечей, делая вонь совершенно невыносимой.
– Айеби, послушай, – начал Этторе, но вдруг почувствовал, как угандиец, наклонившись, берет его за подмышки, заставляя встать.
И следовать за ним.
– Идти со мной, – сказал Айеби, хватка которого не допускала возражений, и измученный Этторе, не в силах сопротивляться, позволил угандийцу тащить себя за собой.
Помещение оказалось меньше, чем то, что было наверху, – наверное, в годы работы гостиницы здесь находился погреб для элитных вин. Теперь же подвал превратился в нечто вроде храма, где поклонялись тому, что может привидеться только в бреду, святилища, где смешались священное и мирское, как в религиях сантерии и вуду.
На полу валялись пустые бутылки и разбитые в щепки деревянные полки, а с кирпичного потолка свисали кованые люстры, на которых были развешены всякие амулеты, рыбьи кости, распятия, мыши, казавшиеся мумифицированными, большие ракушки, морские звезды, отполированные морем деревянные доски, напоминавшие идиотские маленькие обелиски, кости, клубки четок, мягкие игрушки, крабы и большие сероватые креветки. Некоторые были еще живы, шевелили усиками и, словно нахмурившись, наблюдали за происходящим вокруг своими глупыми глазами.
Лежавший у основания лестницы Джанни что-то крикнул, но слова заглушило пение десятков ртов с мясистыми губами: это пели мужчины и женщины, стоявшие вдоль стен. Сложив руки, они восторженно смотрели перед собой, как будто находились в склепе святого. Никто из них не обращал на Этторе внимания. То, что он находится здесь, казалось само собой разумеющимся. Позы людей выражали покорную готовность принять неизбежное, выполнить свой долг.
– Ньямби! Ньямби! – начал подпевать Айеби, очень осторожно подталкивая Этторе к центру помещения, в желтоватый полумрак, куда почти не добирался свет свечей.
Вонь стала еще сильнее. Айеби улыбнулся и жестом циркового зазывалы показал Этторе на то, что казалось невозможным.
– Вот. Вот они ! – провозгласил угандиец с таким выражением лица, с каким отец смотрит на больного сына.
В глубине подвала Этторе увидел огромную деревянную бочку диаметром метра три, из которой сделали нечто вроде шалаша. Вдоль изогнутых досок белой краской столбиком были нарисованы блестевшие в темноте странные символы, черепа и пристально смотрящие на зрителей причудливые существа. Рядом, на ложе из тряпок и поролона, сидела женщина, закутанная в пестрый халат и обвязавшая шалью лицо, чтобы спастись от вони.
Этторе посмотрел ей в глаза – черные, влажные, глаза несчастной, но не потерявшей надежду матери, – а потом, увидев, что она держит на коленях, сделал попытку сбежать. Но Айеби, словно тисками сжав его предплечье, пригвоздил Этторе к месту.
– Что это? Кто они, черт возьми? – закричал рыдающий Этторе, с ужасом глядя на копошащуюся в объятиях женщины карикатуру на ребенка. Существо было очень похоже на то, что они сняли камерой, но…
Но реальное, не искаженное объективом, оно казалось еще ужаснее.
Беловатая дряблая кожа, совершенно черные глаза, мягкие, как щупальца кальмара, ножки… Чудовищный гибрид новорожденного и моллюска.
Пародия на жизнь.
Пародия на смерть.
Почти такое же существо, только крупнее, сидело в глубине бочки. В распухших пальцах оно держало плюшевого мишку и причмокивало сизыми губами, как гурман, перед которым поставили деликатес. В трещине его разбитого черепа виднелась сероватая кашица. Увидев Этторе, ребенок высунул голову из бочки, и его вырвало.
Вонючей, соленой водой.
Морской водой.
Айеби сделал шаг назад, чтобы на него не попали брызги.
Существо, сидевшее на коленях у женщины, прижималось к ее груди и, как насекомое, качало головой, а с его изуродованных губ срывался стон, напоминавший одно слово:
– Мамааа. О, мамааа.
– Отпустите меня, обещаю, я ничего не скажу, клянусь, – взмолился Этторе.
Но Айеби, казалось, не слышит его. Взгляд угандийца блуждал где-то далеко.
– У нас, в Уганде, говорят, что ньямби  – это мертвец, который не мертв. Мертвец, который не… хм, как вы говорить?.. Мертвец, который не видеть, когда пришла смерть, вот, – прошептал Айеби, щелкая пальцами, словно объясняя совершенно очевидную вещь. – У нас говорят, что человек, который умирать и не видеть, как пришла смерть, он может вернуться как ньямби , потому что все еще хотеть жить. Дети не заметили, когда наша лодка затонуть, они спали, когда тонуть, да? Много детей не нашли, но потом трое из них вернуться из моря, из волн. Понимаешь, босс? Мы приехать сюда, в гостиницу, мы хотели немного переждать здесь, а потом попытаться уехать в Германию. И мы каждый вечер ходить на берег, молиться за наших умерших, а потом один раз вечером трое из них прибить к берегу волны. Большой страх и большая радость, и мы принести их сюда, понимаешь, босс? Ньямби  – это чудо, ему нужно поклоняться. – Он показал на пугающие амулеты, которые свисали с потолка. – Ньямби  просто хочет жить. А мы должны помочь. Они быть просто дети, которые хотеть жить. Наши дети, да. Этот, который держать плюшевого мишку, – Пепе. Ему очень плохо. Его ранило. Он очень хотеть есть. А это Рафаэль. Когда он тонуть, ему чуть больше года, но теперь он вернуться к матери, – объяснил угандиец, погладив ребенка, которого держала женщина в пестром халате.
Существо, услышав свое имя, вырвалось из объятий матери. Оно двигалось быстро, резко меняя направление движения – как косяк рыб, – оставляя после себя черноватый, слизистый след. Отрешившись от происходящего, Этторе подумал, что эти дети вместе со своими родителями, отплыв из Африки, собирались пересечь море, а на самом деле пересекли границу между жизнью и смертью.
Рафаэль – ребенок-труп-рыба-ньямби – вылез из бочки и шлепнулся на пол, как комок слизи. А потом хлопнул в ладоши жестом, который казался таким ужасным именно потому, что был совершенно естественным, радостным, детским. Не в силах смотреть на это, Этторе отвел взгляд. Существо колыхалось, копошась в темном углу, а потом выползло на свет, сжимая толстую серую крысу. Мать смотрела на него блестящими от гордости глазами и что-то бормотала.
– Господи боже, – пролепетал Этторе, когда Рафаэль прижал морду крысы ко рту. – Господи боже, сделай так, чтобы я потерял сознание.
Ребенок сосал  свою добычу.
Он высасывал  из крысы дыхание, высасывал жизнь, чтобы продолжить свое существование в этом вонючем подвале.
Крыса сминалась с шелестом бумажного конверта – точно так же, как это произошло с лицом Поретти, и превратилась в лепешку, а потом неподвижно застыла у разъеденных морем губ Рафаэля.
– Они ловить крыс, а мы приносить других живых существ, кошки и собаки, но мы думать, что этого может быть мало, – улыбнулся Айеби и с этими словами немного смущенно положил руку на голову Этторе. – Может, если они высосать что-то большое , они стать такими, как раньше. Хорошие дети, как раньше. Мы просто хотеть нормальная жизнь для них.
Этторе изо всех сил пытался вырваться из рук угандийца. Вдруг за спиной раздались отчаянные вопли оператора.
– Джанни!
Собравшиеся встали на колени и начали вполголоса читать молитву. Теперь они смотрели на Этторе, и в их глазах была жалость и надежда.
Крики Джанни внезапно смолкли, словно кто-то выключил барахлившее радио.
– Я думаю, твой друг встретить мой маленький брат, Патрик. Вы уже видеть его наверху, да? Твой политик тоже видеть, да? – пробормотал Айеби, и с другого конца погреба к ним, смеясь, заковыляло существо непонятной формы, присвистывающее, как чайник. Этторе заплакал. – Патрик уже не малыш, и он очень хотеть есть, понимаешь? Я сейчас знакомить вас, босс. Сейчас он прийти.
Содрогаясь всем телом, Этторе Рачити повалился на пол. Он зажмурил глаза и закрыл голову руками, чтобы не видеть существа, которое к нему приближалось. Хотел прочитать «Отче наш», но не мог вспомнить слов.
В эти бесконечные секунды в его сознании плыл «Корабль утопленников», и Этторе спросил себя – станут ли они его частью? Он, Джанни, Поретти. Узнает ли он по ту сторону переправы, которая ему предстояла, секрет ньямби  и тайну этого куска моря, с его утопленниками, его историями и призрачными иллюзиями? Или после переправы его ждет только ледяная вечная пустота, жидкая и бесчувственная?
Потом его пальцы сжала маленькая влажная ручка.
В ее прикосновении не было злобы или обиды – только неутолимый голод тех, кто хочет спастись.

Черные холмы истязаний

Отражение грязных ламп со свечами мечется в стакане с горькой настойкой, как обезумевший мотылек. Не думал, что до этого дойдет – у меня стали трястись руки. Ничего не поделаешь.
Усталость, мысли.
Холмы.
Мы слышим, как по дороге мчится машина – судя по всему, бензин еще есть, – и рев мотора, приглушенный засаленными коврами на стенах и голосом Вильмы Гоич, напоминает жужжание больничной аппаратуры.
– Кто-то еще решил попробовать? – спрашивает Эральдо, бармен. Он настоящий профи: обычно без слов понимает, чего ждет от него клиент: молчания, вопросов или еще одну порцию.
Но не сегодня. Нельзя всегда быть идеальным. Сегодня мне хочется просто посидеть за стойкой и помолчать, а не выдавливать из себя слова.
Я вздыхаю и смотрю на Эральдо. При свете свечей его глаза – как две желтоватые тряпки, испачканные чернилами. Эральдо – единственный друг, который у меня остался. Да и раньше их было немного.
В баре только я, он и Вильма Гоич, поющая «Холмы цветут».
Окна с решетками, пустые бутылки из-под ликера, кислотно-зеленая обивка в мелкий цветочек, пародия на модерн, – вот и все наши декорации.
Некогда белоснежные усы Эральдо грязны, как щетка, которой вычищают налет из швов кафельной плитки. А сами швы – это бороздящие его шею морщины с въевшейся в них черной грязью, по́том, мертвой кожей. В Орласко, где раньше жило полторы тысячи человек, а теперь – раз-два и обчелся, гигиена больше не в моде. Есть вещи куда важнее.
– Не знаю, – говорю я и откашливаюсь, потому что мне не нравится, как безразлично звучат мои слова. – Вряд ли кто-то еще захочет рискнуть. После случившегося со священником ряды добровольцев… поредели.
– Хм. А сам ты думал об этом? Ты говорил, что может быть… – перебивает меня Эральдо, и его глаза загораются в ожидании моего ответа. Или он просто пьян. – Мне бы хотелось когда-нибудь снова увидеть свою дочь.
Я достаю из кармана рубашки самодельную сигарету с сухой травой и остатками чая, ссыпанными из жестянки. Зажигаю ее. Какое дерьмо.
– Я уже год об этом думаю. Сам знаешь. Ты же спрашиваешь меня почти каждый вечер. Господи боже. Я пока не готов, – бормочу я, хотя на самом деле решение уже принял. Просто не хочу говорить.
– Да ладно тебе. Хорошо. Извини, зря я… Что у нас новенького? Грабежи, самоубийства?
– Пока Кармело Печче – последний.
Я проглатываю домашнюю настойку, которую Эральдо выдает за дижестив, опираюсь руками на пыльную барную стойку и встаю, бормоча проклятие из-за прострелившей спину боли.
Песня, изрыгаемая нашей вселенной – нашей маленькой вселенной, – заканчивается и начинается снова.
Прошел уже почти год с тех пор, как ты ушел… Любимый мой, вернись, холмы цветут, а я, любимый мой, умираю от боли… 
Однажды эта песня зазвучала во всех уголках городка и больше не замолкала ни на минуту, будто невидимый космический музыкальный автомат стрелял в нас привязчивыми децибелами. Непрерывный раздражающий фон, саундтрек к чему-то непонятному.
Песня играла не так громко, чтобы невозможно было разговаривать, но достаточно, чтобы сводить с ума, заставлять биться в истерике и бредить.
Я к этому привык.

Любимый мой, вернись, холмы цветут…

Наклоняюсь и бросаю в керамическое блюдце с надписью БАР РИМ пять евро. Эральдо ухмыляется, я беру купюру и кладу обратно в карман. Это просто традиция, на самом деле деньги больше не нужны. Ведь я единственный, кто сюда ходит.
– До встречи.
– Да. Береги себя.
Не спеша выхожу на улицу, и звук шагов по деревянным доскам крыльца разносится по всей округе погребальным звоном. Закуриваю еще одну вонючую сигарету и смотрю, как по площади бежит таракан размером с кулак, в хитиновом панцире которого отражаются звезды, – висящие не на своем месте, они никогда не казались мне такими далекими, как сейчас. От небосвода у нас осталось только маленькое синее кольцо. Я больше не жду, что увижу на нем след самолета или дельтаплана, или безмолвную стекляшку спутника.
На улице Мучеников свободы темно и холодно, как в коридорах морга. С губ срывается воспаленное дыхание, сухое, словно наждачка. Ветер швыряет в лицо ледяное конфетти, приносит запах мяса. Кто-то готовит ужин.
Судя по вони, жарят мышей.
Идя домой, я стараюсь не смотреть на них , стараюсь смотреть на землю, заставляю себя это сделать, Да Господи боже мой, гляди себе под ноги, или на колокольню, или … но не могу.
Над Орласко, как трибуны амфитеатра, возвышаются вершины, склоны которых внизу скрыты домами: неровное кольцо холмов с изрезанным краем, черного цвета абсолютной пустоты, чернее позднего январского вечера и темноты подвала, чернее самого черного, какой только можно себе представить. И все вокруг такое. Ночное небо пытается соревноваться с холмами, но стать темнее их не может.
На холмах видны известковые дорожки – чуть более светлые, чем все остальное, как капилляры, как трещины в огромном безжизненном организме.
Холмы. Они пугают и угнетают, они сломали нас – таких, какими мы были и какими могли бы стать. Но их суровое величие впечатляет. Если смотреть на них долго, кажется, что видишь, как населяющие их существа скачками носятся по склонам, как тяжеловесные скопления василькового оттенка сползают по темным пятнам отрогов, как шевелятся живые катаракты, сбежавшие из кошмаров криптозоолога. Но все это мне только кажется, убеждаю я себя.
Приближаюсь к дому.
Захожу внутрь, ложусь на матрас и зарываюсь под два пуховых одеяла, тяжелых, как сырая земля. При слабом свечении окурка, который я держу во рту, вижу на тумбочке беруши. Нет, сегодня я не буду их вставлять. Гашу сигарету об изголовье кровати.
Засыпаю под щебетание Вильмы Гоич о том, что день – это год, а год – это чертовски долго.
Завтра будет ровно год с того, как все это началось. Да, это долго.
Чудовищно долго.

* * *

Лука Нордорой. Родившись, он не издал ни звука, никак не потрудился объявить о своем появлении на свет, несмотря на то что акушерка настойчиво похлопывала его по щекам. Просто скрестил ручки, сморщившиеся в околоплодных водах, будто ему не было совершенно никакого дела до мира, который его принял.
В четыре года он уже неплохо рисовал и спрашивал отца, почему еж, тело которого они нашли в саду, умер, или как человек чувствует, что у него есть зубы, а под кроватью – пыль. И почему ему часто снятся холмы – черные, как во́роны.
Отец, раздраженный вопросами сына и немного встревоженный, чаще всего не знал, что ответить.
Лука рос в каком-то своем мире.
Его родители, влиятельные люди, были вечно в делах. Они жили на красивой вилле с мраморным портиком и увитыми изумрудной зеленью изгородями. Постоянно занятые, помешанные на карьере и успехе.
Их первенец родился поздно, когда они уже потеряли всякую надежду, когда «наверное, было бы лучше, если бы он вовсе не родился».
Вот так.
Синьор Нордорой часто уезжал по делам. Он руководил известным издательством, очень успешным на тот момент, под названием «Сумасшедший книготорговец». Деньги, «мерседесы», командировки, вечера в компании шлюх, кокаин и алкоголь… В те редкие моменты, когда гуляка приезжал в Орласко, он засиживался в баре «Рим», угощая всех посетителей спритцем и пивом, вместо того чтобы проводить время с семьей.
Синьора Нордорой очень любила своего мужа – любила больше, чем худосочного сына, больше всего на свете. Ей было тяжело мириться с его отъездами и расстоянием, которое все увеличивалось между ними, а с рождением Луки, казалось, стало непреодолимым.
Узнав о том, что муж завел очередную интрижку, на этот раз с восемнадцатилетней девчонкой, она поставила в проигрыватель пластинку с песней Вильмы Гоич «Холмы цветут» и приготовила себе аперитив из водки, имбиря и фенобарбитала.
Луке тогда было восемь. Именно он нашел мать с розовой пеной на губах, спящую вечным сном на кровати с балдахином. По виниловым канавкам с шипением скользила игла проигрывателя.
Для синьора Нордороя случившееся не стало трагедией. Он уронил пару слезинок на похоронах и вернулся к привычной жизни, в которой дела и сиюминутные удовольствия сменяли друг друга. О Луке заботились няньки.
В долгие туманные дни, проведенные в одиночестве, мальчик начал исследовать свой мир светотени.

* * *

Выходя из дома в безветренное утро, я смотрю на пик, поднимающийся на севере; всего тысяча метров, не больше, но он самый высокий из всех, и острый, как на детском рисунке. Да, точно такой, как на детском рисунке.
Холодно. Я останавливаюсь во дворе рядом с засохшим кустом розмарина. Солнце на востоке еще не успело перебраться через холмы. Мы увидим его часов в десять, и оно, тщетно стараясь рассеять гнетущий мрак вершин, будет светить до четырех, пока его не проглотит черная стена на западе, как горячий кофе – блестящий кусочек сахара.
Наш город съела тень холмов. Нас больше нет.
Я возвращаюсь в дом, сам не зная зачем, киваю стенам, вытираю слезы, а потом снова иду на улицу, за ворота, насвистывая «Simple Kind Of Man» группы Lynyrd Skynyrd . К черту Вильму.
За спиной у меня рюкзак, мешающий ускорить шаг, но ведь я никуда и не спешу. В рюкзаке две припасенные банки фасоли, несколько бутылок воды, толстовка, штаны и пара поджаренных мышей. Пистолет, который месяц назад мне дал Эральдо, торчит из-за пояса. Я держу его под рукой. Поближе к голове.
Переходя через виа Рим, вижу церковь Святого Духа: вырванные с мясом деревянные ворота, длинные перевернутые скамейки, распятие с изможденным телом Иисуса Христа, завернутое в плащаницу из паутины.
Дон Беппе был последней надеждой для многих. Особенно для стариков – слепо доверяющих его богу и его проповедям, с каждым днем все более безумным, превратившимся в средневековые разглагольствования о грехе, дьяволе и вечном проклятии.
То, что священник не смог это сделать – его крики, его богохульства  до сих пор стоят в ушах, – стало для многих тяжелым ударом.
Я иду дальше, с тревогой вглядываясь в поля. Пейзаж меняется, цвета блекнут. Многие деревья умерли или умирают. Они засыхают, скрючиваются, а там, где отломаны ветки, из ствола вытекает жидкость, по консистенции напоминающая семенную, только иссиня-черная: она пахнет плесенью, затхлостью посудомоечных машин, канализацией.
У подножия холмов трава быстро желтеет и превращается в сухую трухлявую солому. Стебли овощей и ветки фруктовых деревьев в садах и огородах завиваются штопором и уродливо гнутся на ветру – словно хотят вдохнуть воздух с холмов и при бледном свете дня синтезировать их токсины, чтобы совершить невероятное растительное самоубийство. Поэтому люди перестали есть овощи. И когда еда закончилась, начали ловить мышей.
– Холмы опоясывают город. Как инфекция. С виду все как будто гниет, но при этом живет – только по-другому , – сказал мне как-то раз Эральдо, дом которого стоит на южной окраине Орласко. Он показывал плющ, растущий у него во дворе: листья завяли, почти умерли, а жилки стали темными, словно их пожирала гангрена. Если приглядеться, можно было уловить едва заметную пульсацию, а сами листья открывались и закрывались, как жутковатые ладошки. Мы сре́зали плющ и хотели сжечь в жестянке. Но от него повалил черный дым, который стал сгущаться и на фоне красноватой черепицы принял форму лица страдальца – огромные глаза, острые скулы, размозженная голова. Поэтому мы потушили его водой.
Однако избавиться от гангрены, отрезав ноготь на мизинце, невозможно.
Теперь в Орласко постоянно ходят сплетни, слухи и истории, обмусоленные со всех сторон.
Говорят, животные мутируют, их кости скручиваются и взрываются, превращая живую плоть в мешок черноватой гнили; у них образуются шишковатые опухоли и выпадают мышцы, коллаген, сухожилия и хрящи, поэтому тела животных приобретают нелепые, чудовищные формы; говорят, моча кошки с огромными, как у жука-оленя, челюстями, разъела всю крышу Пунцьяно; что павлин, живший в семье Ицция, исчез, испарился из своей дорогущей клетки, расписанной в стиле Прованс, но некоторые клянутся и божатся, что слышали, как по ночам он летает над домами и виллами, выкрикивая песню Гоич кошмарным голосом; синьора Мартини утверждает, крестясь, что портреты умерших на кладбище изменились , хоть и едва заметно, что теперь они неодобрительно косятся и язвительно ухмыляются, а в ноздрях у них волокна тьмы, и что даты захоронения стали более поздними, а таблички на могилах натерты до блеска, будто мертвые на самом деле еще не умерли и завтра непринужденно и безмятежно станут прогуливаться по площади, потягивая аперитив. Кто-то даже узнал силуэт своего умершего родственника, перебиравшегося в сумерках через вершины холмов, как в китайском театре теней. Некоторые уверены, что неописуемые уродцы, спускающиеся с гор цвета сажи, собираются захватить городок. Самые же отчаянные то и дело заводят разговоры о трагическом конце Джорджо Маньяски – единственного спустившегося , – но им быстро затыкают рты, потому что эту историю многие хотели бы забыть.
Ближе всех к холмам, буквально в паре десятков метров от подножия, жил Кармело Печче. Несколько дней назад он сжег себя в сарае. Всю ночь в городе виднелись танцующие языки огня, оранжево-красные, как у Данте в одном из кругов ада, вытолкнутом на поверхность дьявольской рукой.
Печче стал очередным жителем Орласко, не выдержавшим бессмысленной изоляции от мира, в которой мы теперь живем, – так считает большинство, но некоторые перешептываются между собой, что фермер, дескать, на самом деле переродился  в существо, не имеющее ничего человеческого: его торс стал похож на грудину доисторического зверя, а из ушей выросли иссиня-черные пучки острых кристаллов.
Слухи, сплетни, обрывки историй. В городке, где живет жалкая тысяча человек, непросто отличить сплетни от правды, выдумки от фактов, фантазии от реальности.
Это и раньше было сложно, что уж говорить про нынешние времена.
Птицы, по всей видимости, улетели туда, где весна и жизнь – не просто воспоминание. Я завидую им, хотя не знаю, что с ними стало. Может, они разбились о вершины, может, так и не смогли подняться в воздух и просто ушли умирать все вместе на какое-нибудь уютное тихое кладбище пернатых; но мне нравится представлять, как они, прекрасные и свободные, вылетают из чудовищного круга холмов, из клетки, в которой заперты мы.
В любом случае, птицы больше не поют – слышится только нескончаемое заунывное лепетание Гоич. Три дня назад синьора Петрини проткнула себе барабанные перепонки отверткой, только чтобы больше не слышать эту песню.
Любимый, возвращайся, холмы цветут… 
Но эти холмы не цветут. На них ничего не растет, они мертвы, это кладбищенские надгробия тьмы, загадочные и неприступные.

* * *

Лука Нордорой начал рисовать холмы, когда ему исполнилось девять, вскоре после смерти матери, и рисовал их до того дня, как ушел. Сначала использовал маркеры Uniposca  с широким стержнем – с силой проводил ими по грубой бумаге Fabriano  формата А4, потому что, как он однажды признался знакомому, ему хотелось получить «действительно черный цвет».
Маркеры ему нужны были больше, чем кислород.
Злые языки, которых, как и везде, в Орласко хватало, не упустили случая высказать предположение, что на Луку – мальчика и без того нелюдимого, со сложным характером, – смерть матери повлияла плохо.
Когда он выходил на улицу, уткнувшись в альбом для рисования, чтобы сделать набросок церкви или тополиной аллеи, с высунутым от усердия языком, сплетники перешептывались и ухмылялись, думая о том, какое это счастье, что чокнутый Нордорой – не их сын.
Они называли его отца бесчувственным ублюдком, обвиняя в том, что мальчик предоставлен сам себе гораздо большее время, чем следовало. По крайней мере, большее, чем они считали допустимым.
– Надо бы показать его какому-нибудь специалисту, – говорили они, стоя у школы возле своих внедорожников и постукивая пальцами с безупречным маникюром по виску.
Лука держался особняком. Ему вообще больше нравилось сидеть одному. Он не участвовал в мероприятиях, организованных приходом, не ходил в летний лагерь, не играл в футбол и не любил соревноваться с одноклассниками.
Он читал. Думал. Ставил в проигрыватель пластинку матери на 45 оборотов и посвящал себя холмам.
А еще подолгу гулял по окрестностям Орласко, уносясь мыслями в таинственные миры, к полярным рассветам, к забытым теням и тайнам, вселенным и культурам, разрушенным разобщенностью и непониманием.
Он учился всему сам и питался собственной фантазией.
Луку совсем не тянуло к общению с другими людьми. Намного больший интерес у него вызывали темные возвышенности, появившиеся из какого-то уголка его сознания.
От сюрреалистических рисунков Луки, от этих двухцветных призраков, живущих в его необыкновенной, загадочной душе, веяло черно-белой тоской. Нордорой рисовал свой городок Орласко (его можно было узнать по некоторым деталям – по колокольне, улице Мучеников свободы, площади) и нависающие над ним горы торфяного цвета, которые почти соприкасались друг с другом вершинами, образуя тоннель. Все его картины походили друг на друга, менялись только перспектива и детали пейзажа. На одной виднелась площадка перед детским садом, горки, качели и цветущие платаны. На другой – ратуша и старая тропа, убегающая в поля мимо школы. На третьей – бар «Рим», над которым нависала угрожающая громада жилого комплекса «Бриллиант». Муниципальные дома. Виды Орласко с высоты, напоминающие древнюю карту, где изображены перекрестки и двухмерные строения, сгрудившиеся, как современные новостройки.
И на каждой Лука неизменно изображал холмы.
Рисование увлекло его совершенно.
Стало навязчивой идеей.
Лука рос в зловещей тени воображаемых холмов, получая мрачное удовлетворение от своего искусства.
Школьные годы (он учился в старшей школе с техническим уклоном, куда поступил по настоянию отца, не одобрявшего художественные порывы сына) дались Луке нелегко. Он ни с кем не разговаривал, отвечал, только если обращались к нему лично, не отличался ни красотой, ни обаянием. Хотя – нет. Просто был слишком худым – кожа да кости. Со слишком темными волосами. И огромными, как у насекомого, грустными глазами.
Он был слишком непохож на других подростков. Злые звереныши, хищники, они всегда собираются стаями, чтобы нападать на самых слабых.
Гиены. 
Они измывались над Лукой.
Как его только не обзывали: трус, кислятина, придурок, чокнутый, язык-в-жопу-засунул, гребаный художник.
Повернутый на холмах. Повернутый на холмах. 
Невозмутимый, как морской прибой, в ответ на издевки и оскорбления Лука просто рисовал – это казалось ему единственно разумным и приносило утешение. И за это его ненавидели еще больше.
В десятом классе одноклассница стащила рисунок Луки из парты, спрятала, а на перемене залезла на кафедру, чтобы всем было лучше видно, и, брызгая слюной от хохота, разорвала его в клочки на глазах у всего класса.
Спокойный, безобидный, чудаковатый Лука Нордорой встал со стула, подошел к девочке, молча столкнул ее с импровизированной сцены и под вопли перепуганных одноклассников вонзил острие циркуля в ее правый глаз.
Шестнадцать раз.

* * *

Я прохожу мимо дома супругов Биолатти и вспоминаю, что их нашли в ванной, со вскрытыми венами на запястьях и лодыжках, в воде багрового цвета, где плавали лепестки роз, в последнем кровавом объятии.
Они первыми попытались сбежать отсюда вот так, покончив жизнь самоубийством. За ними последовали другие, и с каждым месяцем тех, кто добровольно прощается с жизнью, становится все больше. Я тоже об этом думал. Каждый из нас думал.
Я чувствую на себе чьи-то взгляды. Они следят за мной из окон жилого дома, из полуоткрытой двери гаража, сквозь щели заколоченной досками и листами металла арки.
Взгляды, выражающие ненависть, презрение, надежду, сомнение.
И еще я чувствую холмы. Когда смотрю на них, отрывая глаза от замусоренного асфальта, мне кажется, они пульсируют, как сердце, качающее яд, как легкие, которые вдыхают страх и выдыхают отчаяние, галлюцинации и безумие.
Контраст между небом и отвратительной черной стеной поражает воображение. Издалека холмы кажутся плоскими, холодными, бездушными и темными настолько, что я вряд ли удивлюсь, если увижу, как на их фоне пронесется спутник или астероид. Их цвет, если его вообще можно определить, напоминает космическую пустоту, черное пространство между галактиками, полное отсутствие  чего бы то ни было.
Невыносимо. Невыносимо думать о том, как все изменилось после их появления, после того, как они вдруг откуда-то беззвучно выросли за одну ночь.
Год назад Орласко разбудил голос Гоич, зловеще круживший в танце по улицам и забирающийся в квартиры, в тот час, когда ночь уже закончилась, а рассвет еще не начался, в Час волка из воспоминаний Бергмана, когда многие рождаются и умирают, когда сон глубже, а кошмары страшнее.
Заспанные люди в халатах выскочили на улицу, как будто началось землетрясение, чтобы выяснить, откуда взялся этот звук, и на фоне ночного неба отчетливо увидели холмы. Тогда многие решили, что спят.
Некоторые до сих пор так думают.
– Рано или поздно, – говорят они, – рано или поздно все закончится. Это просто страшный сон, кошмар, который начинается снова при каждом пробуждении, кажется, он будет длиться вечно, но на самом деле рано или поздно все закончится.
Холмы появились из ниоткуда, как срочная новость, ворвавшаяся в скучное дневное ток-шоу, и возвели преграду между нами и всем остальным миром.
Я тоже выбежал на улицу, услышав песню, крики, сирену пожарной машины. Помню взволнованных соседей с широко раскрытыми от удивления глазами, помню, как некоторые плакали, как член городского совета щипал себя за щеки, чтобы проснуться, помню взволнованные разговоры собравшихся на маленькой площади Орласко, оказавшейся в центре круга из мрачных холмов, вдруг ставших нашим горизонтом.
– Что это? Черт подери, что происходит?
– Вы не могли бы выключить ее, пожалуйста? Кто-нибудь может сделать так, чтобы эта чертова песня заглохла, ПОЖАЛУЙСТА! Это просто невозможно, вырубите ее, пожалуйста! 
– Это сон. Наверняка. Точно сон.
– Давайте вызовем карабинеров, да, нужно срочно вызвать карабинеров!
Тогда-то мы и обнаружили, что больше не работают ни мобильники, ни стационарные телефоны, ни интернет. Все устройства превратились в ненужное пластиковое барахло, осколки рухнувшей цивилизации.
Телевизор тоже не показывал – изображение просто мерцало.
Включались только радиоприемники. Работают они и сейчас, хотя электричества нет уже много месяцев. Все настроены на одну волну, где играет одна и та же песня.

Любимый, вернись, ничего страшного, ничего страшного…

Все связи порваны. Порваны снаружи, порваны внутри .
Тот, кто жил в Орласко давно и имел неплохую память, конечно, вспомнил бессменный сюжет картин Луки Нордороя, но вслух его имя не произнес никто, даже я. Он ушел год назад, и неизвестно было, где он и что с ним.
Широко раскрыв рот, я стоял на площади, а мое лицо, наверное, выражало удивление, растерянность и ужас. Помню, Эральдо положил руку мне на плечо, не переставая повторять одно и то же (как молитву):
– Это невероятно, это просто невероятно. Пресвятая Дева, это невероятно.
Некоторые разошлись по домам еще до того, как мы оправились от оглушительного первоначального шока, наивно полагая, что, заперев за собой дверь, они оставят тайну снаружи, спрячутся от неизвестного.
Но ничто не могло заставить Вильму Гоич замолчать: казалось, звук исходит из каждого атома в городе.
Адриано Николоди, начальник пожарной охраны, сел в казенный «Фиат Стило» и из открытого окна невнятно пробубнил стоящим рядом испуганным жителям: «Чьи-то шутки, наверное, сейчас проверю. Ждите здесь».
Потом свернул на улицу Мучеников свободы и поехал на юг, в сторону соседнего городка Гарцильяно. Там холмы казались пониже, словно между ними было небольшое плато из базальта. Рассвет золотыми мазками украсил их свинцово-розоватые вершины, и холмы стали выглядеть еще массивнее, будто на равнину поставили перевернутый гигантский утюг.
Мы проводили «Фиат» взглядами, пока свет задних фар не исчез за поворотом в голубоватом облаке выхлопных газов.
Автомобиль нашли на следующий день: водительская дверь была открыта, а цепочка следов прерывалась у подножия холма перед тропкой полуметровой ширины, вьющейся по склону.
С тех пор об Адриано Николоди ничего не слышно. Он, как и почти все, кто пытался перебраться через холмы, числится пропавшим без вести.

* * *

Глаз, по какой-то невероятной случайности, удалось сохранить. Хотя не очень понятно, хорошо это или плохо, потому что повреждение привело к атрофии зрительного нерва; глаз стал косить и напоминал вялую сливу, а зрение очень сильно упало. Родители девочки написали заявление, выиграли суд, и Луку отстранили от занятий на две недели. Это означало, что экзамены в конце года ему не сдать, и отныне за ним окончательно закрепилась репутация психопата.
Синьора Нордороя заставили идти с сыном к психиатру. Он был в ярости. Ему что, больше делать нечего? Пришлось прерывать приятнейший отдых в термах Пре-Сен-Дидье, ехать домой и вправлять мозги этому засранцу, который заперся у себя в комнате и рисует как ни в чем не бывало, будто выколоть однокласснице глаз – это сущие пустяки.
Нордорой опять поймал себя на мысли, что почти ничего не чувствует к своему родному сыну.
Психиатр ограничился банальными рекомендациями: подростковая депрессия, апатия, ангедония, вспышки гнева, это пройдет, пусть мальчик принимает вот такие капли три раза в день, вы должны больше времени проводить с ним, период взросления очень непрост, он потерял мать, за прием с вас сто двадцать пять евро, я выписываю квитанцию?
Лука вернулся в школу, но учился откровенно плохо. Немного оживал только на уроках изобразительного искусства, которых было всего два в неделю. И когда в конце года провалил экзамены, стало понятно, что на диплом ему плевать.
Все больше времени он посвящал занятиям живописью, не отвлекаясь ни на что другое. И добился невероятного прогресса для самоучки. Много экспериментировал и научился прекрасно рисовать не только на бумаге, но и на холсте, на дереве, на ткани, – на любой поверхности. Вместо маркеров стал использовать кисти, угольные карандаши, акварель. Но только одного цвета. И придумал название своим произведениям:

Черные холмы истязаний 

Название было всегда одним и тем же, будто каждый рисунок – лишь часть какого-то другого,  огромного, видеть который мог только он.
В таланте Луки никто не сомневался, но от его рисунков исходила аура какой-то исключительной неправильности . Тому, кто смотрел на них долго, становилось не по себе. Казалось, так нельзя рисовать, так не принято, хотя в картинах не было ничего непристойного, провокационного или устрашающего.
Лука рисовал угрюмые холмы, нависающие над Орласко, – и больше ничего.
Но владельцам галерей и любителям искусства вряд ли пришелся бы по вкусу странный стиль, когда мазки густой черной краски в несколько слоев щедро накладывались на белый холст, а крошечные домики словно отступали в поисках укрытия, видя перед собой изрезанный контур холмов.
Как-то летним вечером Лука тихим голосом сказал отцу, что хотел бы бросить школу и заняться живописью. Ему было восемнадцать лет.
Синьор Нордорой только что вернулся с ужина с руководителями издательства, где узнал, что долгожданный совместный проект с важной издательской группой, который он так активно продвигал в совете директоров в обмен на взятки и щедрые подарки, не получил большинства голосов и не попал в ближайшие планы «Сумасшедшего книготорговца».
Нордорой пытался залить разочарование алкоголем и разжечь пульсирующий у основания черепа гнев кокаином. Он был нечист на руку и теперь боялся, что все махинации выплывут на поверхность и его уволят – через несколько недель так и случилось.
А тут еще и сынок – сидит в гостиной, слушает Вильму Гоич, таращит на него свои огромные глаза с обмякшими, тонкими, как крылья бабочки, веками и заявляет, что собирается стать художником-нищебродом .
– Пап, ну, что скажешь? – спросил Лука своим пронзительным и в то же время глухим голосом, похожим на скрип металлических частей робота. – Можно?
Пап, ну, что скажешь? Можно? 
На мгновение взгляд синьора Нордороя затуманился. А в следующую секунду он выплеснул на сына все свое разочарование и злость. Отвесил пощечину, дал пинка под зад, отшвырнул Луку на диван, а сам кинулся в его комнату, круша мольберты и кромсая холсты.
– Так вот, что ты хочешь сделать со своей жизнью! Хочешь всегда оставаться таким же ничтожеством, как сейчас?! – заорал он, брызгая слюной, и подскочил к большому полотну, на котором был изображен Орласко со второго этажа, из окна маленькой библиотеки матери.
Лука повел себя так же, как в случае с одноклассницей.
Оскалив зубы, словно дикий зверь, он с нечеловеческой яростью бросился на отца, прыгнул ему на спину, стараясь выцарапать глаза и укусить за нос. По комнате летали клочки бумаги, банки с чернилами и тюбики с черной краской, пока дерущиеся не рухнули на пол, как мусорные мешки с гнилыми листьями, и остались лежать – опустошенные, безжизненные, бесчувственные.
Наконец синьор Нордорой встал, посмотрел на Луку подбитыми кровоточащими глазами, поднялся в свою комнату и, совершенно измученный, лег на кровать.
И заплакал.
На следующий день он пришел в бар к Эральдо и заявил, что после неприятной ссоры сын ночью ушел из дома, забрав свои рисунки и пластинку матери.
Нордорой сообщил в полицию, но там и пальцем не пошевелили, чтобы найти Луку. Мальчик был уже совершеннолетним, а про его напряженные отношения с отцом все знали и не сомневались, что ушел он добровольно.
В Орласко быстро забыли об одном из самых молчаливых и странных жителей, и весь год до появления холмов никто не знал, где Лука и что с ним.

* * *

Я останавливаюсь перед домом Эральдо, у двери из темного ореха. Вчера, после того как я ушел из бара, он, наверное, допил свою домашнюю настойку, закрыл дверь и поплелся домой, едва держась на толстых ногах. А сейчас наверняка еще спит.
Я поднимаю кулак, чтобы постучать, но почему-то медлю. Может, не стоит его будить? Я хотел поговорить с Эральдо в последний раз, рассказать, как все было на самом деле, попросить проводить меня до подножия холмов, – но зачем?
Я должен идти один.
Эральдо и так сделал больше, чем следовало. Я не был с ним откровенен, даже и близко, но он все равно каждый вечер наливал мне и составлял компанию. И дал оружие. Я чувствую, как пистолет, «Беретта», весь исцарапанный, упирается в бедро. Скорей всего, мне придется стрелять из него через пару часов. Не для защиты. А чтобы избежать истязаний, которым подверглись другие.
Я наклоняюсь, подбираю кусок кирпича и пишу на земле перед дверью: СПАСИБО.
По пути на главную улицу вспоминаю вопрос, который Эральдо задал мне несколько месяцев назад, когда мы курили.
– Если бы Лука все еще был в Орласко, мы могли бы спросить его, да? О его  холмах.
– Да. Если бы он все еще был в Орласко, то да. Но он ушел. Его здесь нет, – ответил я бармену.
Это был первый и последний раз, когда мы говорили о Луке.
Я прибавляю шаг. До холмов уже совсем недалеко. Выходя на окраину города, куда дотягивается их тень, я чувствую что-то вроде смирения, и это греет душу. Но смирение не в силах развеять ни страх, ни чувство вины.
Не отрываясь, я смотрю на возвышающуюся передо мной стену, черный, как уголь, камень, брошенный с неба на землю жестоким божеством.
Я совсем рядом. Подняться с этой стороны никто никогда не пробовал. Я выбрал это место, потому что оно находится дальше всего от моего дома.
Справа на лугу, как сгустки желтоватой пыльцы, среди тополей плавают огромные глазные яблоки. За мной наблюдают сотни зрачков, но когда я останавливаюсь, чтобы разглядеть их повнимательнее, вижу только мертвые ветки тополя и тушу кабана, который лежит на спине, а четыре слишком длинные ноги, как у паука, как у слона Дали, торчат в небо.
Я знаю, что скорей всего не доберусь до вершины черных холмов, хоть и решил бросить им вызов. Учитывая все случившееся в последние месяцы, надежды мало. Но даже если это мне удастся, то смогу ли я спуститься с другой стороны? И с чего я взял, что эта «другая сторона» существует ? Вдруг черные холмы – огромные, зловещие, холодные – покрывают континенты, океаны, всю планету?
Что, если Орласко – последний уцелевший город, окруженный бескрайним пространством ничего ? Что, если он исчез с карты вместе со всеми нами и оказался перенесен в другое измерение, о котором нам не дано знать?
Останавливаюсь у подножия холма, рядом с канавой, в которой бурлит черноватая жидкость. Из нее на мгновение высовывается бледная клешня – я успеваю уловить смутное очертание.
Кто-то заметил, что я ушел. Мужчины и женщины смотрят на меня издалека, прижимая руки к груди. Теперь это всего лишь силуэты, окутанные серо-фиолетовым туманом. Мне кажется, что некоторые машут мне рукой – то ли подбадривая, то ли желая доброго пути, но я не отвечаю.
Отворачиваюсь и усаживаюсь на насыпь. У меня осталась последняя «мальборо». Я медленно выкуриваю ее, убеждая себя, что так или иначе скоро стану свободным.

* * *

Несколько недель понадобилось жителям, чтобы почувствовать себя отрезанными от остального мира. Удивительно, как быстро заканчивается еда, если в магазины никто не привозит продукты, а ведь мы считали это само собой разумеющимся. В домах и во дворах стал накапливаться мусор, отравляя воздух. Электричество и газ перестали работать на второй неделе, в один момент, будто кто-то перекрыл кран. Кстати, о кранах, – к счастью, у нас по-прежнему есть вода, хотя привкус у нее какой-то странный, сладковатый.
Люди не горят желанием помогать друг другу. Они и раньше этого не делали, а сейчас и подавно.
Каждый заботится только о себе; в кошмарном измерении, которое встречает нас при каждом пробуждении, нет места милосердию, состраданию и поддержке.
Безразличие, недоверие, жестокость, подозрительность, злоба. Вот так жители Орласко пытаются справиться с ужасом.
Я все ждал, когда люди начнут убивать за консервы. За одеяла. За мышей и собак. Или просто ради того, чтобы разнообразить монотонные дни.
Сначала начались бессмысленные грабежи и вандализм, а месяца три назад синьор Каппелларо убил свою жену молотком для отбивания мяса, размозжил им каждую кость трупа и выбросил его на лужайку перед домом. Тело лежало на спине, лоб был залит кровью, а мертвые глаза смотрели в пустое небо.
И никто не стал вмешиваться. Вы же не будете спрашивать – «почему?»
Синьор Каппелларо принялся ходить вокруг трупа, собирать цветочки, разговаривать сам с собой и подпевать Вильме Гоич, но всегда забывал слова, хотя слышал песню тысячу раз, и никто не осмелился остановить его, заставить похоронить разлагавшееся тело жены, от которого теперь уже ничего не осталось, кроме лохмотьев и обломков костей, как будто обессиленное дряхлое пугало рухнуло здесь в траву.
Власть, полиция, закон, работа, – в Орласко больше не знают этих слов.
Однако сразу после появления холмов и исчезновения начальника пожарной охраны горожане попытались обсудить ситуацию с точки зрения логики, хотя с логикой она не имела ничего общего. Обнаружив машину пожарного, горожане собрались в здании школы. Из ее окон виднелся зловещий контур холмов, похожий на гигантскую волну из битума.
Кое-как справившись с истерикой, люди начали рассуждать, почему это произошло и что теперь делать.
– Уверен, это эксперимент. Военные что-то придумали. Если это так, то мы в жопе.
– Марсиане. Это сделали марсиане.
– А песня? Почему она не перестает играть? А?
– Скрытые динамики. Кто-то пошутил.
– А я говорю, что нужно подождать. В соседних городках наверняка уже заметили холмы. Они пришлют кого-нибудь на помощь. Вертолеты, солдат. Да ведь? Разве нет?
– Виноват Нордорой. Вы же помните, что́ он рисовал?
Мэр Андреоли был единственным, кто осмелился произнести вслух мысль, сидевшую в голове у каждого. Повисла тишина, жители испуганно уставились друг на друга. Потом многие повернулись в мою сторону.
– Он прав, – проворчал кто-то.
– «Художник», – это слово было произнесено насмешливо-презрительно, – ушел год назад. Что вы имеете в виду?
– Мы… Мы словно попали в его мир, в его жуткие отвратительные картины…
– А вы? Что вы скажете? – обратилась ко мне женщина с растрепанными волосами и выражением лица, как у сумасшедшей; она смотрела на меня с недоверием, презрением, тревогой, дай волю – так живьем и проглотит, разинув свой морщинистый рот.
– Не знаю. Я не знаю. Извините, – ответил я, сделав шаг назад. Это было правдой. Слишком потрясенный увиденным, я не мог рассуждать здраво. Только в следующие месяцы я пришел к выводу – зло и равнодушие возвращаются к нам с лихвой, и порой таким изощренным способом, что это нельзя понять, а можно лишь почувствовать интуитивно.
– В любом случае нужно перебраться через них и посмотреть, что там. Они не очень высокие. Ерунда какая-то, – сказал выступивший вперед парень с мощной шеей и положил руки на плечи двух друзей – молодых, сильных, красивых, мускулистых, уверенных в себе, – таких, которые не привыкли проигрывать. Я знал всех троих. – Мы быстренько соберемся и через час пойдем туда, встречаемся рядом с домом Берторетти. Хорошо? Через час. Я уверен, что всему этому… что всему этому есть логическое объяснение.
Десятки голов закивали.
– Молодцы, какие молодцы! – пробормотала старушка.
Потом все разошлись. Я тоже пошел домой. С улицы было хорошо видно, как в гостиных мелькают склоненные головы, как люди яростно размахивают руками, ссорясь или обсуждая происходящее, как они не отрываясь смотрят на неожиданную преграду, угрожающую их безопасности. Дети плакали, женщины кричали, Вильма Гоич грустила.
Через час почти все жители Орласко пришли к указанному месту, где уже собрались парни в толстовках Quechua  с рюкзаками на плечах. Я впервые подошел так близко к холмам, и от их темноты закружилась голова.
А ведь это – единственный цвет, который видят слепые, – подумал я, – который видят те, кому раньше выжигали глаза горячими углями.
– Что ж, пожелайте нам удачи, – сказал старший из парней, надевая наушники, чтобы не слышать песню.
Троица переглянулась, а потом уставилась на препятствие, бросавшее вызов их храбрости. Казалось, парни уже не так уверены в себе. Они чем-то напоминали маленьких перепуганных дрожащих от страха детей, которым впервые в жизни предстояло прыгнуть с шестиметрового трамплина. Но отступать было поздно.
– Ребята, вы можете отказаться, не нужно этого делать, если вы не… – попытался отговорить их я.
– Удачи, парни, – перебил меня мэр и бросил в мою сторону взгляд, бьющий, как стилет.
Словно получив приказ командира, ребята показали большой палец и зашагали по одной из многочисленных тропинок, ведущих в неизвестность.
Мы молча смотрели на них, затаив дыхание, задрав подбородки, как верующие перед амвоном. Они шли не спеша, шаг в шаг, с опаской озираясь по сторонам. Время от времени кто-нибудь из них оглядывался назад, и мы видели на черном фоне розовый круг его лица.
В конце концов они превратились в светлые точки на эбеновом склоне. Метров двести оставалось до вершины – до шишковатого горба, или скорее – кулака из узловатых костяшек, грозящего небосводу.
– У них все получится. Я уверена, – дрожащим от волнения голосом сказала стоявшая рядом девушка.
Один за другим, как тающие на асфальте снежинки, ребята исчезали в темноте, словно сворачивали за выступ этого отвратительного нароста на теле земли или спускались в овраг, недоступный нашему взгляду.
Прошло несколько минут томительного ожидания.
А потом раздались вопли, которые накладывались на пение Гоич и казались почти ненастоящими.
Их невозможно описать словами. Это был вой, предсмертный стон людей, подвергавшихся немыслимым истязаниям. Три голоса слились в один страдальческий крик. Душераздирающие вопли скатывались с холмов, обрушиваясь на нас лавиной боли или проклятий. Время от времени отдельные крики напоминали какие-то слова, мольбу о пощаде, но даже самые отчетливые разобрать было невозможно, потому что звучали они на другом, нечеловеческом языке, и слышалось в них не признание поражения, а предупреждение тем, кто пытался нарушить одиночество холмов.
Мать одного из парней упала на колени и стала рвать на себе волосы. Ее утащили прочь. Дон Беппе, лицо которого выражало страдание, начал читать «Аве Марию». Пино Дзагария, парикмахер, затараторил, что холмы двигаются, что на них кто-то копошится, словно они съедают кого-то и потом переваривают, и при этом по ним медленно проходит волна, и что это напоминает ему, «как мы торчали от психоделиков».
– Нужно… пойти посмотреть, что там происходит. Может, им надо помочь, – отважился сказать какой-то мальчишка, но никто не пошевелился. Потрясенные происходящим на холмах (а что там происходило? ), мы прятали друг от друга глаза, отдавшись во власть нашей трусости.
Это было невыносимо. Вопли не стихали несколько часов. Мы онемели от ужаса и сгрудились в круг, и я не мог понять, как можно так долго кричать, не срывая голос, и почему мозг не дает человеку отключиться.
Наконец вопли стихли, ветер ослабел, повисла тишина. Краем глаза я увидел руку Эральдо, указывающую в сторону холмов.
– Смотрите. Смотрите!
Примерно там же, где парни скрылись из виду, появилось пятно, которое начало ползти вниз по странной траектории – зигзагами, словно шарик в пинболе. Это возвращался один из ребят, ходивший в «первую, дерьмовую экспедицию», как стали называть ее потом.
По тому, как он спускался, стало понятно, что попытка перебраться через вершину не увенчалась успехом. Парень несколько раз падал на землю, катился кубарем и вставал только минут через пятнадцать. Это был его личный крестный ход, оказавшийся нелегким испытанием.
– Давай! Давай! – слышались подбадривающие крики.
Мы стояли и ждали. Никто не пошел ему навстречу.
Энрико Маучери, пенсионер, любивший наблюдать за птицами, сбегал домой за биноклем. Выражение его лица, когда ему удалось разглядеть того парня, я не забуду никогда. Как и лица других жителей Орласко, увидевших Джорджо Маньяски, который наконец сполз к подножию холмов, туда, откуда ребята отправились в путь.
Он был голым. Изувеченным.
Большинство собравшихся, зарыдав, разбежались, а несколько женщин упали в обморок.
Джорджо Маньяски просил о помощи: он протягивал руки (или то, что осталось от рук) к толпе и пытался произнести слово «помогите» (тем, что осталось ото рта), но все шарахались от него, как от зачумленного. После Джорджо многие пытались перебраться через холмы, в том числе Дон Беппе. Но никто не вернулся.
Никто, кроме Маньяски, и я целыми днями раздумывал почему.
Части его тела – руки, плечи, половина лица, половые органы, большая часть туловища – казались целиком вывернутыми наизнанку . С безразличием, с которым выворачивают старые носки или перчатки перед тем как выбросить.
Голые пучки мышц, огромные сетки хорошо видимых капилляров, скопления органов и лимфатических узлов, свисающих, как спелые, сочные плоды; пульсирующий комок почек, влажные виноградины яичек, серое вещество мозга и этот вывернутый  глаз, который вращался, фокусируясь на том, что не могли видеть мы.
На изуродованной плоти пенилась черная субстанция, – похоже, именно она обеспечивала способность двигаться.
– Боже. Боже мой.
Я сделал шаг назад, споткнулся, задыхаясь от подступившей к горлу кислой рвоты; десятки глаз заметили это, десятки ног сделали шаг назад вместе со мной.
А парень, который когда-то был Джорджи Маньяски, упал на спину, забрызгав все вокруг органическими выделениями, и поднял руки и ноги вверх, к мраморной плите сумерек. Это было последнее, что я увидел перед тем, как развернуться и побежать домой.
Вильма Гоич все пела, пела и пела, и пока я бежал, мне безумно хотелось захохотать и смеяться, смеяться, смеяться, но я прикусил язык и щеки изнутри до боли, до слез.
Я был уверен: стоит начать, и мне уже не остановиться.

* * *

Встаю – колени хрустят – и неуклюже перепрыгиваю через канаву. Стону, как раненый зверь, наклоняюсь и сплевываю на землю. Из-за того, что я выкурил кусочек фильтра, во рту – привкус сгоревшего целлофана или резины.
Толпа людей за спиной стала больше. Видимо, кто-то видел, как я шел по улицам города, по дороге, с рюкзаком за спиной, и рассказал остальным.
Городок маленький, слухи расползаются быстро.
Теперь я отчетливо вижу, какие у людей изможденные лица, как они измучены плохим питанием, изоляцией от мира, безумием того, что весь этот год происходит внутри оцепленного холмами круга. Водянистые, пустые глаза, в которых больше не загорается огонек. Но я чувствую, что они все равно волнуются, чего-то ждут от меня, и это связывает нас невидимыми нитями.
Маленькая девочка с раздутым животом прижимается к рваной юбке матери. В руке она держит кусок дряблой плоти и грызет его с таким удовольствием, словно это настоящая паста или крапфен с кремом. Я не хочу знать, что это был за зверь.
Я больше ничего не хочу знать.
Многие верят, что у меня получится или что я смогу, по крайней мере, разрушить чары черных холмов истязаний.
– Ты решился наконец? – спрашивает какой-то мужчина, не подходя ко мне близко. Он похож на выжившего узника концлагеря, едва стоит на ногах. Я не знаю, кто это.
– Вроде да… – мои слова отдаются эхом в неподвижном утреннем воздухе.
– Пора. Сейчас самое время.
– Ага.
– Удачи, Нордорой.
Я приподнимаю воротник пиджака, чтобы закрыть шею, и смотрю на холмы. У подножия все изрезано трещинами, как будто кто-то с силой воткнул их в землю. Здесь не растет даже серая трава.
Еще раз проверяю, на месте ли пистолет, делаю глубокий вдох и иду вперед. Путешествие начинается. Запрещаю себе оборачиваться и искать поддержку в лицах стоящих неподалеку. Это слишком жалкое утешение. А губы шевелятся в такт песне: Любимый, вернись, холмы цветуууут…
Широкими шагами я поднимаюсь по черной тропинке; со лба в глаза течет пот. Черный, густой, как чернила, как краска. Чем дальше иду, тем темнее становится. Чувствую, как тьма – живая, холодная, разумная – проникает в каждую клеточку тела, заполняет поры, легкие. Словно ты заперся в темной комнате и свернулся калачиком под толстым ватным одеялом, пахнущим пылью и старьем.
Я больше ничего не вижу, но понимаю, куда идти.
В смоляном лимбе я снова проживаю тот роковой вечер: вот Лука с пустыми глазами, брызгая слюной, бросается на меня, а я толкаю его, бью и осыпаю оскорблениями, он падает между мольбертами и ударяется виском о тумбочку, где стоит проигрыватель, хрясь! – и его череп раскалывается, как кокосовый орех; я смотрю на труп в луже крови, среди разбросанных картин, эскизов, холмов.
Я проникаю все дальше в царство тени, горячий ветер терзает лицо, сжигает волосы, крестит меня пеплом.
Думаю о сыне, похороненном во дворе дома вместе с его рисунками и пластинкой Вильмы Гоич, рядом с розмарином.
Останавливаюсь.
В темноте слышится хруст костей, и кто-то с леденящей душу хищной улыбкой приглашает меня идти следом.

Уиронда

«Я так больше не могу», – подумал Эрмес Ленци.
За пятнадцать лет работы дальнобойщиком он намотал ни одну сотню тысяч километров дорог, как игла проигрывателя, годами скользящая по все той же виниловой пластинке. По черному диску, где бороздки – это шоссе, по которым он водил свой старый грузовик «Сканиа», а единственная песня – рев двигателя и глухая пульсация боли в спине.
Чьи это воспаленные грустные глаза смотрят на него из зеркала заднего вида? Не его, нет, не может быть.
«Когда не узнаешь свое отражение, пора начинать беспокоиться, дорогой мой», –  подумал Эрмес, чувствуя резь внизу живота, как будто в его кишках и мозгах орудовали раскаленной поварешкой.
– К черту, – прошептал он голосом человека, которого достали вечные бутерброды из придорожных закусочных, пережаренный кофе и вонь выхлопных газов. – К черту эти дороги, похожие одна на другую как две капли воды. К черту проклятую боль в спине. К черту Даниэлу. К черту все.
Из-под козырька от солнца над пассажирским сидением на Эрмеса с улыбкой смотрел его сын, семилетний Симоне, обнимающий женщину, голова которой была оторвана с фотографии. Эрмес сделал этот снимок одним солнечным утром, когда небо так сияло голубизной, что на него было больно смотреть. Он хорошо помнил те счастливые мгновения. Теперь у него другая жизнь, а сам он стал частью другого пазла.
На заднем фоне виднелись деревья, изумрудный луг и плавные изгибы двух холмов.
У девушки на фото ухоженные, покрытые кислотно-желтым лаком ногти. Волосы Симоне фантастически рыжие, как пылающий закат, а глаза лазурного цвета бросают вызов небу.
Голову жены Эрмес оторвал с фотографии в приступе ярости, когда, рыдая, сыпал проклятиями в ее адрес. Прошел год с тех пор, как она бросила его, отняв дом, сына и почти все уважение к самому себе.
– Тебя никогда нет рядом, Эрмес. Я не могу растить Симоне в одиночку. Мы больше не семья… Не знаю, кто мы. Я… наверное, я тебя больше не люблю.
В общем, на прощание Даниэла вырвала из его груди сердце, бросила на землю и станцевала на нем тарантеллу.
Не помогли ни протесты, ни обещания, что он будет меньше времени проводить в разъездах, ни слезы, ни извинения, ни апатия сына. Шло время, но ничего не менялось, только ссоры продолжались изо дня в день.
Она хотела развода.
– Если женщина все решила, то она не передумает. Помни об этом, – однажды сказал ему отец, тоже дальнобойщик. Но Эрмес не очень-то верил его словам и стал просто одержим навязчивой идеей вернуть Даниэлу. Потом узнал, что она встречается с другим – с менеджером намного старше себя, который работает в небольшой туринской компании.
Тогда Эрмес словно с цепи сорвался.
Вместо того, чтобы умолять Даниэлу, как раньше, принялся названивать ей посреди ночи, преследовать и устраивать сцены.
Как-то вечером подкараулил любовника Даниэлы и сломал ему два ребра и скулу. Если бы не вмешались прохожие, избил бы его до смерти.
Адвокату бывшей жены хватило заявления в полицию о преследовании и нанесении телесных повреждений, чтобы оставить Эрмеса ни с чем.
Теперь почти все, что он зарабатывал, уходило на оплату судебных издержек и алиментов на жену и сына, которого Эрмес имел право видеть только один раз в месяц. Он стал жить в кабине грузовика, где стояли кровать, холодильник, телевизор размером с почтовую марку и две электрических плитки. Как цыган, как бродяга.
У Эрмеса начались панические атаки, он напивался до потери сознания, долгое время не работал. Но жизнь мало-помалу входила в свое русло. Он постепенно пришел в себя, но больше не видел смысла в своем существовании.
Счастливые воспоминания преследовали его, как голодные звери, высасывая костный мозг, отнимая все силы. Его жизнь превратилась в путешествие без цели по дорогам, которые никуда не вели. Вонючие придорожные кафешки, печенье Grisbì , туалеты, дальний свет фар, сигареты, душевые на заправках, массажные тапочки, невкусная еда, мрачные мысли, ароматизаторы Arbre Magique , остановки. Ему было сорок два, ни друзей (почти), ни денег – накопить он сумел только долги, лишние килограммы на заднице да проблемы со здоровьем. Рентгеновский снимок говорил прямо: «Ну, большую часть последних двадцати с хвостиком лет ты провел, сидя за рулем, так что грыжу межпозвоночных дисков рано или поздно придется оперировать».
Ему было очень одиноко. До чертиков, до отчаяния. Бродяга на дорогах жизни, которого никто нигде не ждал.
Все чаще, проезжая эстакаду, он задумывался о том, чтобы съехать на аварийную полосу, выйти из грузовика и прыгнуть вниз. Раз – и все, и больше никаких проблем и нервов. Может, дело не в Симоне… Когда он видел его в последний раз? Эрмес не смог вспомнить. Но в тот день Симоне выглядел не очень хорошо. Похудел, вокруг глаз темные круги… Видно, как тяжело сын переживал развод.
Сигнал, резкий, как крик умирающего на больничной койке, вернул Эрмеса в реальность.
Он ударил по рулю, сунул в рот Camel  и постарался сосредоточиться на дороге, которая должна была привести его на склад в отдаленном районе Кракова: он вез очередную партию мебели «made in Italy» .
Ехать еще очень далеко.
Цифровой хронотахограф, который контролировал скорость, продолжительность периодов отдыха и пройденных километров, сообщил, что в течение получаса он должен остановиться в первый раз. Правила безопасности передвижения коммерческих автомобилей были жесткими – сорок пять минут отдыха каждые четыре с половиной часа, максимум девять часов в день за рулем, не больше пятидесяти шести часов в неделю. Некоторые обманывали систему, подключая к хронотахографу всякие дорогие приборы, которые искажали его показания, но Эрмес удерживался от искушения. Ведь если поймают – лишат прав месяца на два, не меньше.
Он вел грузовик по трассе А4; примерно через пятьдесят километров будет съезд на Верону. Впереди еще одиннадцать-двенадцать часов за рулем. Из Турина он выехал в четыре утра, когда только показавшийся из-за горизонта огненный шар восходящего солнца зажигал на отбойниках ослепительные блики. Может, включить радио Си-Би – сибишку, как они называли его между собой, – и поболтать по дороге с коллегой, который ехал в ту же сторону? Нет, не стоит. Опять будут одни и те же разговоры. Они ему не помогут.
На шоссе становилось все оживленнее. Сотни людей, закрывшись в своих металлических коробках, привычно выехали на дорогу, чтобы добраться до офиса и окунуться в рабочую рутину. За стеклами машин виднелись ничего не выражающие лица, а руки, лежащие на руле, были безжизненными и бледными, как у манекенов в витринах магазинов.
Сначала Ленци уставился на колеса проезжавшего мимо грузовика, точно такого, как у него, а потом снова посмотрел на дорогу. Метрах в трехстах стая ворон прыгала по аварийной полосе, поклевывая мягкую ткань и с жадной решимостью вырывая куски плоти.
Заинтригованный Эрмес немного отпустил педаль газа – лежавшее на асфальте тело было слишком большим для кошки или собаки и вроде бы шевелилось.
– Что это за херня?..
Проезжая мимо, он наклонился в сторону пассажирского сидения, чтобы получше все разглядеть, и едва не выронил сигарету изо рта.
Среди трепыхавшихся черных крыльев, суетившихся одинаковых голов и клювов он мельком увидел руку, упирающуюся в асфальт и покрытую сгустками крови, руку, которая могла принадлежать миниатюрной девушке или ребенку. Все остальное закрывали тела огромных птиц с блестящими, как битум, перьями.
Пара секунд, и видение исчезло.
Эрмес посмотрел в зеркало заднего вида, но увидел только, как вороны чистятся и перелетают на запущенную, заросшую сорняками площадку, которую они облюбовали. Никакого тела не было. Никакой руки. Эрмес потер глаза и сунул сигарету в пепельницу.
Нужно остановиться и выпить кофе, да. Сделать очередную остановку в «потрясающем», как обещала реклама, «несуществующем» месте, выпить очередной эспрессо, получить очередную изжогу.
Он съехал с шоссе и через десять минут припарковал «Сканиа» на стоянке для грузовиков.
Эрмес отдал бы все что угодно, лишь бы прогнать боль в спине и стереть из памяти картинку, как лупоглазые вороны топчутся вокруг маленькой беспомощной руки.
Слишком много масла. В круассанах на заправке было слишком много масла. Но он все равно их ел – всегда один и тот же привычный вкус. Это вызывало приятное чувство стабильности.
Эрмес выпил кофе, поблагодарил толстую кассиршу с выцветшими глазами, которая выжимала апельсины за стойкой, и потащился в туалет.
В нос ударил запах застоявшейся мочи и моющих средств. Почему-то подумалось о бывшей жене и сыне. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог вспомнить их черты, их смех и то, как они произносят его имя.
Ногти, покрытые желтым лаком, волосы морковного цвета.
Эрмес умылся перед зеркалом и проглотил пакетик Oki , не запивая. Боль в спине, расползающаяся теплыми лучами чуть выше ягодиц, никак не отпускала.
В туалете никого не было. Протяжно пукнув, Эрмес подошел к ближайшему унитазу, не глядя на свое отражение в зеркале.
«Есть, спать, ходить в туалет, страдать, умирать. Какая все-таки странная хреновина  – человек» , – подумал Эрмес, поражаясь мрачности своих мыслей.
Он тщательно вытер сиденье туалетной бумагой, сел на унитаз и занял себя чтением надписей на стенах. Еще одна постоянная в неопределенности жизни. Куда бы он ни забрался на своем грузовике, на какой бы заправке не зашел выпить кофе, стены туалета всегда хранили письменные свидетельства побывавших здесь путешественников. Все эти люди, выцарапавшие на ДСП или нарисовавшие несмываемым маркером свои каракули, казалось, только что закрыли за собой дверь.
Как обычно, процентов девяносто надписей были непристойными, – в основном предложения или поиск сексуальных услуг с номерами телефонов.
Взгляд Эрмеса задержался на объявлении:

МОЛОДАЯ ПАРА ИЩЕТ ВОЛОСАТЫХ ДАЛЬНОБОЙЩИКОВ ДЛЯ ВСТРЕЧ

И еще:

ШЛЮХА ГАЙЯ – ПОЗВОНИ И ТРАХНИ

Ему стало так противно, что губы невольно искривились в горькой улыбке. А потом Эрмес посмотрел на дверь и почувствовал ком в горле. Среди непристойных надписей и нарисованных членов его внимание привлекли слова, выведенные кислотно-желтым маркером. Они выделялись среди других.
И не только цветом.

Не сбежать с дороги,
от черных омутов, глотающих смолу,
сверни на развязке, доберись до Уиронды,
стань частью этого царства!

Уиронда . Именно это название заставило Эрмеса вздрогнуть. В памяти словно щелкнул переключатель, воскресив воспоминание, которому… сколько лет? Тринадцать-четырнадцать, не меньше, – в то время он только начинал работать дальнобойщиком, был молод, полон надежд и добрых намерений, и дорога ему еще не надоела.
Уиронда . Тогда он впервые услышал это слово, а теперь видел его на стене. Странная штука – человеческая память. Она может хранить всякую бессмыслицу, дурацкую историю, которую рассказал незнакомец. Эрмес слышал ее один раз, на заправке в районе Ро Фьера, где когда-то остановился поспать, и теперь, как по волшебству, эти воспоминания, не утратившие своей яркости, снова воскресли.
Тогда, подремав в кабине, он вышел из машины, чтобы выпить кофе и позвонить Даниэле, которая в то время была его девушкой. На краю клумбы сидели, потягивали пиво и спорили трое дальнобойщиков – от сорока до шестидесяти лет. Парень с татуировкой и длинной бородой до пояса кивнул Эрмесу, протянул банку пива из тазика с водой и льдом.
– Давай к нам, парень, посиди на свежем воздухе, – улыбнулся он, показывая два ряда желтых от никотина зубов. – Не переживай, дорога никуда не денется.
Эрмес не стал отнекиваться, назвал свое имя и услышал, можно сказать, сюрреалистический спор.
– Приятно познакомиться, Эрмес. Я Массимо, а это – Витторио и Роби. Мы говорили о всяких странностях, – объяснил парень с татуировками, показывая жестом на двух других. – Когда проводишь большую часть своей жизни в дороге, с тобой чего только не приключается!
– О да, – согласился Витторио, худой тип с кожей, как у игуаны, и глазами в красной сетке капилляров. В расширенных зрачках читалось желание поговорить. – Я как раз рассказывал, как болтал по сибишке с дальнобойщиком из Бари, Амосом. Амос – это его позывной. Мы часто пересекались, когда ездили между Турином и Миланом, и болтали, пока радио ловило. Так вот. Как-то раз я ехал ночью – дерьмовая была ночка, из тех, знаете, когда опаздываешь и нет времени остановиться, а ты только и думаешь, как бы выпить рюмашку, принять душ и завалиться спать. Мы с Амосом настроились на канал номер пять, несколько секунд поболтали о том о сем, но я его очень плохо слышал. Его голос показался мне странным, измученным, доносившимся откуда-то издалека . Я пару раз спросил у него: «Амос, у тебя сибишка работает, все в порядке, ты уже вне зоны, что ли? Просто такое чувство, что ты где-то далеко». А он ответил: «Да, Витторио, далеко. Я просто хотел попрощаться. Это наш последний разговор. Хорошей дороги», – связь оборвалась, и сибишка как с ума сошла. Послышался треск, странные звуки, какие-то крики… а потом… все замолкло…
Витторио приложил к вспотевшему лбу банку пива, замолчал, загадочно улыбнулся и посмотрел каждому прямо в глаза. Массимо, почесывая бороду, попросил его рассказать, что было дальше; его взгляд говорил о том, что он слышал эту историю уже десятки раз. Другой дальнобойщик, Роби, самый старый и молчаливый, с редкими волосами и грустными глазами, курил вонючую сигарету, низко опустив голову. Витторио продолжил говорить, глядя прямо на Эрмеса.
– Я попытался снова связаться с Амосом, но не получилось. Через несколько минут на частоте появился еще один дальнобойщик, мы начали болтать о всякой ерунде. А потом он вдруг спросил: «Ты об Амосе слышал?» Он тоже был с ним знаком. И тут у меня засвербило где-то в копчике, знаете, когда чувствуешь, что сейчас скажут то, что тебе точно не понравится. Я отвечаю: «Что я должен был слышать? Я несколько минут назад болтал с ним по сибишке, но связь была очень плохой. Все время пропадала. Он говорил какие-то странные вещи». Тогда тот парень замолчал на несколько секунд, а потом выдал: «Витто́, черт подери, да это просто невозможно. Ты ошибся, точно тебе говорю. Амос вчера утром разбился. Свернул с дороги на виадук Гамбетти и полетел вниз. Я думал, ты знаешь. Ты не мог с ним разговаривать. Может… тебе это приснилось?» Клянусь вам, у меня мурашки по коже пошли, ноги затряслись, пришлось даже остановиться на аварийной полосе, чтобы прийти в себя. И я сразу вспомнил слова Амоса: «Да, я далеко. Просто хотел попрощаться. Это наш последний разговор. Хорошей дороги». В общем, это самое странное, что случалось со мной за тридцать лет работы дальнобойщиком, – подытожил Витторио, подмигивая Эрмесу, который слушал его увлеченно и немного недоверчиво.
Тогда-то и вмешался Роби, третий дальнобойщик. Именно от него Эрмес услышал слово, написанное желтым маркером на двери грязного туалета: Уиронда .
Голос у Роби был тихим и немного детским. Завитки сигаретного дыма смягчали морщинистые черты его лица, и скрюченные пальцы, привыкшие сжимать руль и рычаг переключения передач, не казались такими кривыми.
– Неплохая история, Витторио, – сказал он, раздавив сапогом окурок, – но у меня есть и получше. Ну, может и не получше, но уж точно интереснее, чем банальное привидение на дороге.
Несмотря на тихий голос и грустные глаза, от старика исходило ощущение жизненной мудрости, а это вызывало невольное уважение.
– Вы когда-нибудь слышали о Уиронде?
Остальные покачали головами и достали по второй банке пива из тазика, не обращая внимания на гудки на дороге и рев двигателей за бетонно-стеклянным ограждением заправки.
Роби почесал заросший щетиной подбородок и несколько раз открыл и закрыл рот, как будто не мог подобрать слов.
– Уиронда – это съезд с дороги, которого нет, но который есть, ведущий в страну или город, которого нет, но который есть. Точнее, он действительно есть, но не в этой реальности. А там, где наша реальность иногда пересекается с той, другой. Уиронда – это мираж. Слухи о ней ходят среди самых старых дальнобойщиков, что-то вроде городской легенды. Когда я только начинал работать, мне рассказал ее один румын.
– Чего, чего? – перебил его парень с татуировками. – Никогда не слышал ни о какой Виронде.
– Уиронде. 
– Объясни понятнее.
– Ну, тот румын тоже говорил не очень-то понятно. По его словам, Уиронда – это место, куда можно попасть или которое можно увидеть хотя бы мельком, если слишком долго колесить по одним и тем же дорогам, мимо одних и тех же строений, если привычки не меняются годами, а на сетчатке глаз навсегда отпечатались ночные огни придорожных фонарей. В общем, если твои мозги настроены на нужную волну. Иногда едешь несколько часов, а пейзаж не меняется – все те же бесконечные отбойники, дома, полосы, – тебя будто загипнотизировали, замечали такое? Ты как в трансе, сознание словно отключается, и тут легко заснуть за рулем. Вот тогда-то и можно увидеть съезд на Уиронду: когда находишься на краю, в отчаянии и растерянности, когда ты умер внутри, когда дорога отняла у тебя слишком много часов сна и лишила слишком многих мгновений жизни. Тогда ты можешь увидеть съезд на Уиронду и… свернуть туда. Так мне говорили.
– Что это за чертовщина?
– Такая легенда, которую передают друг другу в нашем узком кругу. За сорок лет, что я вожу грузовик, это название я слышал много раз – его шепотом повторяли в туалете на заправке, его горланила на стоянке пьяная шлюха, его выкрикивали в сибишку…
Эрмес, который слушал Роби очень внимательно, сделал шаг вперед. Он тогда любил научную фантастику, покупал книжки, чтобы почитать перед сном, и история Роби его захватила.
– Значит, Уиронда – это что-то вроде параллельной реальности, я правильно понимаю? Другое измерение, как пишут в научной фантастике?
– Да, что-то вроде этого. Вы когда-нибудь думали о жизни, которой живем мы, дальнобойщики? Если сравнивать с обычными людьми, мы же постоянно находимся как бы в другой реальности. Шоссе, кафе на заправке, стоянки – обычно здесь люди долго не задерживаются, приезжают, уезжают и забывают… Такие места для них, можно сказать, и не существуют. А мы проводим тут кучу времени, чуть ли не всю свою жизнь. Уиронда – что-то вроде альтернативной реальности в альтернативном измерении. Что-то такое, да, парень.
– А можно спросить, что находится в этой Уиронде, профессор Роби? И почему она так называется? – ироничным тоном поинтересовался Витторио, не сдерживая смеха.
– Человек, который рассказал мне эту историю, тоже толком ничего не объяснил… Сначала сказал, что в Уиронде собираются мертвецы. Мертвецы, которые погибли на дорогах. Они приходят туда, чтобы провести вечность в царстве металла и бетона. А потом заявил, что в Уиронде находится то, что каждый из нас никогда не хотел бы видеть, но в то же время хотел бы, причем больше всего на свете. Самые отвратительные и позорные желания, самые затаенные страхи, самые мрачные надежды, совершённые зверства. А название… ну, я не знаю. Уиронда . Название как название, обычное название для необычного места .
– И кто-то… кто-то утверждает, что там бывал? Вы лично знакомы с тем, кто говорит, что бывал в… Уиронде? – спросил Эрмес, допивая оставшееся на дне банки пиво.
– Да нет никакой Уиронды, мальчик. Это просто легенда среди дальнобойщиков, – говоривший выплюнул на асфальт желтоватый комок слюны. – И если кто-то утверждает, что был там… ну, или он врет, или свихнулся.

* * *

Еще несколько секунд Эрмес просидел на унитазе, уставившись на желтую надпись, но не видя ее, прокручивая в голове воспоминание о том, как впервые услышал о Уиронде. Потом встал, подтерся, надел штаны и вытащил мобильник из кармана джинсов.
Два раза сфотографировал стихотворение, а потом прочитал вслух:

Не сбежать с дороги,
от черных омутов, глотающих смолу,
сверни на развязке, доберись до Уиронды,
стань частью этого царства!

не зная зачем.
Может, чтобы иметь доказательства.
Чтобы помнить.
Может, чтобы от скуки рассказать другим эту странную легенду об Уиронде.
Вымыв руки и лицо, Эрмес вернулся в бар. Заказал второй кофе. Он чувствовал, как тяжелеют веки, словно их посыпали пылью. Вместо толстухи за стойкой теперь стоял старый карлик с лохматыми усами, которыми пытался скрыть заячью губу. А надетая набекрень кепка от сети забегаловок делала из него клоуна.
Эрмес завороженно наблюдал за тем, как карлик заваривает кофе – копошится, как насекомое, вся кожа на шее в морщинах и уродливых пигментных пятнах. Ему могло быть и семьдесят лет, и сто.
– Ваш эспрессо, синьор Ленци, – хмыкнул карлик, с усмешкой протягивая ему чашку. У него было слишком много зубов. Слишком много крошечных зубов.
– Спасибо большое, – ответил Эрмес, протягивая руку, чтобы взять сахар. Но вдруг замер. Низ живота прострелила боль. – Откуда вы знаете, как меня зовут?
Старик посмотрел на него с недоумением, чуть-чуть наклонив голову на древней, как у динозавров, шее.
– Что вы сказали? Извините, я не расслышал, – заячья губа задрожала.
– Моя фамилия. Вы сказали: «Ваш эспрессо, синьор Ленци». Откуда вы ее знаете?
– Синьор, вы ошиблись, – хмыкнул старик. Теперь его лицо стало мертвенно бледным и строгим, как у покойника. – Вам показалось.
Эрмес открыл рот, собираясь что-то сказать, но только проглотил воздух, как выброшенная на берег рыба. Он вдруг почувствовал усталость, беспокойство, страх . Потом все же заговорил, но совсем не о том, о чем собирался.
– Скажите, вы когда-нибудь слышали об Уиронде?
Что ты несешь?  – рассердился Эрмес сам на себя. И огляделся в надежде, что его никто не слышал. Оказалось, в кафе больше никого нет. Ни одной живой души. В спертом воздухе пахло сгоревшими тостами и выхлопными газами.
Старый бармен устало и горько рассмеялся. Снял кепку и положил на стойку, мотая головой из стороны в сторону. На черепе карлика виднелись вмятины, похожие на следы от ударов.
– Нет. Я никогда не слышал об Уиронде, – усмешка говорила, что он врет. – Но разрешите кое-что сказать вам… Смерть бывает разной. Иногда тело умершего человека остается на земле, а иногда – исчезает вместе с душой. Обычно это происходит, когда человек умирает в одиночестве, и раз никто не видел его смерти, говорят, что он потерялся или уехал в долгое путешествие. Вы понимаете, о чем я, синьор Ленци?
Карлик снова улыбнулся, показав крошечные острые зубы, и Эрмес не сдержался.
– Откуда вы знаете мое имя? – заорал он во все горло.
Старик стоял рядом с кофемашиной, смотрел на Эрмеса и смеялся.
Развернувшись, Эрмес выбежал из пустого кафе. Последним, что он услышал перед тем, как захлопнуть дверцу грузовика, был хриплый голос карлика за спиной: «Эспрессо за счет заведения, синьор Ленци! Надеемся увидеть вас снова!»

* * *

Через полчаса после того, как он снова сел за руль, Эрмеса начали грызть сомнения, все ли хорошо у него с головой. Он вспоминал о старике из кафе на заправке, о маленькой ручке среди ворон, об Уиронде, и ему начинало казаться, что депрессия и отчаяние сделали свое дело.
Но ведь стихотворение, которое он прочитал, было реальностью – вот его фотография в смартфоне. Хоть это ему не привиделось.
Сейчас бы вернуться домой. Отдохнуть. Провести выходные с сыном, съездить на море, в горы, куда угодно, только не видеть дорогу, не колесить по ней с утра до вечера. Он посмотрел на фотографию Симоне, обнимавшего Даниэлу с оторванной головой.
Включил радиоприемник, но несмотря на все старания, в эфире слышались только треск и странное, заунывное пение. «Радио Мария», не иначе. Наверное, антенна сломалась, подумал Эрмес и решил показать приемник мастеру на следующей остановке.
Он бросил попытки включить музыку и поехал на автопилоте.
В 11:57 заметил, что машин стало необычно мало. Был почти обед, а в такое время этот участок кольцевой среди уродливых химических заводов со стенами в пятнах от органики обычно перегружен: если простоишь в пробке всего десять минут – считай, повезло. Но сегодня «Сканиа» ехала по пустой дороге, а небо заволакивали тучи мерзкого желтоватого цвета, несущиеся навстречу.
Эрмес уставился на помятую Multipla , которая хотела его обогнать. Пассажиры в машине выглядели странно – лицо у водителя как будто лишено черт, голова раздавлена и свисает на слишком тонкой шее, а женщина рядом положила руки на приборную панель и низко наклонила голову, словно ждала сильного удара. На заднем сидении, в автокресле, лежало что-то больше похожее на огромный кусок мяса, чем на ребенка. Эрмес прибавил газу, пытаясь не отставать от Multipla , но та тоже ускорилась, выплюнув клубы желтоватого дыма, а потом и вовсе скрылась за широким поворотом. Ленци показалось, что за задним стеклом обогнавшего автомобиля сидят причудливые создания и стучат по стеклу – черные, блестящие, с челюстями, как у жука-оленя, экзоскелеты каких-то экзотических насекомых.
«Они едут в Уиронду?»  – с удивлением подумал Эрмес. Он никак не мог выбросить из головы эту историю.
Вдруг почувствовав свою удивительную отстраненность от всего остального мира, Ленци потер глаза, стараясь сосредоточиться на вождении, думать только о дороге и больше ни о чем, но километров через двадцать его сердце бешено застучало в груди как барабан – он понял, что на шоссе остался один.
Один.
Никаких машин рядом. Только его видавший виды грузовик, кабина которого больше не блестела новенькой сталью, с прицепом, скрипучим, как дряхлое кресло-качалка. Эрмес притормозил и уставился в окно: его не покидало чувство, что он вторгается на чужую территорию.
Этому должно быть объяснение.
Наверное, я задумался и пропустил знак дорожных работ, а теперь еду по закрытому участку шоссе… 
По небу навстречу ему неслись тучи цвета охры, зловещий водопад тумана, разрезаемого розоватыми молниями. Их вид нагонял тоску. Эрмесу снова вспомнились слова старого карлика на заправке, и он почувствовал, как кожа на руках покрылась мурашками.
Смерть бывает разной. Иногда тело умершего человека остается на земле, а иногда – исчезает вместе с душой. Обычно это происходит, когда человек умирает в одиночестве, и раз никто не видел его смерти, говорят, что он потерялся или уехал в долгое путешествие. 
Машин не было даже на встречке, отделенной отбойником. Вдоль обочины кольцевой тянулись длинные корпуса заводов, торчали водонапорные башни, однобокие бетонные коробки, как будто натыканные друг за другом по команде «копировать-вставить», – все одинаковые, серые, вселяющие тоску. Он ездил здесь тысячу раз, но сейчас на глаза не попадалось ни одного знакомого здания. На верхнем этаже мрачного дома, битые стекла в окнах которого напоминали сломанные зубы, он заметил две фигуры – кажется, женщины и мальчика. Интересно, что они делают в этом заброшенном месте?
Скоро пойдет дождь. А может, и град. Запахло озоном и железом – вот-вот разразится гроза. Тучи быстро надвигались. Они выглядели совершенно больными. Подозрительно похожими на гнилой лук, слишком желтыми, слишком осязаемыми .
Обычная поездка Эрмеса Ленци превращалась в кошмар.
Он не мог оторвать взгляд от горизонта. Под порывами ветра облака стали плотнее, и на несколько мгновений Ленци показалось, что он видит в небе лысую голову, гигантское лицо без носа, белые глаза, перекошенные ядовитой ухмылкой губы. Глухой, раскатистый удар грома стер ужасные черты, и Эрмеса охватил страх.
Животный, необъяснимый, которого он никогда раньше не испытывал.
А уж ему ли не знать, каким бывает страх. Тут и говорить нечего. После разрыва с Даниэлой Эрмеса мучили частые приступы паники. Несколько раз он искренне считал, что умер. Но сегодня все было иначе. Казалось, каждая клеточка его тела, каждая извилина мозга содрогается от ужаса, который совсем не похож на страх смерти или боязнь исчезнуть без следа.
Первое, что пришло на ум, – развернуться. Остановить машину, развернуться и на полной скорости понестись назад, куда угодно, только подальше от этих жутких туч, от этого пустынного шоссе. Вернуться туда, откуда он приехал, пусть даже на заправку со странным карликом за стойкой и пугающей желтой надписью на двери туалета.
Должны же ему встретиться машины, люди, хоть кто-то.
Эрмес закурил, стараясь унять дрожь в руках, и попытался подумать здраво.
Развернуться и поехать назад нельзя. Глупо садиться в тюрьму и терять работу из-за того, что от нервотрепки последних месяцев у него поехала крыша.
– Твою же мать! – выругался он. – Дыши. Дыши.
Нужно продолжать ехать вперед, до следующей развязки. Она должна быть совсем скоро, другого выхода все равно нет. Сколько минут назад он останавливался?
Эрмес посмотрел на цифровой хронотахограф, и его затошнило. На экране, где высвечиваются пройденные километры, время с момента остановки на заправке, сейчас не было ни одной цифры – только семь простых символов, как сумасшедший дорожный знак:

УИРОНДА

Сигарета выпала изо рта прямо на колени. Он смахнул ее резким движением, съехал на аварийную полосу и остановился. Грудь словно сжимало клещами.
Вылез из кабины, чтобы не видеть этого слова. И понял, что остановил машину метрах в десяти от знака развязки. Металлическую табличку тускло-желтого цвета пересекали ржавые полосы. На ней не к месту изящным курсивом была сделана нелепая надпись.

Следующий съезд – Уиронда 

Он стоял и смотрел на знак, безвольно опустив руки. Мир – какой мир? – охватила пугающая, мертвенная тишина. Ленци опустился на колени на теплый асфальт, закрыл лицо руками и стал похож на изображающую страдание живую статую из плоти, воздвигнутую в знак вызова дороге и надвигающейся грозе.

* * *

Он хотел позвонить бывшей жене и паре друзей, но сети не было. Тогда Эрмес, как толстая гусеница, с трудом заполз в кабину грузовика. Непрекращающаяся боль – сторожевая собака – снова пронзила основание позвоночника. И эта мучительная пульсация почему-то ввергла его в состояние тихой покорности. Он опустился на сидение, положил руки на руль и стал делать дыхательные упражнения, чтобы преодолеть паническую атаку, чтобы найти ниточку здравого смысл в этом клубке безумия.
Но разве он никогда не хотел остаться последним человеком на Земле? Разве не хотел исчезнуть, чтобы ни о чем не беспокоиться, чтобы сбежать от проблем? Разве временами не чувствовал острой необходимости остаться в одиночестве?
Почему же ты не рад? Машин на дороге нет, людей, с которыми нужно иметь дело, тоже нет. Нет ничего. Только ты и дорога, только ты и место назначения, конечный пункт: Уиронда. 
Улыбаясь, Эрмес порылся в нагрудном кармане рубашки. Нашел последнюю смятую сигарету в пачке. Решил приберечь ее до лучших времен. Потом повернул ключ, воткнул первую передачу и дал газу, минуя указатель, который совсем недавно вызвал у него шок.
Он ехал по шоссе в ожидании развязки. Вернуться он не мог, нет. И если она действительно ведет в Уиронду, ну что ж… он поедет туда, в место суеверий и легенд. Он и представить себе не мог, что в его пустой, безрадостной жизни появится что-то необыкновенное, вызывающее дрожь, вспыхнет какая-то искра, которая зажжет в нем любопытство и желание жить. Это его шанс.
Уиронда. 
Ветер бросил первые капли дождя на лобовое стекло. И тут же на землю обрушилась гроза. Дворники не могли смыть льющуюся сверху желтоватую грязь, лишь размазывали по стеклу жирную кашу. Может, это буря из Африки, поэтому столько песка и земли. Эрмес поднял стекло и выдавил педаль газа, бросая машину навстречу яростной стихии.
Такое чувство, что въезжаешь в туннель, затопленный жидкой пылью. От фар почти не было толку – они едва могли отыскать разделительную полосу на дороге.
Хронотахограф окончательно сошел с ума и стал показывать какие-то бессмысленные цифры. Время от времени, как при вспышке стробоскопа, на дисплее высвечивалось название съезда – Уиронда, мираж, несуществующее место, легенда старых дальнобойщиков вроде Роби – единственного человека, от которого Эрмес слышал это слово.
Он стиснул зубы и прищурился, стараясь сосредоточиться на дороге и надеясь как можно быстрее проехать грозу. Прицеп раскачивало сильными порывами ветра. В такую погоду он еще никогда не сидел за рулем. Хлещет как из ведра, видимость почти на нуле. Крик ветра напоминал вой умирающего зверя, а в желтоватом тумане Эрмес заметил темные фигуры, которые плескались перед лобовым стеклом.
Бестелесные силуэты. О чем-то умоляя, они тянули к нему скрюченные руки. Он старался не обращать на них внимания. Решил включить сибишку и настроить ее на пятый канал.
– Меня кто-нибудь слышит?.. Прием, – прошептал в трубку Эрмес. Он едва узнал свой собственный голос – не голос, а скрип песка. – Это Эрмес, кто-нибудь меня слышит?
В приемнике захрюкало, послышался треск и неразборчивые слова.
– Если… если меня кто-то слышит, то… я, наверное, заблудился. На шоссе ни одной машины, вокруг буря, она взялась непонятно откуда. И… – Эрмес сглотнул. Ему не нравился свой срывающийся голос. И слезинки в уголках глаз. Кажется, он вот-вот запаникует, зарыдает и закричит, как ребенок, потерявший маму в супермаркете. Ленци постарался собраться с духом. – Если кто-то меня слышит, ответьте, пожалуйста. Я не знаю, где я. Прием.
Наконец ему ответили. Знакомым, приветливым голосом. И Эрмесу стало еще страшнее. Нет, это невозможно.
– Папочка? 
– Си-Симоне?
Это говорил его сын. Глухие, едва слышные слова доносились откуда-то издалека, но сомнений в том, что это голос Симоне, не было.
– Да, папа, это я. Когда ты приедешь домой, папочка? Я соскучился.
Эрмес Ленци окончательно перестал понимать, что происходит, и сдался на произвол судьбы. Он изо всех сил пытался подавить рыдания, которые разрывали ему грудь.
– Симо, папа скоро приедет, не переживай. Папа скоро приедет, и мы сходим в кино, хорошо? Папа приедет, как только сможет.
Он вдруг понял, что лжет. Почувствовал ужасную уверенность в том, что никогда больше не увидит своего сына.
– Мы с мамой тебя ждем, – пробормотал Симоне. Теперь это был его голос – и в то же время не его . В нем слышалось какое-то бульканье, больше похожее на звук захлебнувшегося двигателя, чем на человеческий голос. – Мы с мамой ждем тебя дома. В Уиронде.  Приезжай.
– Еду. Я уже скоро. Папа скоро приедет, Симо.
Но ему никто не ответил.
Эрмес Ленци вжал педаль газа в пол, его лицо исказила безумная ухмылка.
– Не сбежать с дороги, от черных омутов, глотающих смолу, сверни на развязке, доберись до Уиронды, стань частью этого царства!  – начал напевать он.
Так продолжалось до тех пор, пока буря не закончилась, а длилась она, казалось, вечно. Но наконец его встретили небо без единой звезды и ночь – черная и холодная, словно проклятая навечно.

* * *

Виадук в пустоте, смоляной язык, старающийся дотянуться до призрачного горизонта. Одна полоска асфальта, без ограждений, висела над пропастью, над темной Бездной, в которой ничего не отражалось. Такова теперь была реальность Эрмеса Ленци. Везде взгляд его проваливался в кромешную тьму. Даже фарам «Скании» едва удавалось найти дорогу.
Ехать приходилось со скоростью тридцать километров в час. Любая ошибка – и он погрузится в вечную пустоту, откуда не выбраться, как потерявшемуся космонавту в космосе. Ему вспомнился научно-фантастический фильм, который они смотрели с Даниэлой (названия он не помнил). Там был космический корабль – такой металлический бегемот, летавший благодаря тому, что внутри него двигалась искусственно созданная черная дыра; там оживали кошмары и сводили пассажиров с ума. И как же закончился тот фильм – хорошо? Ничего хорошего. Совсем ничего. Эрмес сказал себе, что хэппи-энды – для слабаков. В реальной жизни их не бывает.
Где-то далеко, справа, вдруг появилась яркая точка. Красная. Может, фонарь, плывущая по небу планета или звезда?
Нет.
Чем дальше он ехал, тем больше становилось ярко-красных точек, и теперь они напоминали рой светлячков, усыпавших неподвижную гладь озера.
Похоже на огни деревушки или маленького городка.
Эрмес чувствовал, что осталось недалеко. Чувствовал это всем телом, каждой косточкой. Боль в спине прошла. Он, не отрываясь, смотрел на светящиеся соцветия, появляющиеся на горизонте.
Уиронда? 
Не задумываясь, опустил стекло, и в лицо ударил теплый ветер, вонявший гнилью. Стало трудно дышать. Интересно, что поведала бы ему вездесущая темнота за окном, если бы могла говорить? Рассказала бы историю Уиронды, откуда она взялась, открыла все ее секреты? Он надеялся, что скоро получит ответы на роившиеся в голове вопросы.
Дорога пошла на подъем. Сначала пологий, но заставивший поработать двигатель старого грузовика; потом все более и более крутой – в конце концов Эрмесу показалось, что он едет по вертикальной стене.
Возможно, так и было.
Затерянный в темноте, он спрашивал себя, есть ли здесь смысл в таких понятиях, как направление и гравитация. Ему нужно просто ехать дальше. И все. Слушаться дорогу, как всегда.
Огоньки не гасли. Они стали ближе, ярче. Красные фонарики, ярко освещавшие реку или дорогу.
Поскорей бы добраться до места. Он прибавил газу.
И в этот самый момент услышал звук, продирающийся сквозь рев двигателя. Он доносился из-за его спины, из кабины, ставшей ему домом в последние месяцы. Это были глухие удары, будто кто-то дубасил кулаками по стене или бил кого-то. Удары сменились визгом, глухими хрипами, воплем.
– Не надо, Эрмес! Остановись, ради всего святого!
Эрмес хотел затормозить, но тут фары осветили знак – первый с тех пор, как обрушилась гроза.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УИРОНДУ

Через сто метров дорога разделялась на две, и одна из них резко забирала вправо. Грузовик сам повернул, словно им управляла невидимая сила. Колеса завибрировали, когда машина вошла в крутой поворот, обращенный к морю темноты; на миг показалось, что она накренилась на сорок пять градусов, и Эрмесу пришлось изо всех сил вцепиться в руль. Наконец старая «Сканиа» вздрогнула, выпрямилась и выехала на прямую, плюясь дымом и оглушительно грохоча поршнями.
И тогда она появилась.
За лобовым стеклом.
Прямо перед Эрмесом.
Блестящая, беспощадная, мертвая.
Уиронда. 
Трущиеся об асфальт шины протестующе завизжали, и грузовик остановился в нескольких сотнях метров от городских стен.
Бесконечных, розоватого оттенка, от которых веяло теплым ветром смерти.
Эрмес вышел из кабины и направился к городу-миражу. Глаза его блестели, рот был широко открыт.
Уиронда выглядела совсем не так, как описывал ее Роби.
Никаких мертвецов, погибших на дороге, никаких строений из железа и бетона.
Для него Уиронда оказалась совсем другой.
Плотью и истязанием. Страшной ошибкой – непоправимой ошибкой, – которую совершил человек, стоящий на грани сумасшествия, ошибкой, уничтожившей то немногое, что ему удалось создать за всю свою жизнь.
Охватить глазами пространство, понять, что он видит перед собой, разглядеть отдельные фрагменты Эрмесу удалось далеко не сразу.
Безумные, гнусные поступки ведут в безумные, гнусные преисподние.
Сначала он рассмотрел мелкие детали, если так можно назвать части тела высотой в несколько десятков метров – ноздрю, губу, похожую на слизня, ухо. Потом отошел назад и, как исследователь, впервые оказавшийся перед огромным горным хребтом, на несколько мгновений смог окинуть взглядом всю панораму.
Ноги и ягодицы, живот и ребра, предплечья и руки были равнинами, плато, холмами, горами. Волосы – экзотическими деревьями, морщины – дорогами, а кровь – водой в реках.
Изуродованная плоть. Ошметки эпидермиса, порезанные мышцы, вырванные суставы. Огромные раны-двери, царапины – окна, синеватые кровоподтеки – как мозаика заброшенных античных храмов.
Такой была его  Уиронда.
Два гигантских тела, обнимающихся в последнем кровавом объятии; мрачный анатомический город на столе вскрытия – неверие, боль и, наконец, окончательное осознание того, что он натворил.
Тела женщины и ребенка.
Эрмес закричал. Но не криком ужаса или раскаяния. Это был крик изумления, когда сомнений больше не осталось, когда он все понял и все вспомнил. Эрмес увидел поднятую к небу руку высотой с небоскреб, накрашенные желтым лаком ногти размером с кита. Розовые холмы груди. Темный портик пупка.
Вдали что-то горело. Сначала Эрмес подумал, что это причудливое пшеничное поле красного цвета. Теплый, воняющий гнилью ветерок качал стебли.
Волосы фантастически рыжего цвета – как пылающий закат.
Рот ребенка, приоткрытый в тщетной попытке не задохнуться от удушения.
Симоне. 
Эрмес долго бродил по Уиронде. Смотрел на гигантскую рану в том месте, где была оторвана голова в порыве бессмысленного насилия и жажды мести.
Даниэла. О, Даниэла, мне жаль. 
Два голубых глаза-окна размером с Нотр-Дам.
Эрмес заглянул в каждый уголок, прошел под арками зубов и по ресницам, по туннелям слизистых оболочек, забрался в пещеры с ушной серой. Повсюду виднелись алые лужи, под ногами хлюпало.
Он понюхал раны и порезы, смертельные следы от ударов ножа, которые не должна наносить рука ни отца, ни мужа, провел дрожащими пальцами по перерезанным венам, плача, оглядел предгорье вагины, увенчанной заброшенным теперь алтарем клитора.
Услышал хрип нервных окончаний, которые невозможно вернуть к жизни.
Когда Эрмес слишком устал, чтобы идти дальше, он лег в тени отрубленной головы Даниэлы, на матрас залитых мозговым веществом волос, и стал смотреть в темное небо, освещенное кровью Уиронды.
Закурил последнюю сигарету. От нее пахло дымом и плотью.
Остекленевшие глаза Симоне – огромные, какие бывают только у детей, – с упреком смотрели на него с северной окраины города-миража, открывшего ему правду.
Боже мой, что ты сделал? Боже мой Боже мой Боже мой… 
Спину прострелило ужасной болью.
Точно такой же, которая пронзила его тело, когда он рухнул на камни, спрыгнув с виадука.
Ветер смерти больше не дул.
Кровавое свечение Уиронды потухло, как угли брошенного костра.
Незадолго до того, как Эрмес Ленци погрузился в сон без сновидений, он все еще сжимал в руках последнюю сигарету.
Потом его глаза закрылись, застывшая Уиронда заключила тело в своих объятиях, как властная и жестокая мать, но Эрмес чувствовал – город будет ждать, когда он проснется, чтобы снова заставить его пройти все круги ада и раскаяния.
Блестящий, беспощадный, мертвый.
И так будет всегда.

Муравьи

Он увидел их, как только глаза привыкли к полумраку, царившему во дворе. Их было несколько сотен.
Мирко выпрямился в шезлонге, где удобно устроился пару минут назад, чтобы насладиться весенним ветерком, и глубоко затянулся. В фонарь за спиной упрямо бился рой мотыльков, и звук напоминал тиканье часов, сошедших с ума. Облака цветов, о которых с такой любовью заботилась Лючия, лениво покачивались над клумбами, как пестрая толпа в ожидании начала концерта.
Он наклонился вперед, почти уткнувшись носом в стену сухой кладки, которая отделяла его двор от соседского: по ней, волоча кусочки листьев, крошки и песчинки, двигалась двойная колонна черных муравьев. То натыкаясь друг на друга, то топчась на месте, они упрямо шли вперед, чтобы затащить добычу в щель между камнями, размером с кулак, которая, конечно же, вела под землю. Наверняка, в большой муравейник. Интересно, сколько там муравьев? Вот бы узнать.
Они не обращали на Мирко никакого внимания.
Казалось, для муравьев имеет значение только работа, а гигантская человеческая вселенная их совсем не интересует.
Способность муравьев передвигаться по отвесной стене всегда поражала Мирко. И немного пугала. Ему не нравилось, как они ползают – подозрительно вытягивают головки, содрогаются от пульсации крошечных сердечек. Но самое противное – это, конечно, движение головы. Будто они специально наклоняют ее, чтобы быть настороже или лучше слышать, болтая между собой или обсуждая свои муравьиные секреты.
Инопланетяне. Эти существа – настоящие инопланетяне.
Мирко еще раз затянулся и поморщился, когда горький вкус никотина обжег горло. Потом выпустил дым в насекомых: озадаченные участники процессии на несколько секунд разбежались, а потом снова восстановили порядок и возобновили шествие.
Из-за облака выглянул месяц, похожий на сонный глаз, прикрытый морщинистым веком.
Мотыльки продолжали свой безумный танец. Было прохладно. Вечер как вечер, ничего особенного.
– Так ты придешь? – крикнула из спальни жена.
Хрипловатый голос просочился через приоткрытую входную дверь, пересек двор и эхом отскочил от гравия. Он представил ее в постели – полуголая, в ожидании мужа высчитывающая дни овуляции. Они пытались зачать ребенка, хотя Мирко боялся – а может, надеялся, – что уже слишком поздно. Им обоим, знакомым пять лет, женатым два года, было за тридцать пять.
Мирко сомневался, что готов стать отцом, – а если он сомневается в тридцать пять, то можно ли надеяться, что когда-нибудь перестанет? – но Лючия уже полгода только об этом и твердила, уверенная, что появление ребенка оживит их отношения, которые утратили новизну. Может, она права.
– Да, любимая, иду, иду. Сейчас докурю и приду, – громко ответил он, прежде чем еще раз затянуться сигаретой, от которой остался маленький смятый окурок. Потом фыркнул, напрягая мышцы ног. И понял, что не испытывает никакого желания заниматься сексом. Накануне, после двух раундов, несмотря на все усилия жены, член наотрез отказался вставать.
Мирко снова закурил и вдруг замер.
Уставившись на муравьев.
Взял зажженную сигарету большим и указательным пальцами, приметил муравья, который немного отошел от стройной колонны трудолюбивых сородичей, и нарочито медленно приблизил к нему тлеющий кончик.
Насекомое остановилось, уронив крохотную хлебную крошку. Потом подняло голову и покачало усиками, – видимо, нюхало воздух.
Мирко с интересом рассматривал его, не убирая сигарету.
Потом задержал дыхание.
В ветках плешивой сосны тоскливо закаркала ворона.
Захрустев сухими листьями, по двору пронесся порыв ветра.
Мирко выдохнул.
От жара усики муравья свернулись в комок, как брошенные в огонь целлофановые пакеты. В следующее мгновение та же судьба постигла и тело: оно задрожало, завибрировало, затряслось в конвульсиях, а потом, испуская микроскопические клубы дыма, съежилось в смертоносном пекле. Голова муравья резко дернулась вправо, потом влево, и Мирко представил, что слышит его крик. Это ему просто показалось? Или на самом деле до него донесся отчаянный предсмертный вопль?
Ножки насекомого защелкнулись на животе, как капкан, – обугленные, тоненькие, изуродованные.
– Ты придешь или нет? – не унималась Лючия. Голос звучал капризно, но игриво.
Окурок выпал у Мирко из рук. Он проводил его взглядом.
– Д-да, иду. Буквально секунду.
Мирко уставился на поджаренного муравья, висевшего на стене. Возможно, он приклеился к камням собственными органическими тканями, расплавившимися от огня.
Ужасный памятник тому, что все в этом мире тленно.
Зачем ты это сделал? 
Вопрос, как упавшая на пол ваза, раскололся у него в голове. Точнее, вроде бы  в голове – но в то же время звук разбитого стекла доносился словно откуда-то издалека.
Мирко вопросительно посмотрел на руки и покачал головой. Комар что-то злобно прожужжал в ухо. Мирко вяло отмахнулся, чтобы его прогнать. Попытался улыбнуться (Господи, чего он так переживает из-за муравья?) , но в душе возникло неприятное чувство, что, посмотри он сейчас на себя в зеркало, увидел бы в своем лице то, о чем раньше и не подозревал.
Зачем ты это сделал? 
Муравей. Этой козявки, поглощенной одним-единственным занятием – тащить крошку в муравейник, спрятанный в чреве стены, – больше не существовало. Вернее, муравей стал чем-то совсем другим.
Головешкой из угля и пепла, неподвижной, никчемной, застывшей во времени.
Почувствовав, как к горлу подкатывает комок, Мирко понял, что хочет передвинуть стрелки часов назад. На несколько минут, всего на несколько минут, чтобы спасти жизнь насекомому.
Он снова уставился на муравья, издав стон сожаления – самый дурацкий звук, который слышал в своей жизни. Сородичи обугленного муравья остановились. Положили свой груз и молча смотрели на скрюченное тело покойного работяги. Безмолвное бдение возле останков усопшего. Тысячи усиков, лап, туловищ, челюстей. Все головы повернулись к крошечному угольку, который еще минуту назад был живым существом, бодро спешащим по своим делам.
Зачем ты это сделал? 
Да, зачем? И какая теперь разница? Интересно, о чем думают сотни муравьев, собравшиеся вокруг почерневшего трупа?
А они способны думать?
Кем был этот муравей, которого он убил, не задумываясь, которого зверски истребил, поддавшись импульсу? Какое место он занимал в иерархии муравейника, считался ли значимой единицей внутри огромного множества? Самец это или самка? А кто сейчас стоит вокруг – дети и друзья? Или это не взрослая особь, а подросток, у которого впереди была целая жизнь? А Мирко Кьятти, тридцатишестилетний клерк, – кто он для них? Какое-нибудь божество? Бог? Демон? Каприз Матери-Природы?
Мирко наклонился вперед; лежавшие на подлокотниках ладони дрожали. Вдруг он почувствовал, как отяжелела голова из-за десятка вопросов без ответа, из-за мыслей, запутавшихся в узел, который невозможно развязать. Мирко захотелось стать крошечным, взобраться на стену и походить среди муравьев, понять, что происходит, поговорить. Может быть, извиниться.
Пораженный тем, что совершенный пустяк произвел на него такое впечатление, Мирко поднялся на ноги. Он слишком много работает. Нервничает. Устает. Нужно лечь спать. Да.
Но пока Мирко искал эти наивные оправдания, он почувствовал, что они  смотрят на него без обиды и без страха. Просто с любопытством.
Тысячи крошечных глупых глаз – полупрозрачных, красных, в которых отражался тусклый свет луны. Сотни сознаний, объединенных одним простодушным вопросом. Зачем ты это сделал? Зачем? 
Мирко повернул голову. Обзор сузился, будто он смотрел на реальность через трубу. Отступил назад, споткнулся о шезлонг, чуть не свалился на гравий, замахал руками, стараясь удержаться на ногах, и заспешил к дому, не в силах отделаться от мысли, что муравьи продолжают за ним наблюдать, повторяя один и тот же вопрос, на который он не может ответить.
Зачем ты это сделал? 
Он не знал, вот и все.
Закрыв дверь, Мирко запер ее – на всякий случай. Выключил фонарь на улице, и стена вместе со своей тайной исчезла в темноте. Зашел в ванную, умылся ледяной водой. Бросил взгляд в зеркало – сейчас он выглядел лет на десять старше. Дышать было тяжело. Решил не чистить зубы – хотелось оставить во рту новый горьковатый привкус, от которого щипало в горле.
Мирко прошел по коридору в спальню и чуть-чуть приоткрыл дверь. Торшер был включен. Но Лючия заснула. Она храпела, на груди лежала книга в черной обложке – «101 способ стать супермамой». Простыни, закутывавшие тело Лючии ниже талии, напоминали кокон. Эта мысль вернула его к муравьям.
Усыпанное веснушками тело жены со всеми его округлостями было белым и мягким, как брюхо форели. Испорченной форели.
Мирко пробрался в спальню, стараясь не шуметь – совсем как неверный муж, вернувшийся от любовницы посреди ночи. Если бы Лючия проснулась, ему пришлось бы выполнять свой супружеский долг.
Дотянувшись до кнопки торшера над пухлым телом жены, Мирко потушил свет. Лючия что-то пробормотала во сне, но он не пытался разобрать. Она часто разговаривала, когда спала. Легкая форма лунатизма – иногда Лючия даже вставала с кровати, шла на кухню, открывала ящики, духовку, а потом возвращалась в постель и на следующее утро ничего не помнила. Поначалу Мирко это раздражало. Но он привык. Это была его жена, что он мог сделать – отправить ее спать на диван?
Ко всему привыкаешь, ко всему, любил повторять отец Мирко.
Мрак, сговорившись с оглушительной тишиной, завладел комнатой. Слышалось только шумное дыхание Лючии. Мирко уткнулся лицом в подушку и подумал, что, наверное, не сможет заснуть. Господи! А завтра десять часов работы в офисе, если не больше!
Мирко был уверен: ему не даст покоя один вопрос.
Зачем ты это сделал? 
Он подумал об этом и почти сразу же заснул.

* * *

Мирко широко раскрыл глаза, грудь сдавило. Несколько мгновений он не мог понять, кто он и где находится.
Потом посмотрел на светящиеся цифры будильника: он проспал чуть больше часа.
В небе висела луна, голубоватый свет которой просачивался сквозь жалюзи и освещал комнату. Мирко попытался разглядеть в полумраке лицо Лючии, но смог различить лишь бледный овал, черный круг широко раскрытого во сне рта, острые скулы, пухлые, вялые щеки и пурпурные бороздки темных кругов под глазами. Как череп.
Заснуть не удавалось. Его что-то тревожило. Сон никак не шел, сколько бы Мирко ни вертелся в простынях, скрипя пружинами матраса. Может, почитать? Пару вечеров назад он начал скучный номер комикса «Загор». Но читать не хотелось. Через полчаса Мирко включил торшер и раздраженно швырнул подушку на пол. Надо в туалет. И выпить. Вдруг тогда он сможет уснуть.
Не зажигая свет в коридоре, Мирко проковылял до ванной. Шум мочи, водопадом льющейся в унитаз, эхом отозвался в тишине дома. Смывать он не стал. Не хотел будить Лючию.
Потом зашел на кухню и открыл холодильник: выдохшийся Moretti  да пара банок еще какого-то пива по скидке. Нет, пива он не хотел. А то через час придется снова вставать в туалет. И так-то не знаешь, как заснуть.
В шкафу нашел бутылку Four Roses . Налил полбокала и принялся медленно потягивать бурбон, упираясь ягодицами в мраморную столешницу у раковины. Несколько минут простоял неподвижно, рассматривая в полумраке янтарную жидкость. Потом залпом допил оставшееся и налил еще немного.
Подошел к окну и поставил стакан на подоконник. Посмотрел на двор, залитый молочным светом. По позвоночнику пробежала дрожь, превратившись в пульсацию на уровне ануса.
Стена, побеленная лучами луны, выделялась из темноты. Мирко сглотнул: интересно, обугленный муравей все еще там? Наверное, нет, решил он. Наверное, другие муравьи затащили его в муравейник и почтили память похоронной церемонией, проклиная того, кто лишил его жизни, работы и благоденствия в царстве влажных туннелей, раскинувшемся в извилинах маленькой стены.
Или они его съели, с отвращением подумал Мирко. Да, скорей всего, да. И он представил, как сотни челюстей рубят, рвут, жуют мертвое тело, и чавканье сливается в отвратительный гул.
Зачем ты это сделал?
Через оконное стекло Мирко еще раз посмотрел на двор – на стену, гравий, на качающиеся от ветра сосны, окутанные голубым светом луны с каким-то мрачным оттенком, и почувствовал невыразимую тоску. Ноги обмякли, лоб покрылся липким холодным потом, пришлось прислониться к мраморному подоконнику.
Мирко решил, что должен во всем разобраться. Узнать, что стало с его жертвой.
Подошел к входной двери, положил дрожащую ладонь на ручку и понял, что боится. Посмотрел в глазок. Кривизна придавала двору еще более мрачный, уединенный, зловещий вид.
Внутри все похолодело от необъяснимого ужаса. Мирко стоял, как симулякр, положив пальцы на ручку двери, касаясь ее носом. Не шевелясь.
Он не сомневался, что они  все еще там, что они его ждут. Но боже мой, ведь это просто муравьи, что они могут ему сделать?
Мирко отпустил ручку двери. Потом снова взялся за нее. Повторил это два, три, четыре раза, не отрываясь от глазка. Набирался смелости, решался выйти, но в последний момент силы изменяли ему.
Он простоял перед дверью целую вечность. Наконец попытался заставить себя засмеяться, чтобы отогнать страх, но стало еще хуже.
– Зачем ты это сделал?
Вздрогнув, Мирко отошел от двери. На этот раз вопрос прозвучал не в его голове. Или в его?
Успокойся, Мирко. Успокойся, – уговаривал он сам себя. – Что на тебя нашло?
Тихим шагом он вернулся на кухню. Тьма внутри дома показалась слишком густой, слишком плотной: в ней прятались даже черные тени. Липкие тени. Собравшись с духом, Мирко процедил сквозь зубы ругательство и понял – больше всего пугает то, что он не может объяснить, откуда взялся этот страх.
Решительным шагом прошел по коридору. И остановился на пороге комнаты, усыпанной бирюзовыми отблесками луны.
Свесив голову на бок, на кровати сидела Лючия: глаза закрыты, белые, как из мрамора, веки опущены и неподвижны. Лифчик старческий, телесного цвета. Руки безжизненно покоятся на простынях.
Медленно-медленно Мирко вытянул шею, веки у него задергались.
Это спросила Лючия?
Он сделал шаг назад, нащупал выключатель и зажег свет.
– Лю-Лючия?.. – пробормотал он.
Ее голова неестественно наклонилась в сторону. Губы шевелились, шепча что-то нечленораздельное. Мирко подошел к ней – осторожно, как сапер к снаряду, – и несколько мгновений молча наблюдал за женой.
Лючия спала. И разговаривала во сне. Наверное, целую минуту Мирко простоял рядом, разглядывая ее и словно не узнавая, как бывает, когда перебираешь старые фотографии.
А потом случилось это.
Сначала он решил, что из носа жены просто торчат два волоска, которые выдул поток воздуха. Подошел поближе. Волоски вибрировали и извивались едва заметно невооруженному глазу. А потом высунулись из ноздри, и оказалось, что они закреплены на черном шарике, который стал покачиваться, как будто нюхал воздух в комнате.
Никакие это не волоски.
Это антенны.
Усики муравья, теперь полностью вылезшего из левой ноздри: острожные движения, блестящее, пульсирующее тельце, черные подрагивающие лапки, исследующие дорогу. Он спокойно пробежал по верхней губе, а потом резко развернулся, рванул вверх и скрылся в правой ноздре.
Мирко отскочил назад прыжком, который сделал бы честь олимпийскому чемпиону. Закрыл рот руками, пытаясь не закричать и сдержать тошноту, подступившую к горлу.
Прежде чем он успел прийти в себя и что-нибудь сделать, Лючия легла на кровать, натянула на себя простыни, повернулась на бок и захрапела.
Он действительно видел муравья?
Нет, это просто невозможно.
Что он должен был сделать? Разбудить жену, удостовериться, что это муравей, сказать Лючии, что у нее в носу, как в туннелях муравейника, туда-сюда бегает насекомое?
Нет.
Скорей всего, он ошибается.
Не иначе.
А вопрос ему тоже померещился?
На пару минут Мирко впал в полнейшее замешательство, потом немного успокоился, решив, что все привиделось ему от усталости, и лег в кровать. Когда под ним заскрипел матрас, Лючия раскатисто пукнула, и этот звук прогрохотал в тишине.
Мирко так и не сомкнул глаз до самого утра. Только когда солнечный свет разбудил в спальне пыльные галактики, Мирко задремал и увидел сон, что он единственный скиталец в пустынной бесплодной долине, где вместо гор – гигантские муравейники, что лиловое небо с фальшивыми звездами с ненавистью смотрит на него сверху – как на чужака, как на незваного гостя.
Через двадцать минут зазвонил будильник, прервав попытки найти дорогу в этом нелепом безлюдном пространстве.

* * *

– Дорогой, как спалось?
Прислонившись поясницей к раковине, на кухне стояла Лючия и держала в руках чашку с дымящимся чаем; под полупрозрачным халатом вырисовывался жирный дряблый живот.
Кофейник на плите бульканьем и пыхтением известил о том, что кофе почти готов. За стеклянной дверью стена, где накануне усердно трудились муравьи, розовела в утренних лучах солнца.
– Хорошо. Спал как убитый, – соврал Мирко, бросив взгляд на стену за стеклом. Рот растянулся в громком зевке. – А ты? Ночью ты садилась в кровати и разговаривала. – В памяти Мирко мелькнул муравей, выползающий из носа жены.
– Правда? Я ничего не помню. Я подождала тебя немного, а потом задремала, – ответила она с обидой в голосе. – Мы должны пользоваться хорошими днями, ты же знаешь.
Хорошие дни. Так она называла окна фертильности, когда ее организм выделял гормоны и яйцеклетки.
Мирко попытался разрядить напряжение шуткой:
– Так недолго и концы отдать… Я уже не молод, не могу по расписанию, – засмеялся он, но смех получился хриплым и неестественным. Ему ужасно хотелось снова лечь в кровать.
– Я заметила, – протянула Лючия без иронии в голосе. Он решил не отвечать. Не хватало только поссориться с утра пораньше. Он смотрел, как Лючия повернулась к нему спиной, выключила газ и потянулась к сушилке за чашкой.
Наливая кофе, жена качнула головой вбок. Два раза, как будто у нее тик. Короткие, непроизвольные движения.
Тик. Тик.
Как муравей.
Держа кружку в руках, она повернулась, подошла к столу и снова сделала то же движение головой. Мирко уставился на ее нос,
если снова появятся антенны, я закричу,
сморщился и почувствовал такую же тошноту, как ночью.
– Вс-c-cе в порядке, милая? – пролепетал он.
На столе перед собой Мирко обнаружил чашку с кофе. Губы Лючии растянулись в широкой улыбке, и в глаза бросились слишком большие резцы и клыки, пожелтевшие у десен.
Это была не ее улыбка. А какая-то судорога, гримаса, будто кто-то невидимый растягивал губы, дергая за веревочки. Мирко живо представил себе сотни муравьев, сидящих под губами жены, представил воткнутые в слизистые оболочки и вцепившиеся в нервы крошечные коготки, которые тянут, двигают, управляют…
– Да, все в порядке, а что? Ты сегодня странный какой-то.
И снова это движение головой. Быстрое, едва заметное.
– Что т-ты делаешь?
Лючия подняла одну бровь, уперев руки в бока.
– В смысле, что делаю?
– Это движение головой! Зачем ты его делаешь?
– Какое движение? Мирко, да что с тобой? Я начинаю волноваться. Ты какой-то бледный…
Он закрыл глаза. Вдохнул аромат кофе, идущий от чашки, и постарался отогнать дурацкие мысли.
– Я… я не очень хорошо спал, – пробормотал он, обхватывая голову руками. А когда снова посмотрел на Лючию, ее фальшивая улыбка исчезла.
– Но ведь минуту назад ты сказал мне, что спал как убитый!
Мирко лишь махнул рукой. Сердце колотилось, как сумасшедшее, холодный пот обжигал подмышки. Он стал пить кофе. Потом едва слышно промямлил:
– Я в порядке, – Мирко надеялся, что жена не заметит, как он на нее смотрит. Оторвать взгляд от ее носа было просто невозможно.
– Пойди разбери тебя, Мирко. Сегодня мы попробуем?
– Конечно. Конечно. С радостью.
По-быстрому проглотив завтрак, Мирко пошел в ванную бриться. Его ждало испытание офисом, надо было подготовиться как следует. Узел галстука пришлось перевязывать три раза – так сильно дрожали руки. Потом Мирко взял сумку с ноутбуком и широкими шагами пересек гостиную.
– Пока, я ушел! – прокричал он. На паркете, как темное пятно в круге света, чернела тень жены.
– Ты меня даже не поцелуешь?
– Я опаздываю. До вечера! – не мешкая ни секунды, Мирко выскочил на улицу. Ударившее в глаза солнце сразу же вырвало из груди гнетущее чувство, которое мучило его дома.
Проходя мимо стены, он не забыл внимательно на нее посмотреть.
И не забыл обернуться и помахать жене, силуэт которой вырисовывался за окном.
Только сев в машину, он почувствовал, что избавился от ее пристального взгляда.
Пока диктор по радио бормотал об изменениях температуры и грозовых фронтах, Мирко отыскал глазами стеклянную дверь в зеркале заднего вида. Лючия по-прежнему смотрела в его сторону, наклонив голову.
Тик. Тик. 
Гигантское двуногое насекомое.
Сделав глубокий вдох, Мирко задрал голову к голубому небу. Стоило ему выйти из дома, как при дневном свете все встало на свои места. Нелепые мысли, преследовавшие его со вчерашнего вечера, казались наивными детскими страхами.
Мирко подумал, что нужно, наверное, меньше работать, выбросить из головы всякую дурь и наслаждаться спокойной монотонностью супружеской жизни.
А может, побаловать себя отпуском с Лючией.
Да, точно, хотя бы на несколько деньков.

* * *

С начала рабочего дня прошло уже часа два, но Мирко так и не смог сосредоточиться, как ни пытался.
Червячок грыз его изнутри.
Раскаленный кончик окурка, обгоревший муравей, превратившийся в органический мусор.
Надоедливо тикали настольные часы, Лючия улыбалась с фотографии в серебристой рамке; если бы не щель между верхними зубами, ее улыбку можно было бы назвать красивой.
Мирко раздраженно закрыл журнал регистрации счетов-фактур и убедился, что босс, сидевший через несколько столов, не смотрит в его сторону. Навел указатель мыши на иконку браузера и через двадцать секунд уже скользил глазами по сайту, посвященному микроскопическому миру насекомых.

www.insetti.org
О муравьях он не знал ничего. Откуда? Он же не
энтомолог и не деревенский житель. Теперь Мирко казалось, что после садистского и бессмысленного убийства одного муравья он обязан узнать обо всех о них побольше.
Зачем ты это сделал? 
Неужели он в детстве отрывал хвосты ящерицам, крылья мухам и издевался над беспомощными котятами? Нет. Нет. Конечно, нет. По крайней мере, он этого не помнит.
Пара кликов – и открылся раздел, посвященный муравьям. На лице Мирко появилась брезгливая гримаса.
Он всегда считал, что муравьи – чистюли, и наблюдать за ними – чуть ли не удовольствие.
Как же он ошибался.
Их описание вызывало чувство отвращения и тошноты. Конечно, человек не в состоянии постичь суровые законы муравьиной вселенной – уж слишком разный масштаб и восприятие , – но ведь она существует. Муравьи – реальность нашей жизни, только бесконечно малая; это антиутопия, где перемешались рабство, каннибализм, выживание, кастовое расслоение и рождение потомства, где каждый муравейник – микрокосм, подчиняющийся безраздельной власти королевы, ключевой фигуры сообщества, отвечающей за продолжение рода.
Муравьи, оказывается, древние существа. Согласно ископаемым свидетельствам, они появились на планете уже в меловом периоде, примерно сто шестьдесят миллионов лет назад.
«Пожалуй, у них больше прав на существование, чем у нас», – подумал Мирко, не совсем уверенный, кого подразумевает под словом «нас».
Почитав о муравьях немного поподробнее и посмотрев изображения, снятые с большим увеличением, Мирко поежился и почувствовал во рту привкус желчи.
Муравьи, поедающие других муравьев. Королева, пожирающая собственные крылья и яйца, чтобы получить больше пищи.
Муравьи с изуродованными в сражениях или несчастных случаях усиками – своим главным органом восприятия, – изгнанные из муравейника, обреченные на смерть в холоде ночи.
Муравьи, выращивающие тлю в глубоких ямах в земле, бережно и самоотверженно заботящиеся об усыновленном потомстве, которое откармливают, а потом съедают, как люди – домашний скот.
Рабочие муравьи, выбившиеся из сил в поисках пищи и встретившие свой конец, впечатляющие сражения с пауками и жуками, муравьи – «бочки», живые  хранилища пищи, законсервированной сладкими веществами, контейнеры с едой на черный день, личинки, наполненные жирами и питательными веществами.
Мирко узнал, что муравьи пропитывают пищу слюной и срыгивают ее, наполняя норы беловатой клейкой питательной кашей, которую можно использовать в случае необходимости.
А когда углубился в чтение особенно увлекательного отрывка.
…беременная самка отправляется на поиски подходящего места, чтобы отложить яйца, а самец вскоре умирает… 
телефон, лежавший рядом с ковриком для мыши, зазвонил.
Лючия.
– Алло?
– Привет, любимый! – голос у нее был звонкий и счастливый. Странно: радости в голосе жены он не слышал уже несколько недель, а может, и месяцев. Или просто не обращал внимания? – Как ты? Сегодня утром ты был таким странным!
– Все в порядке, все в порядке, – прошептал Мирко, поднимаясь с кресла и выходя из кабинета под вопросительным взглядом босса. Солнце залпами разноцветных лучей било в огромные, кое-где немного запотевшие окна фабрики. – Просто встал не с той ноги, вот и все… – Мирко попытался успокоить ее, а сам вспомнил усики и полупрозрачные жирные тела личинок, которых видел на сайте.
– О, я так рада, что тебе стало лучше, правда, – возбужденно перебила его Лючия. – Я немного прибралась, полила клумбы – ты бы только видел, как всходят петунии, погладила, сейчас пойду в магазин. А сегодня вечером приготовлю вкусный ужин для моего любимого, что скажешь?
– Х-хорошо.
Слишком много чувства, слишком много энтузиазма. Лючия, видимо, надеется, что сразу после ужина они займутся любовью. Как она сказала утром? Мы должны использовать хорошие дни . Он представил, как натягиваются жилы на шее жены, когда она склоняет голову набок, и шевелятся усики, торчащие из ее носа.
Тик. Тик. 
Мирко заставил себя посмотреть широко раскрытыми глазами на ослепительное солнце, надеясь, что оно сотрет картинку в голове.
– Хорошо, – повторил он, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно веселее.
– Просекко или неббиоло?
– Давай просекко.
– Суперсуперсупер! – пропела Лючия. – Если сможешь, отпросись с работы пораньше, хорошо? Покапокапока!
– Не знаю, отпустит ли меня босс, – начал было Мирко, но оказалось, что Лючия уже сбросила звонок. Вместо голоса жены он услышал затихающий гул, будто миллионы дрожащих лапок, миллионы жующих челюстей замерли в голодном ожидании.

* * *

Босс отпустил его на полчаса пораньше с таким скорбным выражением лица, словно отдавал последнее, что у него было.
Ну конечно, ты у нас прямо святой, в ножки тебе надо кланяться, кусок дерьма, –  выругался про себя Мирко, выходя из кабинета. Пахло свежескошенной травой и выхлопными газами с шоссе неподалеку.
Он припарковался перед домом. Небесная синева с тающими лохмотьями перисто-кучевых облаков была размыта розовато-желтыми красками. Вечернюю тишину нарушало только стрекотание цикад.
Внутри горел свет, и стеклянная дверь коттеджа выделялась в сумерках белым прямоугольником. Похоже на подъезд многоквартирного дома, в котором он жил до пятнадцати лет, подумал Мирко, и сердце сладко заныло от ностальгии.
Проходя по дорожке, при свете фонаря Мирко посмотрел на стену. Муравьев не было. Клумбы выглядели как на картинке.
На пороге губы Мирко тронула довольная улыбка – он почувствовал знакомый запах своего любимого запеченного ягненка. Лючия готовила это блюдо только по особым случаям или на семейные праздники. Оно было одним из немногих, которые получались у нее хорошо. В обычные дни они ели в основном полуфабрикаты или что-нибудь совсем простое. В животе заурчало.
– Лючия?
Она открывала просекко на кухне.
– О, ты дома! Я не слышала, как ты вошел, – воскликнула Лючия, одарив мужа лучезарной улыбкой. Она собрала волосы на затылке, немного накрасила глаза (правда, это не изменило их грустную форму) и надела вечернее платье, в котором была на первом свидании. Он и не думал, что Лючия все еще его хранит. Она выглядела привлекательно, задумчиво, немного старомодно. И моложе, чем обычно.
– Привет, дорогая. Ничего себе, – воскликнул Мирко. – Ты прямо подготовилась.
На столике кроме праздничного сервиза стояли две синие свечи.
Вместо ответа Лючия бросила на него загадочный взгляд.
– И приготовила ягненка!
– Да. Романтический вечер. У нас давно этого не было…
Мирко подошел к ней и поцеловал. От Лючии вкусно пахло. Наклоняясь к ее губам, Мирко на секунду вспомнил о муравьях. Об их гибких усиках, постоянно что-то ощупывающих, и разделенных на сегменты телах.
– Иди в душ. Я пока на стол накрою, – предложила она.
Пока они обнимались, стоя у духовки, Лючия одной рукой помяла его яички, а потом захихикала и деликатно отстранилась.
Мирко долго простоял под теплыми струями, пытаясь смыть прилипший к коже фабричный запах. Выйдя из душа, почувствовал себя заново родившимся. Но увидев в зеркале безволосый живот и дряблую грудь, немного приуныл.
Надо идти в спортзал. Годы берут свое. 
Натянув чистую рубашку и новые джинсы, Мирко подошел к жене.
– Все готово, – сказала Лючия, поднося зажженную спичку к свечкам на столе. – Надеюсь, ужин тебе понравится.
В сумерках при мягком свете свечей они с аппетитом ели, смеясь и болтая обо всяких пустяках, и ненадолго обоим показалось, что время повернулось вспять, что им снова тридцать и они полны планов и надежд.
Мирко выпил больше полбутылки просекко, заедая немного пресными закусками, которые жена купила в отделе деликатесов; он немного опьянел и не сразу заметил, что Лючия до вина не дотронулась.
– Ты пить не будешь? – спросил он. – В прошлый раз, когда я принес просекко, ты выпила столько, что не смогла сама дойти до спальни.
– Ммм, – протянула Лючия, пристально глядя на него. В неровном свете свечей были хорошо заметны жирные мазки тонального крема, которыми она пыталась скрыть морщинки вокруг глаз.
– В смысле «Ммм»? Оно такое вкусное! Надеюсь, ты купила две бутылки, – Мирко налил себе еще бокал. Лючия с серьезным лицом смотрела, как он пьет. Только взгляд был все тот же – сияющий, лучистый.
Вдруг Лючия так резко отодвинулась от стола, что ножки стула процарапали по полу.
– Я хотела подождать до конца ужина, но не могу. Скажу сейчас. У меня для тебя сюрприз!
– Сюрприз? – пузырьки просекко на языке сразу начали горчить. Сюрпризы ему не нравились. Совсем не нравились. В них всегда было что-то коварное – то, что он не мог контролировать. Сдерживая отрыжку, Мирко проводил взглядом жену, которая вышла из комнаты в темный коридор. Услышал, как она ищет что-то в спальне. Потом Лючия вернулась, сжимая в руках прямоугольный пакетик сантиметров пятнадцати в длину, перевязанный желтым бантом. Она протянула ему подарок с такой широкой улыбкой, что Мирко немного испугался. С той же самой, как утром, когда он уходил на работу.
Мирко встал, уставившись на нее, плохо соображая от алкоголя.
– Ну, чего ты ждешь? Открывай же! – поторопила Лючия, а потом, словно вспомнив о забытом пустяке, добавила. – Я тебя люблю.
– Да. Конечно. Спасибо.
Мирко показалось, что он смотрит со стороны, как его руки развязывают бантик, как рвут бумагу, как тени танцуют на стенах при свете свечей. В какую-то секунду он вдруг решил, что под картонной крышкой коробки найдет сгоревшего муравья. Мертвого, изуродованного, испепеленного, покоящегося на кусочке белого атласа, как в маленьком роскошном гробу. Издевательская комичность этой сцены снова разбудила в голове Мирко тревожные мысли. Он уже видел, как Лючия встает, отшвыривает стул и, показывая на него пухлым указательным пальцем, спрашивает:
– Зачем ты это сделал? Зачем?
Картинка растаяла так же быстро, как появилась, и Мирко заглянул в коробку.
Он не сразу понял, что там.
Термометр? Какая-то электронная хреновина?
Пришлось поднести пакет к свечам.
Это был тест на беременность. В маленьком белом окошечке, расположенном в центре пластикового корпуса, отчетливо синели две параллельные полоски. Трогать руками он его не стал. Знал, что тест показывает ответ при опускании в мочу. Почему-то это было первое, что пришло ему в голову.
Стоявшая у другого конца стола Лючия крепко схватила его за руку.
– Мирко, я сделала его утром. Не знаю, почувствовала себя какой-то… другой. Я беременна! – голос задрожал от волнения, и она расплакалась. – Я стану мамой. А ты папой. Ты рад?
Положив пакет на стол, Мирко сжал ее руку в ответ. Хотел посмотреть ей в глаза, но взгляд жены блуждал по углам комнаты, куда не добирался свет свечей. Мирко молчал. Внутри живота, за пупком, что-то глухо пульсировало. Он знал, что ведет себя как дурак, но не мог сказать ничего вразумительного.
Мирко не понимал, что чувствует. Уж очень противоречивыми были эмоции: удовлетворение, радость,
ты выполнил свой супружеский долг, ты настоящий мужчина, отвечающий за продолжение рода, ты будешь отцом, 
но в то же время тоска и сомнение
готов ли ты к тому, что теперь твоя жизнь изменится самым кардинальным образом, сможешь ли справиться с этим экзистенциальным катаклизмом, станешь ли хорошим отцом? 
– Да, – пробормотал он. Голова закружилась. – Это потрясающе.
Лючия с мокрыми от слез щеками подошла и обняла его, а он сидел, все еще не в силах переварить новость, прижавшись головой к ее животу.
В котором, сливаясь воедино и размножаясь, клетки образовывали гранулы, обретали четкие формы и покрывались оболочкой. Невидимые глазу, надежно спрятанные внутри, но живые, пульсирующие, энергичные, они творили чудо новой жизни, формируя крошечный организм в необъятности мира, космоса.
Одни муравьи рождаются, другие умирают, –  пронеслось в голове у Мирко, а потом он подумал, что, наверно, это нормально, ведь люди обычно так и делают – разрушают и творят, порой не зная зачем.
После бесконечных объятий, поцелуев и слез они доели ягненка. С таким же удовольствием Мирко мог бы жевать пенопласт. Он выпил больше, чем нужно, и был крайне возбужден – то его охватывал восторг, то глодала тревога. В конце ужина и Лючия позволила себе полбокала, чтобы запить десерт.
Под убаюкивающий стрекот цикад, льющийся из открытого окна, они занимались любовью, и Мирко проникал в Лючию нежно, словно боясь причинить боль ей и ребенку .
Они заснули в обнимку, и лунный свет освещал их потные насытившиеся тела, погрузившиеся в блаженный сон в сладком изнеможении.

* * *

В грязи копошились какие-то твари. Головы и животы пульсировали, как налившиеся гноем бубоны, скопившиеся в многовековой толще земли, сквозь которую продирались мясистые и сильные корни покрытосеменных, чтобы высосать питательные вещества из гнилой почвы. И раздавался гул. Несмолкаемый вездесущий гул, вибрировавший в пустотах мироздания, надоедливый, как бесконечные громовые раскаты.
Скопище дрожащих крошечных тел и конечностей исчезло, когда Мирко открыл глаза.
Но гул – нет.
Мирко лежал в постели и не мог пошевелиться, словно что-то давило на грудь. Да, ягненок – не самая легкая пища, особенно если запить его литром просекко, а закусить оливье, анчоусами с зеленью и ветчиной с дыней. Ему было плохо. Слабость, головная боль, ломота в конечностях. Либо ужин не переварился, либо он заболел гриппом. Его знобило, хотя еще вчера вечером ему казалось, что в комнате жарко. На бедре засохла лужица спермы, склеив волосы и больно стянув кожу.
Лючия храпела.
А кроме ее безмятежного храпа Мирко слышал гул. Затаил дыхание, но так и не смог понять, откуда тот доносится.
Сполз с матраса, но стоило ему встать, как в животе словно что-то опрокинулось. Он зажал рот рукой и выбежал из спальни, зная, что если не поторопится, то его вырвет прямо на ходу.
В коридоре он пошатнулся и оперся на комод из «Икеа». Здесь гул стал тише.
Его стошнило в раковину, и Мирко зажмурился, чтобы не видеть плохо переваренных кусков ягненка, которые выскакивали из пищевода, как крысы из затопленных труб.
Тошнота сменилась болезненным состоянием и гнетущим чувством пустоты. Волосы прилипли к покрывшемуся холодным потом лбу. Мирко выпил пару глотков воды, как мог отмыл раковину и вернулся в спальню. Лючия сидела на кровати, голая – на обвисшую грудь и покрытые целлюлитом бедра падал лунный свет.
Она смотрела в никуда широко раскрытыми глазами.
– Эй? – окликнул ее Мирко. – Ты меня слышишь? Я плохо себя чувствую…
Жена не ответила. По крайней мере, ничего не сказала. Она спала, под приоткрытыми веками виднелись остекленевшие глаза.
Вдруг голова Лючии чуть-чуть склонилась набок,
Тик 
и этого было достаточно, чтобы ее тень на стене напомнила Мирко насекомое. Губы жены медленно раскрылись.
И гул стал громче, заполняя спальню.
Мирко отступил назад.
Это она.
Гул шел из нее , тот самый гул, который всю ночь преследовал его во сне, а потом мучил наяву с самого пробуждения. Неужели человеческий организм способен издавать такие звуки? Он прислушался, стараясь убедить себя, что все это ему снится, хотя физические ощущения – холод плитки под ногами, тошнота, головная боль – были слишком реальными, да и набор звуков, разносящихся эхом по комнате, кажется, приобрел смысл.
– Ззззачеммммм ттты эттттто сссссдделлллал? 
Потом, медленно-медленно, жена закрыла рот. И, прежде чем Мирко успел сделать шаг, рухнула на кровать, как будто ее кто-то сильно толкнул. Натянула простыню на голову и захрапела.
Шум прекратился.
К горлу снова подкатила тошнота.
Мирко побежал в ванную и исторг желудочный сок, желчь и страх.
Ни смелости, ни сил вернуться в спальню у него больше не было.
И он сделал то, что рано или поздно делают все мужья, – провел ночь на диване в гостиной, хотя причиной этого была не ссора, а растерянность и паника, особенно при мысли о том, что его разум начинает проваливаться в бездны, куда лучше не заглядывать.
Ты станешь отцом  – вот последняя здравая мысль, которую удалось сформулировать его воспаленному мозгу. Но легче от нее не стало.
Мирко заснул нездоровым сном – от нервов его знобило, кидало то в жар, то в холод. Ему снились пастбища на холмах, пустыни, сухая листва, безликое небо орехового цвета и огромные зияющие трещины, из которых высовывались, что-то вынюхивая, дрожащие усики.

* * *

Звон посуды на кухне разбудил Мирко, вернув его в реальный мир. В горле покалывало. Мирко зашелся сухим, резким, скрипучим кашлем. Нужно попить – и чем быстрее, тем лучше.
Через стеклянную дверь в гостиную сочился свинцовый, унылый свет, а оконные карнизы глухо пели под ударами капель начавшегося дождя.
Веки Мирко склеились от ночных выделений, к ним прилип край простыни. Он сполз с дивана, как змея, которая сбрасывает шкуру. Руки и ноги не слушались. Придется брать отгул, подумал Мирко, и потащился на кухню, пытаясь привести мысли в порядок.
– Лючия?
Споткнувшись, поскользнулся и почувствовал, что пол залит какой-то жижей. Схватился за дверной косяк, чтобы не упасть, и потер пальцами веки, пытаясь продрать слезящиеся глаза и сфокусировать зрение.
Сквозь мутную пелену увидел Лючию.
– Дорогая?.. Какого хрена тут происходит?
Слова с трудом вылезали изо рта – Мирко казалось, что он, как червяк, наелся перегноя. На кухне творилось невообразимое. Жена стояла у плиты спиной к нему, широко расставив ноги, то и дело вздрагивая, как тарантул. И вилкой что-то яростно мешала в миске. На полу повсюду валялась скорлупа от яиц, рассыпанная мука, виделись лужи разлитого молока. Сначала Мирко решил, что она просто ходит во сне.
Одежды на Лючии не было. Ее тело с первыми признаками увядания могло бы стать биологическим тотемом человеческого разложения, необратимого механизма, запускающегося около тридцати пяти. При каждом движении вялая плоть – шероховатая кожа ягодиц, ляжки в лопнувших капиллярах, жировые складки на талии – колыхалась, как большие белые волны.
Мирко бросил взгляд на стол: Лючия приготовила фантастический завтрак. Остатки с прошлого ужина, закуски, фрукты, сыр, кусочки хлеба. Некоторые продукты на тарелках сморщились и покрылись какой-то полупрозрачной пленкой – то ли слизью, то ли спермой. В глубокой тарелке с молоком плавали овсяные хлопья и кусочки чего-то черного, – может, кофейные зерна.
– Лючия?
Она наклонила голову набок
Тик. Тик 
не поворачиваясь.
– Мирко, я так хочу есть, ты даже себе не представляешь, – пожаловалась Лючия, локтем прижав сковороду к боку. Казалось, ее тело вдруг стало негнущимся, жестким, как у манекена. – Наверное, из-за беременности. Ты хочешь? Я готовлю панкейки, на тебя сделать?
– Панкейки… Ты что, с ума сошла?
Стены, картины, оголенное тело жены закружились вокруг Мирко сумасшедшим вихрем. Он неуверенным шагом зашел на кухню и облокотился о край стола, чтобы головокружение прошло.
Нужно посидеть. Господи, что с ним происходит?
Вонь, как безумная ярмарка всевозможных отвратительных запахов – рвоты, испорченной пищи, крови, железа, – камнем обрушилась на его обоняние. Он рухнул на стул, покрытый омерзительной кашицей. Пошевелил губами, хотел что-то сказать, может, закричать, но так устал, так бесконечно устал, что с его губ сорвался лишь жалкий, резкий стон.
Будто повинуясь таинственному зову, Лючия обернулась и резко двинулась к столу. Ее неестественную, неровную походку подчеркнуло противное карканье вороны, доносившееся с улицы.
Казалось, все движения совершала не она. Словно ее телом завладела чужая сила, которая играла ею, как капризный ребенок своей игрушкой, пока та не надоест.
– Ты хочешь есть? – спросила Лючия. И Мирко опять услышал тот же гул, чуть более низкий, чем ее голос. Будто внутри нее шевелились тысячи крошечных существ, пытающихся подстроить свое бормотание под звуки, производимые гортанью.
Руки Лючии скользнули вниз и, подрагивая всеми пальцами, замерли на животе; причем каждый палец жил своей отдельной жизнью.
Живот раздулся до невероятных размеров, кожа натянулась, как на барабане. Казалось, он вот-вот лопнет, и Мирко снова попытался закричать – настолько немыслимо было видеть то, что видели его усталые глаза. Настолько страшно стало ему за жизнь своего ребенка. Он поднял руку ко рту, но в глазах вдруг начало двоиться, как на экране сломанного телевизора.
По животу Лючии вился серпантин узловатых бугристых вен, похожих на плохо связанные между собой веревки. Под кожей постоянно что-то шевелилось, вздрагивало, слышалось непрекращающееся плюханье и хлопки. Пупок превратился в узкую щель фиолетового цвета, которая открывалась и закрывалась в такт частому сердцебиению, как идиотский глаз.
– Ззззачеммммм ттты эттттто сссссдделлллал?  – прогудела Лючия, огибая стол.
Она подходила все ближе.
– Я не знаю. Не знаю! – пробормотал Мирко. – Не знаю. Помоги. Мне плохо, сокровище мое.
Сокровище . Какое нелепое слово! На этой кухне не осталось ничего ценного, тем более ничего, что стоило бы беречь и защищать.
На этой кухне реальность стала чудовищной ошибкой, а Мирко был зрителем и не мог ничего изменить.
– Я ужасно хочу есть, – заявила Лючия, жадно вцепившись в оставшееся от романтического ужина ребро ягненка.
Ее огромный белый уродливый живот захватил власть над миром. Теперь к шуму примешивался глухой смех, гоготание мучительного удовлетворения.
И когда из пупка жены со стоном выстраданного облегчения полился каскад то ли крошечных яиц, то ли белесых личинок, Мирко понял, что сейчас умрет.
Он сполз со стула, тело содрогалось в конвульсиях.
…беременная самка отправляется на поиски подходящего места, чтобы отложить яйца, а самец вскоре умирает… –  Мирко беззвучно пошевелил губами.
Оранжевый свет затопил кухню, словно ночью под одеялом на несколько секунд включили фонарик, а потом все поглотила тьма. Последнее, что увидел Мирко, была его жена, поглаживавшая живот, – она склонила голову набок, а из огромных и красных, как у насекомого, глаз, смотрящих в его сторону, струился бездушный свет.
Дождь за окном усилился внезапно, превратившись почти в ливень, и потоки воды обрушились на клумбы и стену – с гневом, которого заслуживают предатели и убийцы.

Шаткое положение

Понедельник

Автобус, как таракан, полз по шоссе Сестриере, разбавляя голубыми красками молочную белизну пейзажа. Всю ночь сыпал снег, и эта густая сухая пыль превратила дороги в выгребные ямы.
Сидевший сразу за водительским креслом Главко Ориоли прижался лбом к запотевшему стеклу, по которому гонялись друг за другом крошечные капли. Еще несколько минут, и он снова зайдет в свой офис после целого месяца оплачиваемого простоя. Небольшая фирма в городке Идраска под Турином тонула в бушующем океане кризиса, охватившего весь мир; он, служащий административного отдела, хорошо это знал. Даже слишком хорошо.
Как и многие другие компании – спутники умирающей звезды «Фиат», – фирма S. T. F. Spa , специализирующаяся на производстве автомобильных подшипников, имела все шансы закрыться и оставить без работы Главко и еще восемьдесят человек.
Заверения директора оказались пустыми словами, а антикризисные меры ни к чему не привели. Во всяком случае, не помогли его начальнику, Джузеппе Мартинелли, этому льстивому ублюдку, который за кресло руководителя и родную мать бы продал. Он все-таки не выдержал давления. И две недели назад принял лошадиную дозу снотворного и антидепрессантов. Жена нашла его сидящим на унитазе со спущенными штанами. Мартинелли был чистюлей и, видимо, решил, что в момент смерти сфинктеры расслабляются и может произойти нечто не очень приятное. В руках мертвый Мартинелли держал официальное письмо, объявляющее о простое. Никаких объяснений, никаких предсмертных записок для жены и детей, ничего. Бедняги, на похоронах они выглядели растерянными, не понимая, что произошло и почему .
Да, Главко видел в глазах Мартинелли страх потерпеть неудачу и лишиться блестящих карьерных перспектив, но такого поступка не ожидал. Да и кто  мог ожидать?
«У некоторых людей в жизни есть только работа. Это ужасно, –  подумал Главко, с тревогой глядя на часы. – Ну, Мартинелли хоть из окна не выбросился. Все же на дворе не 1929-й»,  – ехидно добавил он про себя.
Главко вспомнил, с каким надменным видом Мартинелли ходил по коридорам офиса, с какой ухмылкой заставлял работать сверхурочно без всякой необходимости. Джузеппе был из тех, кто не любил слышать «нет».
– Работая сверхурочно, мы показываем, что готовы поддержать престиж нашей фирмы. Что эта работа для нас важна.
Стыдно признаться, но со смертью Мартинелли Главко наконец почувствовал себя свободным от угнетающего присутствия начальника. За это его мучила совесть, особенно по ночам, когда он валялся в постели без сна. Но чего греха таить, в том, что босса теперь нет, много плюсов: больше не надо оставаться после работы, не надо выслушивать его лживые лицемерные обещания. Господи прости, но разве можно об этом не думать?
Интересно, кого назначат на место самоубийцы? Бруно Гая, Памелу Денизи или новенького, чьего имени он так и не запомнил? Конечно, не его, Главко: во-первых, он человек замкнутый и довольно нервный, к тому же отдающий много времени творчеству, которое не имеет ничего общего с основной работой. Вряд ли оно его прославит. Но, по крайней мере, это хороший способ самореализации.
Главко высморкался, словно вместе с носом надеялся очистить и голову от разных мыслей.
На горизонте замаячил силуэт их маленького завода, убогого строения среди полей, с единственной трубой, дымившей, как гигантская сигарета. И тут Главко увидел какое-то черное пятно на проводах. Огромные железные вышки электропередач стояли метрах в двухстах друг от друга и походили на тварей из романов Уэллса, на скелеты, охранявшие территорию, у которых вместо костей – ромбовидная решетка из ледяного металла, поддерживающая провода высокого напряжения. Он насчитал пять штук, но вскоре они пропали в дымке. Провода же раскачивались в пустоте, как огромное двухмерное вымя.
Вытянутый черный силуэт покоился посередине провода, натянутого между самых дальних от дороги вышек. Главко провел рукавом по стеклу, чтобы убрать конденсат. В тумане очертания предметов расплывались, но пятно, без сомнения, было большим .
«Если это птица, то весит она, наверное, центнер» , – подумал Главко, подышав на пальцы.
Потом обернулся, чтобы посмотреть, кто еще заметил тень на проводах, но сзади сидели лишь несколько дремавших рабочих да темнокожая женщина, с тоской смотревшая на заснеженные поля. Главко взглянул на бесстрастное лицо водителя в зеркале заднего вида, а потом снова уставился в окно, на зимний пейзаж за стеклом.
Силуэт на проводе исчез.
«Серая цапля, наверное» , – сказал себе Главко, но и сам не до конца в это поверил.
Тем временем автобус свернул с шоссе и, немного забуксовав на обледеневшей дороге, направился к воротам завода – широко и жадно распахнутым, словно рот бездушного существа.

* * *

В офисе было мрачно и тоскливо, как обычно бывает в пустом и заброшенном месте. Перегоревшие неоновые лампы, пыль на столах, выключенные компьютеры казались настойчивым предупреждением – господа, здесь все катится к чертям. 
Главко достал ноутбук, положил его на док-станцию, нажал на кнопку включения и несколько секунд наблюдал за значком загрузки на экране.
Программное обеспечение отсчитывало дни, но даты на датерах-штампах и время на часах были неправильными.
Главко вышел в главный коридор и посмотрел по сторонам: вокруг кофемашины собралось несколько обеспокоенных рабочих, уборщицы устало убирали на место швабры. Многие сотрудники по-прежнему были в простое. Слышался шум заводских станков; правда, время от времени он прерывался и казался не таким громким, как обычно. В ответ на снижение спроса две из четырех производственных линий остановили, чтобы сократить количество человеко-часов и избежать износа оборудования.
Веселая мелодия запуска Windows , так контрастировавшая с настроением в офисе, заставила Главко вернуться к столу. Он опустился в кресло и забарабанил пальцами по клавиатуре, проверяя данные об эффективности производственных линий и расходах на техническое обслуживание.
«Да, мы здесь в общем-то ничего и поделать не можем» , – подумал он.
Через четверть часа дверь кабинета открылась, и вошел Бруно Гай, занимающийся счет-фактурами. Один из трех его коллег. У двух других, в соответствии с принятыми профсоюзами правилами о сменной работе, как раз начался простой.
– Ну что, снова за работу, Главко? – поприветствовал его Гай. Это был невысокий мужчина, чьи волосы мышиного цвета и желтушные глаза прекрасно дополняли друг друга. Типичный наглец, считающий себя умнее всех вокруг, человек, которому несвойственны душевные терзания. И, честно говоря, некомпетентный сотрудник. Угораздило же меня выйти в эту смену, подумал Главко, вместо того, чтобы несколько дней поработать с единственной женщиной-коллегой, Памелой Денизи, которую в офисе любовно называли «грудастая». По крайней мере, так называл ее он и новый коллега-без-имени, замкнутый и молчаливый тридцатипятилетний парень.
– Ну да, – отозвался Главко.
– Хорошо, хорошо. Надо заняться делом, а то лавочку можно закрывать. Но давай сначала кофейку попьем, а?
– Ладно, – Главко был немногословен.
Потягивая очень крепкий кофе, они обсуждали несчастье, постигшее начальника. Казалось, Гай расстроен и никак не может успокоиться, но чувствовалось, что все это напускное.
– Джузеппе был таким уравновешенным человеком, такой цельной личностью. А какой сильный характер! Невозможно поверить! Иногда в голове у людей что-то ломается… Но жизнь продолжается, – добавил он тоном всезнайки, с шумом втягивая горячий кофе мокрыми губами. – Интересно, кого из нас назначат на его место?
Ориоли поперхнулся, закашлялся и весь побагровел.
– Кого из… нас? О чем ты? – пробормотал он, придя в себя.
– Разве ты не знаешь? Только у нас двоих есть высшее образование, только мы с тобой подходим . До меня дошли слухи из правления…
Страх возможной ответственности камнем упал на Главко, как спикировавший кондор. Ему даже в голову не приходило, что начальником отдела могут назначить его.
– Нет, что ты, это не мое, – замялся он. – Ты подходишь лучше, я уверен.
Бруно Гай с удовлетворением бросил на него снисходительный взгляд.
– Я тоже так думаю. Посмотрим. Скорее всего, сегодня нам позвонит директор.
Они вернулись в кабинет.
Стрелки часов так медленно ползли вперед, как будто приводились в действие изношенными шестеренками. Весь день Главко не сводил глаз с телефона, словно это была бомба замедленного действия. Но директор так и не позвонил.
В пять пятнадцать он вышел из кабинета под пристальным взглядом Гая. А когда автобус выехал из ворот, стал всматриваться в темноту за окном. Но небосвод уже покрасили чернилами, и провода слились с темнотой. Ничего не было видно. Убаюканный покачиванием автобуса, Главко задремал: ему приснился покойный начальник, танцующий на гистограммах Excel , его бледное окоченевшее лицо и огромная кроваво-красная таблетка в руке.

Вторник

Шел снег. Одеяло из белоснежных хлопьев укрыло поля, приглушая бормотание мотора.
Несмотря на плохую видимость, Главко снова разглядел силуэт на проводах. Теперь он стал ближе, и очертания были намного четче. Увиденное Главко совсем не понравилось.
– Бьюсь об заклад, что это не цапля.
Он вздохнул, откашлялся и просунул голову между двумя передними креслами, где сидела худая женщина с завивкой на рыжих волосах и пурпурными тенями. Пару раз они с ней уже болтали. Она работала в клининговой фирме, которая обслуживала завод. Несколько дней назад Главко видел, как женщина, плача, жаловалась коллеге, что ее хотят уволить. Сокращение персонала.
– Как думаете, что там такое? – спросил Ориоли, кивая на вышки электропередач.
Женщина с недоумением покосилась на него и посмотрела в окно.
– Вон там, на проводах, – Главко постарался поточнее указать направление.
От изумления ее глаза широко раскрылись. Ладно, по крайней мере, силуэт ему не мерещится. Она тоже его заметила. Но женщина вдруг перевела взгляд на Главко. В нем сквозило недоверие:
– Я ничего там не вижу, – произнесла она нарочито бодрым, как у тележурналистки, голосом.
– Но как же, мне показалось, что вы…
– Я ничего не видела. Ничего, – со злостью отчеканила женщина. Он собрался было настаивать, но ее грустные испуганные глаза заставили Главко передумать.
– Простите, – пробормотал он, отодвигаясь. Откинулся на спинку своего сидения и снова стал разглядывать вытянутый силуэт. Теперь тот, казалось, идет по проводам, ступая очень осторожно, как начинающий эквилибрист. Но вскоре и провода, и вышки, и белоснежные поля скрылись из виду.
Только когда автобус приехал на стоянку S.T.F. Spa,  Ориоли удалось отогнать нелепую мысль о том, что этот темный силуэт на проводах чем-то ужасно напоминает человека.
Когда он пил кофе с Гаем, который каждое утро испытывал настоятельную потребность поболтать и нес несусветную чушь, взгляд Главко вдруг загорелся.
«Завтра я захвачу с собой бинокль» , – обрадованно подумал он.

* * *

В три часа дня с отвратительно пронзительным звуком, напоминавшим визг старухи, зазвонил телефон. Главко Ориоли подскочил на стуле как пружина, а потом схватил трубку, затравленно глотая воздух и очень надеясь, что это не директор.
– С-слушаю.
– Ориоли?
– Да.
– Это директор, – сообщил голос на другом конце провода, и у Главко на мгновение остановилось сердце. – Вы могли бы зайти в мой кабинет минут через пятнадцать?
– К-конечно, конечно, – Главко почувствовал, как по лбу потекла тонкая струйка пота. – Вам нужны данные о?..
– Зайдите в мой кабинет, – отрезал строгий голос. Казалось, он доносится из пещеры. Потом трубку положили и раздался щелчок.
Главко уставился в монитор невидящими глазами. Господи, неужели он начальник отдела? Неправильно это все, не говоря уже о…
– Кто звонил?
Ориоли вздрогнул от неожиданности, вот уже второй раз за сегодня. Бруно Гай бесшумно, как хищник, подкрался сзади и теперь с подозрением поедал его глазами.
– Директор.
– А-а.
Взгляд коллеги был холоднее льда.

* * *

Директор недружелюбно смотрел на него, крутя в пальцах ручку. Ориоли раньше не замечал, какая у начальника несоразмерно большая голова.
Главко нервно ерзал на стуле, дожидаясь, когда «верховный глава» – так иронично называл его покойный льстец  Мартинелли – начнет говорить.
– Случившееся ужасно, – наконец заявил директор. Казалось, его маленькие водянистые глазки заблудились на огромном лице. – Тяжелые времена, очень тяжелые. Кризис и безработица – это чертовски страшно, не правда ли? И некоторые не выдерживают. Самоубийство мистера Мартинелли поразило нас всех, но ведь жизнь продолжается, верно?
– Да, продолжается, – чуть слышно подтвердил Ориоли. Его снова бросило в пот.
– Нужно работать дальше, выполнять свои обязанности максимально хорошо, тянуть лямку, скажем так. Мы, я имею в виду руководство, хотим назначить вас новым начальником отдела. Ваш коллега Гай слишком… любит умничать , – последнее слово он прошипел как змея.
Поры Ориоли выплеснули фонтаны пота, лицо помертвело. Вопреки ожиданиям директора, вместо радости оно излучало тревогу. Директор прочистил горло, еще раз посмотрел на Главко и добавил:
– Я не жду ответа сразу. Приходите, скажем, в пятницу, тогда и сообщите свое решение.
Ориоли хотел было возразить, сказать, что эта должность не для него, что Гай подходит лучше, но не решился. В кризис отрицательный ответ могут неверно истолковать. Еще не дай бог уволят или отстранят от работы из-за «неготовности сотрудничать». Да, нужно подумать. Взвесить все за и против.
– Большое спасибо, что выбрали меня, – промямлил Главко, чувствуя, что язык едва помещается во рту. Потом пожал руку директора, холодную и сухую, как у трупа, и собрался уходить.
– Ориоли?
Держась за ручку двери, Главко, уже стоявший на пороге, повернулся.
– Иногда нам дают возможность выбора, чтобы мы поняли, что выбора у нас нет, – сказал директор с отсутствующим выражением лица. Он смотрел в окно на белые хлопья снега, засыпа́вшего здание фабрики; снежинки шелестели, как будто кто-то легонько скреб ногтями по пенопласту. – Иногда нам приходится брать ответственность на себя, даже когда мы этого не хотим.
– Да, – согласился Ориоли. Потом на ватных ногах вышел из кабинета и доплелся до своего стола. Рабочий день почти закончился.
– Ну что? – спросил Бруно Гай. Судя по выражению его лица, он весь извелся от любопытства.
– Что «что»?
– Он предложил тебе должность начальника отдела?
– Возможно, – ответил Ориоли. Теперь, когда случилось то, чего он так боялся, ему стало немного легче. Разозлить Гая – вот маленький оазис радости в пустыне дерьмового дня. Коллега побагровел, кинул на Главко злобный взгляд и вернулся к своему столу.
В пять с четвертью прозвучал сигнал об окончании рабочего дня. Главко вышел из кабинета, не попрощавшись, и посмотрел на небо, надеясь, что снег скоро закончится. Завтра утром ему нужна идеальная видимость.

Среда

У Главко был старый бинокль Zoom , который подарил ему дядя Ренцо на миропомазание. Да, старенький, но довольно мощный и в хорошем состоянии. Он пользовался им, наверное, всего пару раз.
Ночью подувший с гор ветер разогнал облака, и показалось небо в веснушках звезд. Снег закончился, дымка рассеялась.
Всю дорогу Главко беспокойно вертел в руках бинокль. Наверное, он ведет себя как идиот – куда он сует свой нос, ему-то какое дело?.. Но потом вдалеке показались линии электропередач, прорезающие профиль завода. Главко вытащил бинокль из футляра, протер запотевшее стекло бумажной салфеткой и стал ждать. Когда дорога пошла параллельно проводам, он присмотрелся повнимательнее. Сначала ничего не увидел, но потом разглядел силуэт. Который стал еще ближе, чем вчера. Все сомнения в том, что он двигается, отпали. Какая же птица могла…
Главко прижал бинокль к глазам, направил объектив в сторону полей, а потом слегка приподнял в поисках силуэта. Почти минуту медленно поворачивал голову и настраивал фокусировку. Наконец часть тени попала в объектив.
– Что за?..
Еще немного приподняв бинокль, Главко поймал силуэт целиком и сделал изображение более четким. Его вчерашнее беспокойство превратилось в ужас. Глаза округлились от изумления.
– Это невозможно, – испуганно прошептал Ориоли. – Господи, это невозможно!
По проводам шел мужчина. В черном двубортном пиджаке. Он ставил одну ногу перед другой и отчаянно размахивал руками, чтобы сохранить равновесие под яростными порывами ветра. Голова напоминала спущенный воздушный шар.
Когда автобус выехал на шоссе, ведущее к фабрике, Главко Ориоли встал со своего места. И пошел с биноклем к заднему стеклу, чтобы посмотреть на провода, которые были уже довольно далеко. Остальные пассажиры дремали или читали La Gazzetta dello Sport . Силуэт уменьшился, но очертания человека на фоне голубого неба виднелись еще довольно отчетливо. Главко обливался потом, хотя в автобусе было не жарко. Его мучил страх. И желание услышать подтверждение того, что все это ему не кажется.
– Вы только посмотрите! – закричал он. – Сумасшедший какой-то! Там, там, на проводах!
Несколько человек встали и подошли к нему.
– Там! На линии электропередач, – показал он. К ним присоединилась какая-то женщина. Все прилипли к окну, пытаясь понять, что же там видит Главко. Он протянул бинокль румыну с рябым лицом. Тот взял его, поднес к глазам и навел на вышки электропередач. Через несколько секунд, проведенных в напряженной тишине, пассажиры обернулись и посмотрели на Главко, как на психа.
– И что мы должны были увидеть? – поинтересовалась женщина.
– Там человек шел по проводам, клянусь! – сказал Ориоли, представляя, как нелепо выглядит со стороны. Не просто нелепо, а как сумасшедший.
– Человек на проводах? – спросил румын. – Парень, ты неважно выглядишь. Вон какие мешки под глазами. Надо работать немного меньше, а? – посоветовал он, ткнув Главко биноклем в грудь.
Ориоли сел и больше не вставал с места до конечной остановки. Его трясло. Некоторые посмеивались, время от времени бросая на него взгляд. Весь день, то и дело прерываемый саркастическими комментариями Гая, что Главко не подходит на роль руководителя отдела, Ориоли не мог забыть, как в зеркале заднего вида водитель автобуса, глядя на него, красноречиво крутил указательным пальцем у виска.

Четверг

Небо снова затянуло унылым серым одеялом туч. Значит, опять начнется снегопад.
Главко Ориоли сидел в конце салона, уткнувшись взглядом в одну точку. Десять минут назад он вставил iPod  в уши, чтобы не слышать, как пассажиры обсуждают случившееся накануне.
Размышлял о глупой сцене, которую устроил вчера, о предложенной должности. Его грызла тревога. Главко почему-то казалось, что эти два события связаны. Может, силуэт на проводах – это просто шутка его утомленного мозга, призрак кризиса, безработицы, намек на грядущий провал в роли начальника?
Автобус обогнал старенький «Фиат» и через несколько минут добрался до развязки, ведущей к заводу. Главко бросил взгляд на провода, потом задернул шторку и зажмурился, пытаясь прогнать тошноту. Силуэт по-прежнему был там.
Только теперь намного ближе.

* * *

Главко проскользнул в чрево офиса, где царил полумрак и гудели компьютеры. Сел на свое место, включил ноутбук и принялся за работу.
Минут через десять в кабинет зашел Гай, улыбнулся в знак приветствия и предложил выпить кофе.
– Конечно, почему бы и нет? – ответил Главко.
Стоя у кофемашины, они молча потягивали темную жидкость. Гай, очевидно, нервничал. Он явно хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать слов. Потом глотнул пару раз и начал:
– Я слышал о предложении, которое сделал тебе директор.
– Правда? От кого?
– Слухи, Ориоли, слухи, – ответил Гай. – Хочу сказать, что я тебя не виню. Наверное, просто ты симпатичнее директору, чем я. И еще хочу предупредить: у тебя не получится. Подумай об этом. Ты плохо справляешься со стрессом, а этот гребаный кризис… Посмотри на себя в зеркало, у тебя такое лицо. Может, стоит сходить к директору и сказать, что я…
– Спасибо, очень любезно с твоей стороны дать мне совет, – ироничным тоном прервал его Главко. – Как бы то ни было, я думаю, они выбрали меня не из-за симпатии, как ты говоришь. А из-за профессиональных навыков , – он сделал ударение на последних словах и бросил пластиковый стаканчик в мусорку. Увидев, как Гая перекосило, Главко ухмыльнулся про себя и подумал: так тебе и надо. – Я еще не дал своего согласия, – добавил он. Именно в этот момент Главко решил, что предложение примет. Да, может, он неподходящая кандидатура, может, не готов быть руководителем, но уж должность этому засранцу не отдаст ни за что на свете. Тем более после такого разговора.
Гай подошел к нему вплотную с угрожающим выражением лица. Будто прочитал чужие мысли. Потом вытянул указательный палец и принялся стучать по плечу Главко. Налившиеся кровью глаза сузились до щелочек.
– Ты же кончишь, как Мартинелли, ты что, не понимаешь?! – прошипел Гай, и Ориоли окаменел. – Тебя найдут на унитазе, наглотавшегося таблеток, со спущенными штанами, чтобы не перепачкаться дерьмом с ног до головы.
Главко был поражен такими словами и не нашелся, что ответить. Во рту пересохло, язык прилип к небу и не слушался.
– Поживем-увидим, – наконец выдавил он. Но Гай уже ушел. За весь день он не сказал Главко ни слова, даже не попрощался, когда в пять пятнадцать прозвучал гудок, и Ориоли вышел из офиса.

Пятница

Главко смотрел на свое отражение в стекле. Лицо бледное, темные круги под глазами, как черные дыры, готовые в любой момент засосать его в мир мрака и вечного покоя.
Сегодня большой день. Он согласится на предложение, он должен это сделать. Чтобы надрать задницу коллеге, чтобы выразить уважение к директору, произнесшему целую речь об ответственности – речь, которую он не совсем понял, но, судя по всему, вполне разумную.
Ориоли покосился на сидящего рядом пассажира: тот бережно, как древний пергамент, держал в руках открытую La Stampa . Жирный заголовок гласил: экономический кризис. что нас ждет? Потом Главко задремал. Последнюю неделю он спал плохо. Ему снились какие-то сны, но утром, как он ни пытался, вспомнить ничего не мог. Хотя был уверен: снилось что-то неприятное.
Сигнал автобуса разбудил Главко как раз в тот момент, когда он собирался прыгнуть с небоскреба от отчаяния и нищеты. Сейчас автобус шел совсем близко к ЛЭП, и Главко почувствовал непреодолимое желание отдернуть шторку. Но делать этого не стал. Продолжил смотреть на поля, окутанные туманной дымкой. Потом все же поднял глаза. Сначала не заметил ничего особенного. И вдруг издал приглушенный вопль.
Фигура теперь переместилась на вышку, стоящую у самой обочины шоссе. Да, это был мужчина. Он сидел на перекладине вышки и болтал тощими ногами, как ребенок на качелях. Штаны спущены, в руке – письмо. Главко видел его четко, но прерывисто , будто кто-то без конца щелкал фотоаппаратом. Немыслимо.
Разглядев лицо чудака, который зачем-то залез на провода, Главко прикусил кожу между большим и указательным пальцами, чтобы не закричать. Его яйца съежились, как улитки, напуганные градом.
– Господи, помоги мне, – шепотом взмолился он. – Господи, что за хрень происходит?
На проводах сидел его покойный начальник с широко раскрытым в безумной ухмылке ртом, с желтой бумагой о простое в руке. Куртка расстегнута, в лучах утреннего солнца отчетливо видны свежие багровые швы от вскрытия.
Изумленный Главко не мог поверить своим глазам: чтобы подняться на такую высоту, нужна ловкость, как у акробата, исполняющего смертельные трюки. Вдруг труп натянул штаны и растворился в пустоте. Точнее, упал вниз и пролетел метров пятнадцать, как тряпичная кукла. Это было уже слишком.
– Нееет! Нет, нет, нееет! – заверещал Ориоли. Успокоился он только после того, как румын схватил его за лацканы пальто и отвесил пару пощечин.
– Ты слишком много работаешь, – покачав головой, снова сказал он Главко, пока тот приходил в себя. – Тихо! Тихо! Все в порядке!
Целый день Гай смотрел на Главко с насмешкой. А мимо его кабинета то и дело проходили рабочие и офисные служащие: они прижимали руки к щекам, как малолетние истерички, и делали вид, что кричат: «нееет, нееет!» О сцене из автобуса узнал весь завод. За пару часов Главко стал посмешищем.
Плевать. Сейчас он думал только о мертвом боссе, сидевшем в спущенных штанах на перекладине вышки электропередач, его стремительном падении и отвратительной ухмылке, исказившей лицо при ударе о землю.
Сразу после работы пойду к врачу и возьму больничный , – решил он. Потом стал сомневаться: нет. Нельзя начинать работу в новой должности с больничного .
У него еще была возможность отказаться от назначения. Но когда директор вызвал его в свой пропахший антисептиком кабинет, Главко согласился сразу же. Он выглядел рассеянным, а лицо совсем осунулось и посерело.
– Я рад, что вы приняли наше предложение, – не вставая, сказал директор-манекен с гигантской головой. – Этот кризис нарушил нормальный порядок вещей, заставил изменить наши привычки и жизнь. Мы все в шатком положении. Видит бог, ходим по потрепанному канату. Кто-то падает, как ваш начальник, упокой Господи его душу. Кому-то удается удерживать равновесие, как вам, принявшему наше предложение. Кто-то качается на грани неопределенности, и ему суждено упасть. Подумайте о ребятах, которые только что окончили университеты, о молодежи. О тех, кто работает по срочным договорам. Мы все в шатком положении, в очень шатком. И рано или поздно канат порвется, тут сомневаться нечего.
Выйдя из кабинета директора, Ориоли представил ужасное существо на проводах, которое видел в среду, когда оно изо всех сил размахивало руками, чтобы не упасть.

* * *

Днем снова повалил снег. В пять пятнадцать Ориоли вышел из офиса и направился к стоянке. Служебного автобуса еще не было. Главко сунул руки в карманы и перекинулся парой слов с работником лет пятидесяти, в неизменном тесном джинсовом комбинезоне, которого не раз видел в мастерской. Его нос украшала сетка капилляров.
– М-да, тяжелые времена, – протянул рабочий. – Но если попаду под сокращение, то буду спокойно сидеть себе дома.
Главко только собрался возразить, сказать, что все наладится, но тут подошел начальник цеха и похлопал его по руке, привлекая к себе внимание.
– Извините, что перебиваю… Но автобуса не будет. Он съехал в кювет, все дороги занесло снегом… Нигде не проехать. Придется придумывать что-то или ждать рейсового.
– А… Хорошо. В смысле – плохо. Спасибо, – уныло пробормотал Ориоли. – Подожду рейсового.
Он попрощался с рабочим и в вихре ледяных хлопьев поплелся на остановку. Подышал на замерзшие руки и вдруг услышал какой-то странный звук. Словно дрожала металлическая струна. Задрав голову, Главко увидел темный силуэт на вышке. Вздрогнул и отвернулся.
– Так. Сосчитай до десяти, потом повернешься, и ничего там не будет. Вот увидишь, – приказал он себе.
Раз, два, три, четыре.
Пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.
Он резко обернулся.
Силуэт никуда не делся. Страшный, неподвижный, сводивший с ума. Размытое пятно в пелене снегопада, который превращался в настоящую бурю, темная язва с человеческими очертаниями, приклеенная к небу.
– Пошло все нахер! – прорычал Ориоли и перешел на другую сторону дороги. Он шагал не торопясь и не смотрел вверх, пока не поравнялся с вышкой. Совсем стемнело, и только небо было белым-бело от снега. Главко тяжело и глубоко вздохнул.
– Хорошо, а теперь медленно поднимай голову и…
На вышке, метрах в двадцати над ним, стоял Мартинелли. Теперь он был голым, а грудь и живот по-прежнему уродовали шрамы от вскрытия. Они сочились желтоватой жидкостью, напоминавшей по консистенции мед. Мартинелли жестом пригласил Ориоли подняться. Снег кружился в бешеном вихре, как будто хотел занести вышки, завод, весь мир.
– Иди, иди сюда, Главко, – позвал его бледный, похожий на червяка, силуэт, стоящий на вышке. – Здесь так хорошо, просто с ума сойти как хорошо…
– Н-нет, – пробормотал Главко.
– А ну, поднимайся, шельмец, а то я спрыгну! – пригрозил Мартинелли, пытаясь перекричать проезжающие мимо грузовики.
Главко, как будто под гипнозом, вытянул руку и вцепился в косую перекладину вышки. Она была ледяной. Ухмыляющийся череп со знака не влезай, убьет, смотрел на него с вызовом. Ориоли полез наверх – медленно, медленно, медленно.
Прошло добрых полчаса, пока он добрался до Мартинелли. Неизвестно, какой была высота, но отсюда мир внизу казался крошечным, как из окна самолета, – заснеженные поля, дома, крыша завода, из которой торчали трубы и какие-то непонятные металлические штуковины.
Забравшись, Главко протянул Мартинелли ладонь, посиневшую от холода.
Когда рука босса тисками сдавила его пальцы, снегопад стал еще сильнее. А Главко Ориоли завизжал как резаный.
Голова твари качалась на фоне неба, за раскрытыми челюстями начинался темный колодец рта, внутри которого Ориоли увидел истощенных людей, живущие в страшной нищете семьи, служащих, потерявших работу и повесившихся от безысходности в своих убогих квартирках, матерей, ставших проститутками, чтобы заработать детям на кусок хлеба. Тошнотворно завоняло старыми купюрами и засохшей кровью. Ориоли вырвало. Потом острые зубы, похожие на линию нисходящего тренда диаграммы Excel , впились ему в горло. Как щербатая и ржавая гильотина.
Главко Ориоли начал извиваться во все стороны, словно марионетка, которую дергал за веревочки психически больной ребенок. Не человек, а тряпичная кукла, болтающаяся в воздухе и брошенная на произвол судьбы.
Снова налетел снежный вихрь, и ледяные снежинки закружились в безумном танце.

Понедельник

Бруно Гай ехал по шоссе Сестриере в своем теплом «Опеле Корса». По радио играла «It’s the End of the World as We Know It» в исполнении Майкла Стипа, и Бруно присвистывал в такт. Несмотря ни на что, он был счастлив. Удача наконец повернулась к нему лицом.
Черт, сначала Мартинелли, а теперь и Ориоли туда же. Кто бы мог подумать! А ведь я его предупреждал. Вот идиот. Сразу было видно – эта должность ему не подходит. Ужасно, что он покончил с собой еще до того, как занял новый пост. Прошло только три недели после смерти Мартинелли.
Да, это немного пугает, но для него, для Бруно, открываются новые перспективы. Ведь он остался единственным подходящим  кандидатом.
Проезжая мимо того места у вышки электропередач, где нашли Главко со сломанной шеей, спущенными штанами и отпечатком ужаса в глазах, Гай перекрестился. Его глаза блестели от радости. Может быть, директор позвонит ему уже сегодня.
Потом, вдалеке, на проводах, он увидел какой-то черный бесформенный комок. Удивительно большой.
– Боже, ну и птичка, – подумал он и прибавил газу, не переставая насвистывать. – It’s The End of the World as we Knooow It  – заголосил он, вторя Стипу. И захохотал.
Фигура на проводе, вечно голодная, сколько бы ни ела, стала приближаться.
Медленно.
Медленно.
Медленно.
Размахивая руками, чтобы не упасть.

3,5 этаж лестницы D

Do you remember when
things seemed so eternal?
Heroes were so real
their magic frozen in time…
Чак Шульдинер. Symbolic 

Авроре 

Шесть лестниц – от А до F, пять этажей.
Шестьдесят квартир, больше ста жильцов, итальянцы со всей страны – от Валле д’Аоста до Сицилии, это сразу понятно по табличкам у звонка: Нота, Эспозито, Руссо, Кампьелло и так далее. Два длинных коридора с кирпично-красной плиткой на полу и обшарпанными салатовыми стенами.
Подвалы, дребезжащие нагревательные котлы и непонятного назначения трубы, странные дверцы с изображением черепа и надписью высокое напряжение, темнота под лестницей, использованные шприцы и пакетики с мышиным ядом по углам.
Старый козел Фолькини, который прокалывает мячи детворе и режет шины на BMX с мастерством хирурга, наш кошмар, орк, воплощение всего, что мы так ненавидим, а по слухам, самый настоящий педофил.
Запахи (чеснока, капусты, анчоусов, консервированных томатов, жареного мяса), разносящиеся по лестнице.
Кокер-спаниель синьоры Мартини, Виски, рыжий клубок шерсти. Если подпустишь слишком близко, издерет тебе все ноги.
Заасфальтированный двор. В жаркие дни августа там просто адское пекло, особенно когда от ворот гаражей отражаются солнечные лучи.
«Внутренний садик», сосны почти без иголок, высокая трава, толстые красные пауки, висящие на своей паутине, как загорающие на солнце эквилибристы со слишком большим количеством конечностей, и мухи, облепившие все вокруг вплоть до лестничных окон.
«Аврора».
Это был наш мир – не очень большой, но уж какой есть. А может, лучше сказать – королевство? Принадлежащее мне и другим живущим здесь ребятам, с которыми в свободное время мы вместе слонялись без дела.
Да, королевство, потому что между детством и юностью есть маленький кусочек времени, когда чувствуешь себя королем, когда тебе кажется, что ты сам всем управляешь – своей территорией, своим временем, своим будущим и сам решаешь, с кем тебе дружить и что чувствовать. Потом эти ощущения то ли исчезают, то ли просто теряют магию.
Мне до сих пор интересно, кто умудрился придумать это название, «Аврора», – инженер-геодезист, архитектор, один из первых жильцов? Скорей всего, я никогда этого не узнаю. Но одно могу сказать точно: дом, где я прожил первые тринадцать лет своей жизни, был возведен по самым унылым канонам архитектуры шестидесятых, и ничего общего с богиней утренней зари не имел.
Жилой комплекс состоял из двух зданий буквой Г, соединенных переходом из стекла янтарного цвета, которое придавало свету оттенок яичного желтка. В те годы пригороды Турина были обезображены одинаковыми многоэтажками из железобетона, с неровными стенами, ржавыми балконами в ряд и отделкой, придуманной человеком с очень сомнительным эстетическим вкусом. Настоящими образцами унылой типовой застройки.
Но, как мы обнаружили зимой девяносто седьмого, жилой комплекс «Аврора», хотя и был похож на остальные, однако очень, очень от них отличался.
Ужасно отличался.

* * *

Мы узнали об этом, когда играли, совершенно случайно.
Стояла середина декабря, и все с нетерпением ждали рождественских праздников. Наступал вечер, спускались сумерки, в воздухе пахло железом, – значит, скоро пойдет снег. Солнце умирало, его минуты были сочтены. Сидя кружком в подъезде, раскрасневшись от мороза, мы смотрели на ползущие по стенам тени и с потрескиванием зажигающиеся один за другим неоновые огни лампочек. Больше половины из них давно перегорели. Не зря мой отец говорил, что свет в подъезде хуже, чем в морге.
Как всегда перед ужином, мне стало грустно, что пришла пора расставаться с друзьями. Я считал это ужасной несправедливостью.
Ни братьев, ни сестер у меня не было.
– Твоя мать, когда этим занимается, стонет как ослица.
Оскорбления в адрес чьей-то матери. Нормально. Если хочешь, чтобы ребята из «Авроры» считали тебя своим, научись выражаться как можно более вульгарно, смачно и заковыристо.
Ритуалы и суеверия. Без них – ни шагу. После школы мы отбивали друг другу пять – но не обычным способом, а крепко пожимая руку и щелкая большим и средним пальцами, а прощаясь, два раза сильно били друг друга по плечу. Кто выходил во двор последним, тот стоял в дверях. Кто был «дырявым» – терял мяч или пропускал гол, – получал кулаком по руке от каждого игрока. Если двое одновременно произносили одно и то же слово, нужно было трижды коснуться указательным пальцем носа, чтобы не сбылось древнее проклятие и не пристали разные несчастья. Храбрец, который осмеливался огрызнуться в ответ на ругань взрослых, становился чуть ли не героем, пока случайно не проигрывал в три банана или не начинал распускать нюни из-за какой-нибудь ерунды. Тогда его немедленно записывали в лохи. Правила игры в круг мы знали лучше, чем Отче наш.
Правила и убеждения есть у всех людей: у детей они самые запутанные.
Не помню, кто еще гулял с нами в тот день. Но точно – Ренцо, Лука, Диана и Джузеппе – ребята от девяти до тринадцати лет. Они гуляли во дворе всегда. Мне исполнилось двенадцать, и все, что меня волновало, – это книги о динозаврах, фильмы ужасов, хомяки и начавшая расти грудь Дианы. Пухленькая Диана, с глазами цвета надвигающейся грозы, переехавшая в «Аврору» год назад, стала первой любовью автора этого текста, Вито Бельтрамино, которому для уверенности не мешало бы скинуть килограммов десять лишнего веса. Разбушевавшиеся гормоны оставляли все более заметный след в нашем воображении и на наших трусах.
– Я же говорил! – воскликнул Ренцо. – Петарда «Магнум» даже под водой взорвется! Видели, как подняло крышку люка? Еще немного, и это жидкое дерьмо пульнуло бы мне прямо в рожу!
Мы с серьезными физиономиями согласно покивали головами – ни дать ни взять военные, только что испытавшие новейшее оружие массового поражения. Ренцо удовлетворенно ухмыльнулся. Его, самого старшего, «старика», как он сам иногда себя называл, мы считали лидером, хотя у нас не было жесткой иерархии. Высокий, сухощавый, умный, острый на язык, с неизменной улыбочкой, открывавшей кривые зубы, он уже успел совершить несколько подвигов, граничащих с самоубийством, – например, залезал по карнизу на балкон своей комнаты на третьем этаже. И был награжден нехилой трепкой от отца – толстого охранника, не отличавшегося изысканностью манер.
Он курил (если удавалось стащить несколько Muratti  из пачки у матери).
У него был самолет с дистанционным управлением.
Он не лез за словом в карман, и его фантазия вечно витала в мире всяких ужасов.
Я боготворил Ренцо.
Нас объединяла взаимная симпатия подростков, растущих в одном дворе, – совместные проделки, общие увлечения. Мы понимали друг друга без слов. Он был моим героем. Первым, настоящим героем. А это почти как первая любовь, которая никогда не забывается, даже если захочешь.
Сидевшая рядом с нами Диана смотрела на Ренцо с восхищением. Я был влюблен в нее, подозревал, что она влюблена в Ренцо, а Ренцо – во всю без исключения пиротехнику, которую можно и нельзя достать на рынке, от хлопушек до свистящих петард, от чесночков до опаснейших «бомб» ручной работы, где использовали взрывчатку из несработавших петард. В те дни мы либо испытывали петарды, купленные в магазине Пикко, либо часами играли в прятки внутри «Авроры».
Баловаться с пиротехникой нам нравилось больше всего на свете. Мы обожали запах пороха, обожали придумывать, куда бы засунуть петарду на этот раз – в собачье дерьмо или брошенную рядом с мусорными баками бутыль, – это требовало всей нашей изобретательности. И приходили в неописуемый восторг от грохота, сотрясавшего весь дом, до самого фундамента, если какая-нибудь шалость (а лучше сказать пакость) особенно удавалась – например, когда мы швырнули петарду в подвал.
Ложась спать, я не раз думал – ведь так недолго лишиться глаза или пальца на руке. Но мне и в голову не приходило, что такая невинная игра, как прятки (точнее, наша ее версия), заставит меня потерять намного больше.
– Ну, чо делать будем? Петард же больше нету… Я – домой, – протянул неаполитанец Джузеппе, которому еще не исполнилось и десяти. Но глаза у него были совсем взрослые. Если дома у тебя не такая сладкая жизнь, как в рекламе, взрослеешь быстро. Отец в тюрьме, мать круглыми сутками на работе (ходили слухи, что она проститутка), а брат – наркоман, сидит на героине. Джузеппе был очень разумным для своего возраста, но уж больно хлипким и чувствительным. Через двенадцать лет после описываемых событий он умрет от передозировки, остановив машину, чтобы уколоться, на какой-то захудалой парковке под Турином.
– Джузэ́, еще же рано, посиди! – сказал Лука, поправляя прядь черных волос, которые упрямо падали на глаза. Его мать, упитанная женщина из Венето с голосом, шершавым, как наждачка, каждое тридцатое число месяца становилась парикмахершей, чтобы сэкономить деньги, и стригла Луку сама, делая из него ощипанного воробья. «Лука Дерьмовая башка» прозвали его мы, и не только из-за прически. Лука был, мягко говоря, редкостным ослом. Его дважды оставляли на второй год во втором классе, но недостаток интеллекта он компенсировал другими талантами: в «Авроре» Лука считался самым сильным и был лучшим бомбардиром. Все хотели играть с ним в одной команде, а девчонки праздновали каждый его гол, и я завидовал этому больше, чем хотел признаваться.
– Давай еще раз сыграем, в Джейсона, а потом уже домой пойдем, а? Все за? В прошлый раз мы не доиграли, Лука был во́дой… – предложила Диана. Эти серые глаза, ямочки на щеках, боже мой, я бы всю свою коллекцию Exogini  отдал, чтобы потискать ее в темноте под лестницей.
– Пусть мамаша Джузеппе у меня отсосет, тогда пойду! – заявил, подмигивая мне, Ренцо.
– Нет, не хочу в Джейсона, это всегда так долго, – протянул Джузеппе, не обращая внимания на комментарий Ренцо. – Поздно уже, а если домой вовремя не приду – влетит.
– Фигня, ты просто темноты боишься, – ухмыльнулся я.
– Не боюсь я, Вито, просто поздно уже…
– Да ладно тебе, Джузэ, мы-то знаем. Обосрешься, когда я изображу Джейсона, а? – Лука встал, и Ренцо с Дианой тоже. Я уже понял, что сейчас начнется. Через секунду все хором завопили.
– Джузэ обосрался, обосрался, обосрался, обосрался!
Джузеппе знал – если он уйдет домой, мы будем дразнить его несколько дней. И сдался почти сразу.
– Да ладно, останусь, но почему мы не можем поиграть в обычные прятки?
– Обосрался, обосрался!
– Вы… просто банда говносеров! Вот кто! – выпалил он. – Ладно, хорошо, сыграем в Джейсона, а потом я пойду домой! Только один раз!
– Хороший мальчик, Джузеппе! – в знак одобрения я легонько похлопал его по шее. Джузеппе настолько к этому привык, что даже не обратил внимания.
– Все готовы? – спросил Лука и пошел к огромному, как улей, почтовому шкафу, висящему справа от нас, разделенному на ячейки-ящики в соответствии с лестницами и фамилиями жильцов. Лука открыл мой ящик и вытащил из него маску. Сделал лицо, как у психопата, встал в позу, надел маску и, прихрамывая, потащился к массивной колонне подъезда.
– Джейсон идет за вами! – прокричал он сквозь дырку для рта.
А потом прислонился к столбу и начал считать.

* * *

«Джейсон» – это наша версия пряток в стиле «Пятницы, 13-е», которая оказала пагубное воздействие на нашу неокрепшую психику. Пару месяцев назад я стащил кассету с преступлениями убийцы Хрустального озера из коробки в подвале, где мой отец хранил свои реликвии – в том числе кучу фильмов ужасов и порно восьмидесятых.
Мы сделали из моей гостиной крошечный кинотеатр, устроились на обитом бархатом диване, опустили жалюзи и стали смотреть, как Джейсон Вурхиз расправляется с возбужденными парочками. Каждый раз, когда маньяк замахивался мачете, Диана закрывала глаза, а ее пальцы мертвой хваткой вцеплялись в мое бедро (вызывая первые и самые острые эрекции в моей жизни). Лука и Ренцо кривлялись, как идиоты, и рисковали получить несварение желудка – такое количество конфет с лакрицей они съедали. Джузеппе смотрел на экран с ужасом. Как потом сказала мне его мать, он три дня не спал, и, если я «еще хоть раз покажу это гребаное психбольное дерьмо ее сыну», она «оторвет мне яйца».
Дети любят испытывать страх. И мы не были исключением. Поэтому решили внести нотку здорового ужаса в одну из старейших игр в мире, позаимствовав кое-какие идеи из «Пятницы, 13-е» и изменив правила игры, которые теперь звучали так:
1. Во́да изображает Джейсона Вурхиса. Он не просто считает до пятидесяти, а потом идет искать прячущихся в лабиринтах «Авроры», но и должен проявить все свое актерское мастерство: двигаться, как главный герой-убийца, произносить эффектные фразы («Я убью вас всееееех!»), хотя в кино Джейсон говорил очень мало, а также показывать, что ты не просто поймал (нашел) «жертву», а убил ее.
2. Чтобы считаться проигравшим, тебя надо не просто найти, как в классических прятках. Нужно, чтобы вода реально тебя поймал и «зверски убил» (см. пункт 1).
3. Первая жертва Джейсона считается зараженной Злом и помогает ему с убийственной яростью искать следующих.
4. Прятаться можно только внутри «Авроры» (во дворе и саду – нельзя). А лучше всего – в подвалах и на чердаках, потому что там много паутины, и это придает мрачную атмосферу всему действу (а в темноте под лестницей можно пообжиматься с девчонками – или хотя бы попытаться это сделать).
5. «Застукаться» и прокричать «туки-луки за всех» можно у колонны, улепленной засохшей жвачкой. Если это кому-то удается, Джейсон снова начинает считать. Если нет, то первая жертва становится новым убийцей.
6. Вода должен надевать хоккейную маску, которая хранилась в моем почтовом ящике.

* * *

Мы смастерили ее из папье-маше вместе с мамой. Маска получилась грубой и кособокой, но в темноте под лестницей выглядела довольно устрашающе.
Так вот, в тот вечер, пока Лука считал, мы с Ренцо юркнули в боковой коридор (который вел к лестницам D, E, F). От наших курток воняло спичками и по́том.
К сожалению, моя ненаглядная Диана побежала в другую сторону, к подвалу лестницы В, не боясь остаться в темноте одна.
Не то что Джузеппе. Он шел за нами по пятам, и я показал ему средний палец. Лука изображал Вурхиса чуть ли не лучше всех, разыгрывая представление с особой жестокостью, поэтому нужно было сделать все , чтобы Джузеппе остался один, а он боялся этого просто панически.
На долю Джузеппе, как самого младшего из нас, выпадало больше всего издевательств. Но в то же время мы желали ему только добра и защищали как могли, если его ругали какие-нибудь жильцы или обижали «иностранцы» (так мы называли детей из жилого комплекса «Бриллиант» на виа Бозио, недалеко от «Авроры», с которыми зарубались не на жизнь, а на смерть, играя в футбол на заасфальтированной площадке – прощай коленки).
Но в прятках главное – думать только о себе, никого не жалеть и во что бы то ни стало сбежать от Джейсона. Ведь в игре ужасов нет места милосердию.
– Давай разделимся! Джузеппе, ты, придурок, спускайся в подвал, а мы с Вито пойдем наверх! – приказал Ренцо, останавливаясь – так резко, что ноги заскользили, – перед покрытой пятнами латунной табличкой, на которой печатными буквами значилось «Лестница D».
От страха по спине у меня побежали мурашки, и сразу нестерпимо захотелось писать.
– Нет, пожалуйста, можно я пойду с вами, – прошептал Джузеппе, на глаза которого навернулись слезы. Это была не просьба, а мольба – отчаянная, из самой глубины сердца. – Ну пожалуйста, ребята…
Неоновая лампа, горящая над лестницей D, рядом с проходом, издавала низкий гул, похожий на жужжание мухи, оказавшейся в ловушке между окном и занавеской. Неровные вспышки, как у стробоскопа, отсвечивали на металлическом поручне лестницы, которая вела на площадку первого этажа; на обе стороны коридора выходило по одной двери, а на стене перед нами виднелась дверь старого лифта Шиндлера. Свет из окна справа падал на видавшие виды ступеньки из плитки под мрамор, погружавшиеся во мрак у входа в царство подвалов.
– Сорок девять, пятьдесят! – прокричал Лука из подъезда. А потом зарычал. – Джейсон идет за вааааамииииии! 
Я сделал несколько шагов, открывая рот, как рыба.
– Давай быстрее беги под лестницу, Джузэ! Дерьмовая Башка идет сюда! И тихо! – громким шепотом приказал я. Джузеппе понуро повиновался – такое лицо, наверное, бывает у приговоренных к виселице. Я смотрел, как он, дрожа, исчезает в темноте. Мне тоже было страшно, хотя я ни за что в этом не признался бы.
В «Авроре», как в любом огромном многоквартирном доме, соседи без конца перемывали друг другу косточки. Темы банальные – кто напился, кто кому изменил, кто сколько получает, почему квартплата такая высокая.
Но были и другие  истории, которые мы слышали от парней постарше и которыми пугали малышей, страшные истории, хранившиеся в памяти дома и передававшиеся по наследству от одних жильцов к другим – о преступлениях и призраках, о наркоманах и насилии, о бедности и безумии, о старости и смерти.
Их рассказывали, как сказки, отголоски которых чудятся в шелесте сосен во дворе или в углах душной детской, и почти в каждой упоминалась та лестница, где мы собирались спрятаться. Зимой после пяти вечера, когда в синеве сумерек становились видны звезды, на эту лестницу мы старались не заглядывать, но сейчас было уже поздно искать другое укрытие.
Я бежал следом за Ренцо, прыгая через две ступеньки (я бы пошел за ним и на край света, а если бы струсил, то перестал бы себя уважать). Наконец мы остановились перед лифтом. В ту минуту Джейсон меня почти не волновал: в моей голове, как в китайском театре теней, заплясали жутковатые призраки других страшных историй…
На последнем этаже лестницы D жил печально известный Этторе Фолкини, которого многие называли просто «Чокнутый сверху»: сколько ему лет, никто не знал, но он был невероятно старым, говорили даже, что Фолкини не человек, а мумия руководителя фашистской партии. Он лютой ненавистью ненавидел детей, других жильцов дома (особенно южан), власти и все человечество. Вовек не забуду его хромоту, его дряблое лицо с бульдожьими складками серовато-морщинистой кожи, ржавый нож, которым он протыкал наши мячи, и вылинявшие голубые, почти белые, стеклянные глаза. Он жил с женой, но никто никогда не видел, чтобы она выходила из квартиры.
– Она сошла с ума, и он держит ее взаперти, как зверя, – говорил сосед Этторе снизу, Витале Вильяни. – Я слышу, как она кричит и плачет по ночам. Жестокое обращение. Такой на все способен.
Главная сплетница «Авроры», синьора Ди Фебо, наоборот, не сомневалась, что несчастная женщина умерла уже много лет назад, а муж просто разрезал ее труп на части и сложил в морозилку, чтобы продолжать получать пенсию.
По слухам, в одном из подвалов у лестницы D, в самом конце неоштукатуренного коридора, рядом со счетчиками электроэнергии, в конце семидесятых повесилась какая-то несчастная. Это заметили только через несколько дней, когда вонь стала невыносимой, хотя сначала казалось, что пахнет вареной брокколи и ботвой репы. Говорят, каждый год, в годовщину самоубийства, из-под двери подвала ползет едва уловимый запах гниения и слышится монотонный скрип веревки, на которой покачивается ее мертвая ноша, гнииик, гнииик, гнииик… 
Чердак, в свою очередь, был притоном наркоманов. Такое время, что поделаешь. Героин, СПИД, смерти от передозировки и тощие пацаны с глазами, как у зомби, выпрашивающие мелочь на улице.
Свои наркоши  были и в «Авроре» – например, брат Джузеппе и его самый близкий друг – Кристиан Скутрани. Но они казались просто любителями по сравнению с Саверио Денизи по прозвищу Индеец (этого сицилийца природа наделила чертами лица, как у индейца племени апачи, очень смуглой кожей, словно припорошенной песком и пылью, и угольно-черными волосами, лоснящимися от жира, которые он собирал в хвост). Ему было тридцать пять, и он кололся чуть ли не с рождения. Походка Денизи напоминала движения робота, белки глаз пожелтели, а на исколотые руки было страшно смотреть. Он жил на первом этаже лестницы D, но большую часть времени проводил на чердаке вместе со своими дружками-наркоманами. Там Саверио продавал наркотики, сам пробовал делать смеси, вводя их под ногти на ногах, поклонялся Сатане, вызывал демонов, достойных фильмов Ламберто Бавы, и служил черные мессы, во время которых отрывки из Библии читаются задом наперед.
А книги, которые он любил, песни, которые он слушал!.. Жесткие вещи, где на каждом шагу встречались опрокинутые кресты, христосы, с которых сняли кожу, и дьяволы, вылезающие из трещин в земле, чтобы изнасиловать Деву Марию в реке лавы.
Многие родители в «Авроре» считали Денизи новым воплощением Черного человека, современным Бабау, у которого вместо когтей – шприцы. И были уверены, что его кровь так же опасна, как кровь Чужого. Гнилые кривые зубы и рваные футболки Black Sabbath  или Type O Negative  придавали ему еще более зловещий вид.
– Если увидишь Денизи, сразу убегай, если он даст тебе конфету, сразу же говори нам, Денизи – наркоман, он заразит тебя СПИДом, помнишь, как в рекламе, где люди окружены фиолетовым облаком, Денизи специально прячет использованные иглы в местах, где вы играете, если ты уколешься, то станешь как он и сядешь на героин, чтобы не умереть, ты хочешь быть похожим на него?
Нет, мы не хотели. Но мне Саверио Денизи нравился – нравились его футболки с монстрами, которые напоминали мои любимые фильмы ужасов, и то, как он говорил, показывая на меня пальцем: «Привет, мальчик», когда я проходил мимо.
В общем, если в квартирах на лестнице А жили более обеспеченные люди, на лестнице С – южане, а F была самой обсуждаемой из-за сексуальных аппетитов некоторых одиноких домохозяек, то лестница D считалась «странной», скрывавшей тайны прошлого, местом, вошедшим в легенды.
– Твою мать, он идет в нашу сторону! – снизу послышались тяжелые шаги Луки, его устрашающий голос с заупокойными интонациями. – Что делать?
– Попробуем заманить его сюда и будем надеяться, что он спустится в подвал и поймает Джузеппе, – усмехнулся Ренцо, нажимая кнопку вызова лифта. – Может, Диана добежит до колонны и освободится. Мы провернем трюк с лифтом – если Лука придет за нами на чердак, то облажается!
Я сглотнул комок страха. Мы так делали пару раз, но на лестнице D – никогда. Надо было забраться в лифт, нажать на кнопку пятого этажа, а потом, в середине подъема, нажать ALT, чтобы кабина остановилась. Подождать полторы минуты (мы рассчитали время), пока свет погаснет, и замереть в абсолютной тишине. Если повезет, Джейсон поднимется по лестнице и не заметит спрятавшихся в темноте лифта беглецов, а как только пройдет мимо, нужно нажать на кнопку, вернуть лифт на первый этаж и со всех ног побежать к колонне, чтобы застукаться.
Я хотел возразить – давай пойдем в подвал, прятаться в лифте уже поздно, да он такой старый (и это пугало меня больше всего), вдруг не поедет после остановки, – но ярко освещенная кабина, грохоча поршнями и шестеренками, уже появилась за стеклянной дверью и, тяжело вздохнув, замерла.
Ренцо порылся в карманах, достал железную крышечку от лимонада и швырнул вниз, чтобы заманить Луку. Тлинг тлинг тланг ! – крышка заскакала по ступенькам. Он был в восторге от своей затеи и возбужденно облизывал губы языком. Доля секунды – и Ренцо распахнул внешнюю дверь и две внутренние, облезлые металлические решетки, которые давно пора было красить.
– Залезай же, Вито, не тормози, чего стоишь, – Ренцо мягко, но властно дернул меня за воротник куртки.
Призрак плохого предчувствия сжал мое сердце холодными пальцами, как зима, которая замораживала наше дыхание, превращая его в серые облачка пара. Но я не стал упрямиться и ничего не сказал.
Хватит сомневаться. Пора действовать. Я протянул руку и нажал на кнопку с почти стершейся цифрой пять. Над нашими головами натянулись и запели металлические тросы, как струны гигантского музыкального инструмента из железа, кирпича и бетона, и лифт потащил нас в темное чрево лестницы D.
Мы переглянулись и кивнули друг другу.
Пока я рядом с моим героем, со мной не может случиться ничего плохого.

* * *

Странно, почему некоторые образы и события запоминаются лучше других, хотя ничего особенного в них нет. Что за механизм помогает мозгу выбирать, какие воспоминания держать под рукой, а какие прятать в дальнем уголке памяти?
Например, я до сих пор помню надпись, выцарапанную на стенке лифта то ли ключом, то ли перочинным ножиком. Чуть выше кнопок – острые, как гребни гор, буквы, а вокруг – изображения членов и раскорячивших ноги женщин с огромными дырами вагин в окружении волос.

ТЕМНЫЕ ВРЕМЕНА, W ПИЗДА

Эта надпись то и дело возвращается в мои мысли в самый неожиданный момент, хотя прошло уже много лет. Почему?
– Как думаешь, что это значит? – шепотом спросил я у Ренцо, пока лифт полз по темной глотке лестницы.
– Чо-то вроде: «Мир – дерьмо, но, к счастью, есть киски». Так, наверное. Слушай, чо за вопросы? – ответил Ренцо тоном заправского бабника, хотя я был уверен, что «кисок» он видел только в порножурналах, которые нам иногда удавалось стащить в магазинах канцтоваров. Как и автор этих строк, если уж на то пошло.
Поднеся указательный палец к губам, Ренцо дал мне знак замолчать.
Первая вспышка света – грязная площадка первого этажа. Потом снова темнота, легкое дребезжание стекол лифта. Интересно, Джейсон-Лука поднимается по лестнице или спускается в подвал и сейчас поймает Джузеппе? А Диана? Я представил, как мило она косолапит, когда бежит… Надеюсь, ей удастся выскочить из укрытия, добраться до колонны и застукаться.
Тем временем ходивший из стороны в сторону лифт проплыл мимо площадки второго этажа с потрескавшейся плиткой, залитой неоновым светом, и мы снова оказались в покрытой пылью и паутиной шахте лифта.
– Жми Alt! – сказал я слишком настойчиво, надеясь, что голос не выдал мою внутреннюю дрожь. Поднимаясь все выше, мы приближались к квартире Фолкини и притону наркоманов. Мне это не нравилось. Совсем не нравилось.
Ренцо поднес тощую руку к панели с кнопками. Застыл, глядя на меня. Он искал одобрения? Спрашивал, доверяю ли я ему? Не знаю.
Еще немного, и мы на третьем этаже. Кирпич, известка, бетон. Освещенные стекла.
– Так ты будешь нажимать или нет, Рэ? – на этот раз я мог поклясться, что в моем хриплом голосе послышалась тревога.
– Давай!
Как только он нажал на кнопку, раздался металлический скрип и лампочка начала мигать – раз, два, три, – но не выключилась, а лифт вдруг дернуло так, что мне показалось, будто я подлетел в воздухе.
Мы остановились.
Теперь нужно ждать.
Мои электронные часы Dixan  (подарок, о котором я мечтал всю жизнь) показывали 18:16:45. Значит, через минуту свет должен погаснуть.
Мы ждали до 18:19. Тишину нарушало только наше дыхание и шуршание курток. Лампочка не погасла. Первый знак того, что все пошло не так.
– Какого хрена? – прошептал я.
– Не знаю. Лифту сто лет в обед. Контакт появился, видимо.
– Лука идет?
– Погодь.
Ренцо открыл решетчатые двери кабины. Тогда не было защитных замков, которые теперь обязательны, чтобы никто не свалился в шахту лифта, как гнилое яблоко с дерева. Внешняя дверь не должна была открыться. Но открылась. Мы оказались перед кирпичной стеной прямоугольной шахты, над проемом, выходящим на лестничную площадку. Между третьим и четвертым этажом – четвертый виднелся на уровне наших плеч. Ренцо ухватился за край прохода, приподнялся на полметра, высунул голову и замер, наблюдая за лестницей D.
– Джейсон идет? – повторил я.
Ренцо покачал головой и слез обратно.
– Я не слышу. Это странно, Вито. Тут слишком тихо. И такое чувство, что еще не вечер, а день.
Ренцо выглядел встревоженным, такого я за ним давно не замечал.
– В смысле?
– Не знаю. С лестницы идет свет. А когда мы начали играть, было почти темно.
– Может, с улицы, от фонаря… или во дворе у машины фары включены.
– Вряд ли. Посмотри сам. И будь осторожнее, на Луку не напорись.
Ренцо сел на колени и подставил руки, чтобы меня подсадить. Я был невысоким, толстым и, мягко говоря, неловким, поэтому сам забраться бы не сумел.
– Черт бы тебя подрал, ты мне когда-нибудь спину сломаешь, толстожопый пирожок! – выругался Ренцо, когда я встал ему на руки.
Толстожопый пирожок.  Надо же такое придумать. Я закусил нижнюю губу, чтобы не расхохотаться, зацепился за край площадки и выглянул на лестницу.
На первый взгляд – ничего странного. Зеленоватые, потрескавшиеся плитки, коврики у дверей двух квартир, как шкуры какого-то зверя, металлические перила. Наконец, в лестничном проеме, ведущем наверх, я увидел окно, которое выходило на внутреннюю парковку «Авроры». В нем виднелось свинцово-серое небо.
– Убедился? – фыркнул Ренцо.
Я не нашел ничего умнее, чем просто сказать:
– Офигеть. Так не бывает.
– Вот именно.
Как заросшая белесым мхом каменная плита, в окне висело небо, ломая мое представление о времени. Ренцо был прав, сейчас казалось, что на дворе белый день, унылый, безрадостный день декабря, но ведь когда мы взрывали последнюю сегодняшнюю петарду, сумерки уже начинали забираться в самые потаенные уголки «Авроры». На какой-то миг мне показалось, что из-за горизонта появился пепельный глаз, охраняющий эту территорию, который знает, что я здесь, и изучает меня.
Висела абсолютная тишина.
Многоквартирные дома – это муравейники, с той лишь разницей, что жильцы, в отличие от муравьев, не связаны общей целью; это маленькие сообщества, разделенные и объединенные железобетоном и гипсокартоном; их питают километры медных проводов, обеспечивающих освещение, труб, подводящих газ и воду, и очищают километры других труб, ведущих в подземную канализацию, а жители суетятся за стенами своих квартир, пытаясь сделать то, чего жаждет любое живое существо – выжить и получить удовольствие.
Все это создает шум. Даже когда в квартирах выключают свет и люди заводят на утро будильники, в ночной тишине слышится какое-то жужжание, скрип и стоны совокупления.
Но в тот момент тишина была такой же, как после невероятно сильного снегопада, когда мир, погребенный под саваном белоснежных хлопьев, погружен в абсолютное безмолвие.
Неестественная тишина.
Никаких голосов из телевизионных ток-шоу, никакого дребезжания стиральных машин или адского грохота музыки из квартиры наркомана Денизи.
– Пойдем посмотрим! Да ладно тебе, тут не до Джейсона, – рявкнул Ренцо, отпустил мою ногу и со всей силы толкнул под зад руками и головой. – Давай забирайся, жирдяй!
Сопротивляться не было никакого смысла: мое тело лежало на лестничной площадке, а ноги болтались в кабине, и я с ужасом подумал, что лифт может сломаться и полететь вниз, разрезав меня пополам и унося с собой кровавые петли моих кишок. От такой перспективы я выпрыгнул из кабины с невиданной доселе легкостью.
Мой друг зацепился за площадку бледными, как лапы паука-альбиноса, пальцами и вытащил свое тело – одни нервы и сухожилия – на площадку четвертого этажа.
Но это был не четвертый этаж.
– Ты совсем сбрендил, какого хрена нам тут делать? – укоризненно спросил я, когда отряхнул джинсы и немного отдышался, но Ренцо на меня даже не посмотрел.
Раскрыв рот от удивления, он уставился на стену за моей спиной над колокольчиком у квартиры Паванетто, где должна была висеть латунная табличка с надписью «4 этаж».
– Вито, это что за хрень?
Я обернулся. Но не сразу. По лицу Ренцо я понял, что меня ждет еще одна встреча с неизвестным, еще одна странность, кроме светлого неба и тишины. Несколько секунд я продолжал смотреть на лифт, думая, как было бы хорошо прыгнуть в него вместе с Ренцо, нажать на кнопку и вернуться вниз, к Джузеппе, Луке и Диане. Особенно к Диане.
Но наконец любопытство взяло верх.
Вместо латунной таблички на стене висела деревянная, из дощечек от ящиков для фруктов, связанных старыми бечевками. Ее края подгнили от сырости и были источены короедами. Сделанная как попало, табличка, казалось, вот-вот оторвется от стены, упадет на пол и развалится на куски.
В центре, непонятно чем, скорее всего красным восковым мелком, едва различимо было написано:

3,5 этаж

– Н-не знаю. – (Будь здесь мой отец, он бы обязательно сказал, что проблем бояться не надо, главное – грудь вперед и посмелей, и нечего лепетать как ребенок. Но моего отца здесь не было.)  – Н-не знаю. Может, это Денизи.
– Ага. Ну, может. Пойдем к окну, давай!
Я и пошевелиться не успел, а длинноногий, нескладный как кузнечик, Ренцо уже побежал вверх, перепрыгивая через две ступеньки.
– Подожди меня! – закричал я. И тут же прикусил язык, вспомнив, что мы на лестнице Фолкини. Потом перегнулся через перила и посмотрел, нет ли поблизости Луки. Но в отличие от нашего этажа, залитого странным светом, на остальной лестнице было слишком  темно. Казалось, лампочки перегорели или что-то случилось с проводкой. Я едва смог разглядеть перила, которые спускались в темноту, как в таз с черной слизью.
А когда подошел к окну, где стоял Ренцо, то увидел такое, что отняло немногое оставшееся у меня мужество.
Мир за стенами «Авроры» перевернулся, в нем выключили звук, а привычная картина нашей жизни оказалась уничтожена силой, происхождения которой мы не понимали.
Ренцо с расширенными от изумления зрачками, прижав нос к стеклу, издал звук, который я буду помнить, пока мне не сделают красивый деревянный ящик, – что-то вроде недоверчивого писка, – и я подумал, вот бы запомнить увиденное со всеми подробностями, а потом вернуться к себе в комнату, покормить хомяков и с холодной головой все обдумать.
Двор выглядел так, будто здесь прошел сель или метеоритный дождь, оставив на земле сплошные кратеры, трещины и расселины. Многочисленные ворота гаражей кто-то вырвал из петель и скрутил так легко, будто это крышки банок с сардинами. Ни машин, ни людей не было. Там, где раньше стояли сбросившие листья платаны и торчала скрючившаяся от холода трава, теперь виднелись только пепел и обугленные бревна – ну просто тайга после падения Тунгусского метеорита.
Что случилось за те минуты, пока мы поднимались в лифте? Куда делся дом «Бриллиант», опоры ЛЭП, строящиеся промышленные склады, подшипниковый завод, маленькие дети, играющие в догонялки на велосипедной дорожке? Почему перед нами пустыня, почему все разрушено и усыпано пеплом?
Наверное, за эти пятнадцать минут в городе, абсолютно беззвучно, произошла катастрофа немыслимых масштабов, которая все опустошила. А как еще это объяснить? Самым ужасным было небо – грязное, умирающее, как после ядерного взрыва, оно испускало тусклый безжизненный свет и предвещало каждому оказавшемуся на улице неизбежный и мучительный конец. Мы больше никогда не выйдем из дома, я в этом не сомневался. Прощай, футбол, прощай, битвы в снежки, прощай, пятнашки и дартс.
Больше нельзя. Выходить из дома больше нельзя.
Одной рукой я сжал крайнюю плоть, потому что желание сходить в туалет стало невыносимым. Подумал – все ли в порядке с моими родителями. Со стыдом почувствовал, что в горле стоит комок, а на глаза навернулись слезы, повернулся к Ренцо и увидел, что его глаза тоже блестят. А голос дрожал, как натянутая струна.
– Вито, глянь туда. Третья дверь гаража, если считать справа… Это просто пиздец, – Ренцо ущипнул себя за щеки, как будто хотел убедиться, что все это ему не снится, и продолжал зачарованно смотреть в окно.
Я послушался.
Сначала мне показалось, что это Виски – кокер-спаниель синьоры Мартини. Существо было такого же цвета, палево-красного, и выделялось среди серости двора, как ангиома на лице ребенка. Оно шло по разбитому бетону вдоль гаражей, единственный двигающийся силуэт на фоне абсолютно мертвого пейзажа.
Я пересчитал его лапы.
Не может быть.
Пересчитал еще раз.
Один два три четыре.
Пять шесть.
Это невозможно.
Семь восемь.
Нет.
Это не Виски.
Страшная догадка пронзила мой мозг. Я не мог поверить ни своим мыслям, ни своим глазам. И едва сдержался, чтобы не позвать на помощь Джузеппе, Диану, Луку, маму, папу, Бога.
С ума сойти.
Это был отвратительный толстый красноватый паук. Такие жили у нас во внутреннем саду и на подоконниках в подъезде, мы иногда их ловили, чтобы пугать девчонок, но этот весил килограммов десять, не меньше.
– Ты тоже его видишь?
– Д-да. – Язык намертво приклеился к небу. – Н-надо… надо идти домой.
– Да. Боже всемогущий. Здесь еще день, а не вечер? – попытался улыбнуться Ренцо, видимо, не зная, что делать. Но от окна не отошел.
Я тоже. Я должен быть рядом со своим героем, как можно ближе – так безопаснее.
Мы не двигались с места, потому что чувствовали не просто страх, а нечто более сильное: нам казалось, что на наших глазах происходит чудо, разворачивается сцена, перенесенная из фильмов ужасов, которые мы так любили.
Четыре пары черных луковиц-глаз напоминали иллюминаторы подводной лодки из научной фантастики. В пульсации тела из жирных полупрозрачных сегментов явно чувствовалось что-то патологическое. С длинных когтистых клешней, скрюченных над головой, стекала вязкая жидкость. Яд. Алую кутикулу усеивали чудовищно длинные голубоватые волоски. И самое отвратительное – то, как лапки переступали по земле. Мне даже слышалось какое-то тиканье, будто кто-то ритмично стучит в маленький барабан.
Мы застыли в восхищении, наблюдая за фантастическим насекомым, бегающим по двору взад-вперед, словно в поисках смысла своего существования на этой бесплодной земле. Мне казалось, что паук временами изучающе смотрит на нас своими восемью черными глазами, и я представил, как он видит в калейдоскопе двоящихся образов двух испуганных детей в грязном окошке.
Я опустил глаза, чтобы больше не смотреть на это существо, и глянул на циферблат часов. Они по-прежнему показывали 18:21:16 – примерно в это время мы вышли из лифта. Я понажимал на цветные пластиковые кнопки, но без толку.
– Сломались, наверное, – пробормотал я себе под нос.
– Господи! – Ренцо отпрыгнул от окна.
Чудовище немного отклонилось назад, балансируя на четырех задних конечностях. Теперь казалось, что паук действительно смотрит на нас, перебирая по бетону двумя передними лапами. Вдруг он швырнул в нашу сторону паутину толщиной с руку, и она пролетела двести, триста метров, разделявшие нас, за один миг. Это оригами из шелка и слюны скользнуло по стеклу, и я успел разглядеть, что идеальная геометрическая структура состоит из шевелящихся частей. Черных острых крючков, которые двигались, словно наделенные собственной жизнью.
– Черт! – мой крик прокатился эхом по лестнице D и со звоном ударился о металлический поручень. – Черт! – повторил я.
Сверху послышался какой-то звук, и Ренцо вздрогнул.
– Заткнись, что б тебя! – прошипел он.
Это пронзительно скрипели несмазанные дверные петли: наверху медленно-медленно, сантиметр за сантиметром приоткрывалась дверь.
На последнем этаже.
У Этторе Фолкини.
Мы одновременно задрали головы вверх, вопросительно переглянувшись. Как часто бывало, нам хватило одного взгляда, чтобы понять друг друга.
Несмотря на то, что Фолкини считался мудаком, фашистом, злобным, выжившим из ума старикашкой, который искренне наслаждался тем, что пресекал на корню все наши шалости, а если верить легендам «Авроры», сделал тушенку из своей жены, он казался не таким страшным, как паук, носившийся по двору того, что некогда было нашим домом.
Его можно спросить, что происходит, почему тут так тихо, почему небо такое ужасное.
В конце концов, он взрослый человек. И должен помочь. Объяснить.
– Синьор Фолкини? – набравшись храбрости, произнес Ренцо, подойдя к лестнице и хватаясь рукой за перила. Я повторил вопрос, и мы заглянули на лестничную площадку.
Ответа не последовало, но зазвучала музыка. По виниловой пластинке скребла иголка. Звук шел из квартиры Чокнутого сверху, скрипучий и пугающий, как у колыбельной. Ритм был боевой, периодически вступали трубы и барабаны, а хор голосов пел: «Ах, эфиопка, ах, негритянка, твой час пробьет…»
Я тогда не знал, что это – знаменитый фашистский гимн, и живо представил, как старик в темноте своей пыльной гостиной слушает такие песни по ночам, раскачивая мумию покойной жены.
– Синьор Фолкини, это Вито Бельтрамино и Ренцо Натали, простите за беспокойство, вы не знаете, что случилось, вы видели во дворе суще…
Я осекся.
Кто-то начал спускаться по ступеням, на перила и стены легла тень. Шаги становились все громче.
Тум патум патум та пум! 
Так грохочут тяжелые каблуки во время марша.
Мы вдруг почувствовали тошнотворный сладковатый запах разлагающейся плоти, кладбищенских цветов, заплесневевшего хлеба, прелых листьев.
…Твой час пробьет, ты перестанешь быть служанкой, орлицей итальянскою паря, узнаешь новые законы и царя… 
Ренцо убрал руки с перил, не зная, что делать. Его лицо побледнело, как забытая в отбеливателе тряпка. Когда он наконец немного пришел в себя, и я увидел, что его губы шепчут «Бежим, бежим, бежим!», тень спрыгнула со ступеньки на лестничную площадку и нависла над нами. Звук был такой, будто кто-то уронил мешок с камнями. Нас разделял всего один лестничный пролет.
Горячая струя потекла по бедру, намочив мои трусы и джинсы.
Если бы я мог подобрать слова, чтобы хотя бы примерно описать эту чудовищную аномалию, рассказать, каким ужасом веяло от этого сгустка непроглядной  тьмы, я бы уже стал известным писателем.
Тощая черная тень была облачена в длинное пальто членов Балиллы, украшенное значками с изображениями черепов, непристойных фигурок животных, крестами неправильной формы и крючковатыми звездами, которых я не видел ни в одном учебнике истории; огромная феска с грязной кисточкой, сделанной, как мне показалось, из нарезанных полосками велосипедных шин, венчала голову, на месте которой не было ничего; из темной пустоты лица на нас смотрели глаза без век молочного цвета, пустые и безжалостные глаза убийцы, насаженные на длинные тонкие щупальца, как у улитки; ноги были обуты в несоразмерные кожаные сапоги, напоминающие ортопедическую обувь, с белыми блестящими носами, отшлифованными за много веков ветрами смерти.
Чудовищное существо подняло руку, а потом ударило самого себя. Раздался звук, будто кто-то смял в руке фольгу. Страшилище стало увеличиваться в размерах, игнорируя все существующие законы физики. В руках оно держало полуметровый нож, лезвие которого испускало чарующее голубое свечение, и размахивало им, словно прокалывало мячи. А потом тело Фолкини вытянулось вверх, его глаза-щупальца прижались друг к другу, сплетаясь и запутываясь, как мерзкие маленькие ручонки, которые кладут в подарок в пакеты с чипсами. Другой рукой оно задрало пальто до пояса, и мы увидели гнилой член, весь в бубонах, выпяченный в нашу сторону.
– А теперь я вас проткну, ребяткииии , – ухмыльнулось чудище. – Теперь я продырявлю эти маленькие южные головки, эти белые задницы и эти неаполитанские легкие, продырявлю вас! Ну что, немного зачистим территорию, ааааа? – слово «неаполитанские» он выговорил, пародируя местный диалект.
Последний слог, протяжный, как песнопение, зазвенел на лестнице, будто кто-то просыпал гвозди на деревянный пол. От дыхания монстра несло падалью. В темноте виднелись желтые гнилые зубы.
Та пум! 
Ступенька, на которой стояла его нога, словно прогнулась под тяжестью тела – или мы наблюдали изменение материи, недоступное нашему пониманию.
Та пум! 
– Вито, бежим!
Простояв, как парализованные, еще секунд десять, мы рванули вниз по лестнице, визжа, как сумасшедшие. Ренцо швырнул меня в лифт, и я, в буквальном смысле пролетев почти метр, рухнул на колени, которые ужасно болели всю следующую неделю.
– Шевелись! – рявкнул я на него.
Но подгонять Ренцо было не нужно.
Мы захлопнули две решетки, я нажал ALT, а потом кнопку первого этажа, и стал молиться, чтобы лифт заработал и поехал вниз. Пусть лучше рухнет, лишь бы не застрял тут, где нас достанет мерзкая тварь Фолкини.
Чокнутый сверху за нами не пошел.
Последнее, что я увидел, прежде чем лифт погрузился в шахту, была гигантская тень фески и деревянная табличка с надписью «3,5 этаж».
Мы обнялись, и я прижался лицом к груди Ренцо, пока лифт спускался на несколько этажей (Сколько? Сколько именно?). Казалось, это длилось целую вечность.
– Что мы будем делать? – всхлипнул я. – Что мы будем делать, если это ждет нас внизу, если там паук или?..
– Шшшшш, заткнись!
– Да, но…
– Шшшш, послушай! – Ренцо показал пальцем на дверь. Казалось, он немного успокоился, хотя все еще был возбужден. Мы почти доехали до первого этажа.
Я был весь в соплях и слезах, да еще и брюки сырые. Затаив дыхание, прислушался. Сначала до нас донеслись неразборчивые крики из бокового коридора. Мое сердце ушло в пятки. Это, наверняка, друзья Фолкини, убийцы или гигантские насекомые.
Но потом, разобрав слова, я чуть не завопил от радости.
– Ты обманщик, Лука, вот почему у тебя такое прозвище. Ты Дерьмовая Башка, ты подглядывал, ты придурок, я пошел домой! – вечные необоснованные жалобы Джузеппе обычно раздражали меня до чертиков, но сегодня показались серенадой.
– А ты обосрался, как всегда, и твоя мать отсосет у любого, кто захочет, понял? Я не подглядывал!
– Перестаньте спорить, как маленькие!
– Ага, мы  маленькие, мы ! А остальные-то куда подевались?
– Не знаю. Эй, выходите, мы пока не играем. Джузэ снова всем недоволен!
Услышав сладкую музыку голоса дамы своего сердца, от долгого взгляда которой меня бросало в жар, я вдруг разрыдался. Мы только что пережили невероятное приключение, а здесь все было по-прежнему – банально, просто и хорошо.
– Успокойся. Вытри сопли, – Ренцо взял в руки мое лицо и уставился прямо в глаза. Его губы дрожали. Он был испуган и очень возбужден. Так случалось каждый раз, когда мы сталкивались с чем-то новым или рискованным. – Послушай меня. Нельзя ничего говорить другим. Я хочу понять, что… что мы видели, прежде чем кто-то еще узнает. Хорошо?
Я кивнул несколько раз, пытаясь взять себя в руки. Снял куртку, вытер рукавом глаза, а потом обвязал вокруг пояса, чтобы прикрыть мокрые штаны.
– Это наш секрет на какое-то время. Договорились?
Мы пожали друг другу руки.
Лифт остановился, мы вышли из кабины, добежали до коридора, и я понял, что мы снова в привычной реальности. За окном совсем стемнело, показалась луна, синьора Ди Фебо шла домой из магазина с сумками, а на балконах ветер трепал развешанные сушиться простыни, которые напоминали ожиревшие привидения. Я даже подумал, вдруг мы случайно попробовали наркотики Денизи, и у нас просто были кратковременные галлюцинации. Часы снова заработали: на табло высветилось 18:45. Я показал их Ренцо, он кивнул и пробормотал: «Как будто время там остановилось».
Когда я увидел ребят, слезы уже высохли, а парни все еще продолжали препираться. Джузеппе. Лука. Диана. Я уставился на нее и не мог отвести взгляд – никогда еще она не казалась мне такой красивой.
– Вот они! – закричала Диана. – Ну у вас и физиономии! Как будто смерть увидели!
Хуже того, захотелось сказать мне, но я прикусил язык, прислушался к гудению неоновых лампочек и дал возможность Ренцо самому все объяснить (Ребята, Вито плохо себя чувствует, не будем больше играть, пойдемте по домам). 
Вот так, совершенно случайно, мы нашли третий с половиной этаж лестницы D.

* * *

Ночью я то и дело просыпался весь в поту, а когда проваливался в сон, мне снились кошмары, в которых я поднимался или спускался по бесконечной узкой лестнице, проходя мимо дверей квартир, покрытых вмятинами очень странной формы. Трудно представить, какие предметы могли оставить такой след. Я чувствовал, что из дверных глазков за мной следят глаза с черными, как пропасти, зрачками, а когти готовы разорвать в клочья дерево и металл, чтобы выбраться на лестничную площадку.
– У тебя все хорошо? Ты сегодня такой молчаливый… В школе что-то случилось? – спросила за завтраком мама.
– Нет, все в порядке, – соврал я, но понял, что мама не поверила, и для убедительности добавил беззаботным тоном. – Просто не выспался, плохо спал.
– Влюбился, что ли?
У меня перехватило дыхание. Конечно, никто не знает своего ребенка так хорошо, как мать, но то, что она видит его насквозь, просто выводит из себя. Я проворчал, что все девчонки – зануды, вспомнил пряный запах Дианы и улизнул от мамы в ванную, чтобы почистить зубы.
На уроках я совершенно не мог сосредоточиться на том, что говорил учитель, и несколько раз получал нагоняй. Нет, я не думал о вчерашнем, как вы, наверное, решили. Я пытался построить стену между двумя реальностями, отгородиться ею от страшных воспоминаний и убедить себя, что ничего не было, потому что и быть не могло. Операция по уничтожению. На последнем уроке я заснул,
…Ах, эфиопка, ах, негритянка… А теперь я вас проткну, ребяткиии… 
и проснулся, подскочив от неожиданности, когда все радостно загалдели, услышав звонок.
У дверей школы я встретил Ренцо. Заунывно звонил колокольчик, напротив кабинета завуча стояла плешивая елка. Судя по темным кругам под глазами и растрепанным волосам, Ренцо тоже не очень-то хорошо спал. При мысли о том, что я не одинок, сразу стало как-то легче.
– Привет! Как дела, ссыкло? Ну и видок у тебя.
– Иди в жопу. Сам-то… – я не мог не улыбнуться.
Мы пошли по велосипедной дорожке, ведущей от школы к старому вокзалу, а оттуда к «Авроре». Молчали и пинали на ходу мертвые листья, согнувшись под тяжестью учебников и мрачного декабрьского неба. Я первым завел разговор, хотя целый день пытался отделаться от кошмарных воспоминаний.
– Нам все приснилось или это было на самом деле?
Ренцо открыл маленький кармашек на портфеле, вытащил сигарету и сунул в рот. Зажег ее, затянулся, зашелся в кашле, как больной туберкулезом, сплюнул.
– Я всю ночь об этом думал, понимаешь? Конечно, на самом деле. Двум людям не может присниться одно и то же. Ты-то что думаешь, Вито? Ты у нас эксперт по фильмам ужасов.
Я взял сигарету у Ренцо и стал курить, не вынимая ее изо рта. Мороз больно щипал щеки, асфальт побелел от инея.
– Я вообще старался об этом не думать… Может, это галлюцинация. Или наркотик Индейца, если мы его где-то хватанули и…
Ренцо расхохотался, держась за живот.
– Что ты несешь? Я такого бреда не слышал с тех пор, как Джузеппе заявил, что его брат не колется, а только иногда покуривает гашиш.
– Ну, так расскажи свою теорию, лошара!
– Ты уверен, что хочешь ее услышать? Отдай сигарету.
Мы остановились недалеко от бывшего вокзала – уродливой казармы, которую тогда использовали под железнодорожный склад. Потом, в середине двухтысячных, его закрыли, а казарму через несколько месяцев снесли, пока она не обрушилась.
Ренцо продолжал говорить, не дожидаясь ответа:
– В этом виноват Саверио Денизи, но наркотики тут ни при чем.…
Ренцо сделал театральную паузу, и я посмотрел вдаль. На горизонте виднелись опоры ЛЭП. На электрических проводах кто-то сидел, – наверное, ворона или цапля, но силуэт был подозрительно похож на человеческий. Я снова повернулся к другу.
– Ты ведь знаешь, что говорит Ди Фебо о Денизи и чердаках… Он встречается там с дружками-наркоманами, читает книги по черной магии, слушает сатанинскую музыку, устраивает… религиозные обряды … Джузеппе сказал, что как-то раз туда приходил его брат, а с ними была девушка, она разделась, и ей между ног засунули облатку, которую один из них украл в церкви…
Теперь я взорвался смехом, и пар изо рта белым облачком вылетел в воздух.
– Ты что, серьезно веришь Ди Фебо? Папа говорит, что у нее язык длиннее, чем у Милли Д’Аббраччио… Но я все равно не понимаю, при чем здесь… третий с половиной этаж. – Я впервые произнес вслух надпись на деревянной табличке.
– Ну, Денизи так намудил, что открыл какое-то другое измерение, – может, специально, может, нет… И если остановить лифт между третьим и четвертым этажами, то попадаешь в этот адский мир – примерно как в том фильме про парня с гвоздями в лице.
– «Восставший из ада»!
– Да, молодец, как в «Восставшем из ада»! Там надо было открыть странную шкатулку, а в «Авроре» – вовремя остановить лифт!
– Бред, Ренцо, это ведь просто фильм… Что-то здесь не так, должно быть объяснение, – возразил я. – Лучше нам просто забыть эту историю, и все. И говорю тебе точно: больше на лестнице D я играть не буду, ни за что, даже за все петарды из магазина Пикко. И никому не надо там играть. Давай установим новое правило: на лестнице D играть запрещено, потому что это слишком опасно. Придумаем какую-нибудь причину, наплетем про Фолкини или еще что-нибудь…
Если перднуть в грозу, то эффект будет таким же, как от моих слов. Ренцо замолчал и, пройдя последний поворот, швырнул окурок в клумбу.
Перед нами возник силуэт «Авроры», возвышавшейся посреди пустыря. Впервые с тех пор, как мы переехали сюда, я смотрел на него с раздражением. Это был мой дом, место, которое должно защищать и согревать меня, и мне казалось ужасной несправедливостью, что я больше не могу считать его безопасным, что в задачу, стоящую перед ним, закралась ужасная ошибка, нелепый пробел. На карнизах сидели голуби, как будто наблюдая за нами, и я невольно подумал – а за окнами третьего с половиной этажа птицы обычные или похожи на птеродактилей из моих книг?
– Неужели тебе не интересно? – вдруг спросил Ренцо. («Блин, так я и знал», – подумал я.)  – Надо туда вернуться.
– Нет! – это прозвучало так резко, что Ренцо вздрогнул, бросая на меня странный взгляд. – Даже не думай об этом!
– Тогда я скажу Диане, что тебе вчера не было плохо, а просто ты обоссался, когда Фолкини задал нам взбучку. Она ведь верит всему, что я говорю.
Если бы я был сильнее, выше и шустрее Ренцо, я бы не раздумывая кинулся на него и пустил в ход кулаки. Ренцо знал, что мне нравится Диана, а ей нравится он. Но физическое противостояние было проиграно мною еще на старте, поэтому я перешел к словесной контратаке, стараясь изо всех сил казаться равнодушным.
– Хорошо. Тогда я обо всем расскажу родителям, и никакой тайны у нас больше не будет. И мы квиты.
– Да ты не… Тебе все равно не поверят.
Я помедлил.
– Вот и узнаем. Если тебе так интересно, иди один. Я с тобой не пойду.
Ренцо вдруг остановился и топнул ногой. По выражению его лица я понял, что сейчас мне придется выслушать очередную тираду.
– Да как ты не понимаешь, Вито?
– Что я должен понимать?
– Ты когда-нибудь такое видел?! Мы выясним, откуда это взялось. Прикинь, мы же там одни, нам никто не помешает. Меня задолбали эти наши игры, все время одно и то же, Джейсон, три банана, скукотища. Давай вернемся туда, хотя бы один разок, просто посмотрим!
Я с сомнением помотал головой.
– Ренцо, ты чо, забыл, какие там пауки? А на улице – как после атомной войны и… этот  Фолкини… Кто знает, что еще за дерьмо бродит по лестнице…
– Да, Вито, но теперь мы подготовимся. Будем молчать. Пойдем осторожно! Можем взять с собой оружие!
До дома оставалось метров сто. В окнах подъезда виднелись силуэты Дианы, Джузеппе и других ребят, которые, видимо, играли в догонялки. В отличие от меня и Ренцо у них не было уроков после обеда. Я ускорил шаг, сердце забилось быстрее, и тогда Ренцо нанес смертельный удар.
– Блин, Вито, а вдруг мы найдем сокровища или увидим чудеса?! Надо только понять, как там перемещаться, а потом мы всем расскажем. Да Диана просто в осадок выпадет!
В моей голове тут же возникла картина: я, минус десять килограммов, стою в кожанке с сигаретой во рту и говорю, прищурившись, своей возлюбленной:
– Слушай, красотка, тут есть одно место, которое я бы хотел тебе показать… Там опасно, но много прикольного. Тебе понравится. Оно тут недалеко – между третьим и четвертым этажами лестницы D. Я никогда никого туда не водил… Пойдешь со мной?
– О, Вито, конечно, пойду! – отвечает Диана, а потом сует язык мне в рот. – С тобой я пойду куда угодно!
Я отогнал чудесное видение, вздохнул и повернулся к Ренцо.
– Хм. Не знаю.
– Слушай, давай так. Через неделю я уеду к бабушке и дедушке в Венето на рождественские каникулы. Потом вернусь, и мы поговорим, ладно? Ты же не бросишь своего лучшего друга одного на третьем с половиной этаже?! Так делают только подонки!
Одной рукой он обхватил меня за шею, а костяшками пальцев другой потер мне голову. Странный жест, но мы всегда проявляли чувства со здоровой долей телесных контактов и насилия.
– Отпусти меня, лошара!
Вывернувшись из его объятий, я бросился к «Авроре». Огни рождественских елок на балконах напоминали стайки светлячков, запертых в толстых стеклянных банках. Подошедшая Диана спросила, как я себя чувствую.
– Все хорошо, – ответил я, не надеясь на такое внимание, и почувствовал себя самым счастливым на свете.
У меня словно выросли крылья, и я забыл и третий с половиной этаж, и просьбу Ренцо, и свои страхи.
Я надеялся, что эти рождественские каникулы станут особенными, и не ошибся.

* * *

Волею судьбы все сложилось так, что моя полувлюбленность в Диану переросла в безумное подростковое увлечение, вызывавшее дрожь в коленях и недвусмысленные сны. Это были ощущения, которых я никогда раньше не испытывал и уже не испытаю. О них напоминают мне некоторые ароматы, оттенки света, жесты.
Ренцо уехал в канун Рождества («Увидимся, красавчик жирдяйчик», – сказал он мне перед тем, как сесть в машину, и крепко сжал в костлявых объятиях). Джузеппе заболел ветрянкой, Лука Дерьмовая Башка был у бабушки в Александрии, да и многие другие ребята из «Авроры» разъехались к родственникам или проводили время в кругу семьи.
Моим же родителям в том году было не до праздников. Двадцатого декабря в ду́ше упала бабушка Анна, сломав бедро, и мама с папой по очереди дежурили у ее постели в больнице. Я часто оставался дома один.
Диана впервые отмечала Рождество в «Авроре». Двадцать пятого к ним приезжали родственники, но в остальные дни она была свободна, и мы убивали время как могли, шатаясь по подъездам вместе.
Вдвоем.
Я и она.
Нам не мешали другие парни, присутствие которых меня часто раздражало, и я смог узнать Диану гораздо лучше.
Мы часами сидели в полумраке подъезда или на ступеньках моей лестницы, болтая о том, что нам нравится, кем мы будем, когда вырастем. Диана хотела путешествовать. Быть певицей. В следующем году она собиралась заниматься музыкой. Я слушал ее с восторгом, и иногда сам рассказывал о книгах про динозавров, о последнем фильме, который смотрел в кино, или показывал статуэтки Sgorbions . Диане это вроде бы было интересно («Офигееееть!» – говорила она кристально чистым голоском).
– Обожаю Плохишей. У меня есть все номера. Если хочешь, дам почитать, УАЗ УАЗ ! – как-то призналась она мне, изобразив звук, который часто повторял главный злодей комикса. Я тогда зачитывался историями про него и про Лупо Альберто. А то, что они нравятся Диане, добавило ей немало очков в моих глазах.
Оказалось, мы с ней похожи: оба любим черный юмор, понимаем друг друга с полуслова – почти как с Ренцо, но она была девочкой, и, богом клянусь, каждый раз, когда наши руки соприкасались или она целовала меня в щеку на прощание, в моем животе начинали летать и бабочки, и стрекозы, и фламинго, и птерозавры.
Как-то вечером мы проходили мимо лестницы D, и вдруг, увидев бледный свет лифта, стоящего на первом этаже, я до смерти перепугался. Страшные картинки замелькали в голове одна за другой – гигантские пауки, спускающееся по лестнице страшилище Фолкини, апокалиптический пейзаж за окнами «Авроры»…
Я схватил Диану за руку и потащил подальше оттуда, к лестнице Е, одной из самых чистых и освещенных в доме.
– Что с тобой? Боишься Фолкини, что ли? Да он же просто ворчливый старикашка…
Я чуть не рассказал ей о том, что мы нашли, или думали, что нашли. Но удержался, едва-едва.
А еще я так и не сделал первый шаг, не поцеловал ее, не спросил, хочет ли она со мной встречаться; вечером, раздевшись до трусов в своей маленькой спальне, я смотрел в зеркало и казался себе уродливым и жирным, почти не сомневаясь, что я для нее просто друг.
Ренцо все время стоял между нами.
– Ренцо – такой милашка! Он тебе звонил? Как ему живется у бабушки и дедушки в Венето? – пару раз спросила Диана, и тогда я узнал, что ревность – это безжалостная тварь, она откладывает яйца под кожу, а ночью из них вылупляются личинки, которые грызут тебя изнутри и не дают уснуть. Я то и дело повторял себе, что волноваться не стоит, потому что Ренцо знал о моих чувствах и клялся, что ему нет дела до Дианы. Он вообще называл ее коровой: «Ты на нее посмотри! Она же жирная . Я бы не подкатил к ней, хоть засунь мне в жопу бейсбольную биту. А ты попробуй! Если она тебе нравится, ты должен  попробовать!»
Мы с Дианой были особенно «близки» в Епифанию, 6 января. Праздники закончились, и пришел конец нашему уединению и задушевным разговорам. Джузеппе поправился, вот-вот вернутся Лука и Ренцо, и все снова будет как раньше: будильник, мультики за завтраком, поход в школу по велосипедной дорожке в утреннем тумане, домашние задания, рутина.
– С тобой так хорошо. И весело, – улыбнулась Диана, когда я возвращал ей Плохишей и выдал какую-то идиотскую шутку. Приближалось время обеда, мы сидели во дворе, шел снег, в небе висели облака, светлые и четкие, как опрокинувшиеся в вышине барельефы. Снежинки на темных волосах Дианы напоминали звезды.
– Мне тоже с тобой хорошо. Очень, – пробормотал я, чувствуя, что краснею.
Ее миндалевидные глаза, красные потрескавшиеся губы сводили меня с ума, заставляя забыть обо всем на свете. Наши лица оказались совсем близко друг к другу. И тут, сам не знаю как, мой взгляд скользнул по стеклу одного окна в пролете лестницы D.
Даже не успел понять, какой это этаж. Успел только разглядеть уродливое круглое лицо, прижатое к стеклу, и два смотрящих на меня голубых глаза: было далеко, но я увидел маску радостного интереса на лице – парень махал мне рукой, как бы говоря: «Иди сюда, догони меня!»
Я чуть не всхлипнул и отстранился от Дианы, чтобы лучше разглядеть изображение, но контур человеческой головы остался, а черты растаяли в заполнявшем его серебристом облаке. Как и волшебство, возникшее между мной и Дианой, которое могло подарить мне первый в жизни поцелуй.
Диана убежала и носилась по двору в вихре снежинок, а по выражению ее лица было ясно, что она все неправильно поняла.
Я проклинал себя и проклинал чертову лестницу D с ее тайнами, но не смог ничего объяснить – чувствовал себя слишком беспомощным и слишком боялся. Я проводил Диану до лестницы. Она попрощалась со мной немного холодно, с разочарованием.
Идя по коридору домой, в тот печальный день шестого января, двадцать лет назад, я разрешил себе посмотреть на таинственную лестницу.
Ренцо вернется вечером. Я схожу с ним на третий с половиной этаж. Хотя бы докажу самому себе, что не трус. И словно в знак протеста глотнул воздух и желчно отрыгнул в сторону лестницы D.

* * *

Правила. Везде одни правила. Или запреты – не делай того, не делай этого, не переходи дорогу где попало, не садись в машину к незнакомым, даже если тебе скажут, что папа заболел или мама попала в больницу.
Окруженные требованиями в повседневной жизни, мы, конечно, придумали собственные для нашей вселенной. Нам казалось, нужно непременно написать инструкцию о том, как вести себя в той «Авроре».
Мой страх отступил. Чем больше времени проходило, тем слабее я чувствовал хватку третьего с половиной этажа. Неужели мы действительно верили, что все случившееся нам не приснилось? Что мы не внушили себе это, обманывая самих себя? Любопытство победило, и мне снова захотелось попасть туда и убедиться, что я не ссыкло.
– Первое – молчать. Тот Фолкини, страшилище, вылез, когда мы стали шуметь. Как и настоящий . Он ведь приходит как раз тогда, когда мы кричим или играем в футбол, – размышлял Ренцо, валяясь на моей кровати и выкручивая ноги Хи-Мэна. Был вечер 7 января.
Лицо Ренцо порозовело и округлилось, – наверное, бабушка кормила его одной треской и полентой. Я был рад, что он вернулся. А Ренцо был рад, что я передумал насчет третьего с половиной этажа. Я не стал рассказывать ему о Диане и тенях, которые мелькали за окном лестницы.
– Итак, правило номер один: соблюдать тишину. Правило номер два: держаться подальше от Фолкини, что бы ни случилось. Я не хочу очутиться в волчьем логове. Давай не пойдем наверх, а будем спускаться. Посмотрим, что на других лестницах. Не все сразу, а по частям… – лицо Ренцо просветлело. – Правило номер три: по одной части за раз!
– Правило номер четыре, – подхватил я, крутя в руках игровые картриджи для приставки Atari 7800 , прежде чем Ренцо продолжил говорить, – выходить на улицу запрещено. Я не хочу этого делать. Ни за что. Ты видел, какое все там ужасное?
– Пауки?
– Да не только, – кивнул я. – Конечно, наш городишко – та еще дыра, но то, что я видел из окна в том мире, еще хуже. Хоть пытай меня, я нос на улицу не высуну.
– Договорились. Может быть, позже.
– Правило номер пять, – продолжал я, окрыленный одобрением Ренцо, – никогда не разделяться. Нужно держаться вместе. Как Балбесы, как Охотники за привидениями, как Фантастическая четверка!
– А мы всего-навсегда два лоха!
– Ага!
Мы захохотали, и я плюхнулся на стол перед консолью, а Ренцо – на матрас. Он хотел было стукнуть меня Хи-Мэном, но я успел увернуться.
– В лучшем случае мы похожи на Лорела и Харди!
– Лорел и Харди были лучшими друзьями, хотя постоянно собачились из-за пустяков.
– Как и мы! – парировал Ренцо.
– Кстати, – вспомнил я, когда приступ нашей дружеской любви закончился. – Оружие! У меня много свистящих петард, шутих, Магнума, бенгальских огней, и еще на Рождество мне подарили денег… Ты сколько накопил?
– В этом году мало. Двадцать тысяч лир.
– Я ненамного больше, но можем купить вскладчину несколько основ для бомб у Пикко. Ты за?
– Конечно! Может, я смогу стащить пару ножей с кухни.
– Было бы отлично! Я возьму фонарик…
Правила и снаряжение мы обсудили. Оставалось только назначить день экспедиции.
– Когда пойдем? – спросил я.
– Идеально – в субботу, сразу после обеда, тогда будет много времени до вечера. Приходим из школы, обедаем, а около двух встречаемся в подъезде. И вперед! Годится?
– Ладно. Правда, мои родители могут отправить меня навестить бабушку, ее завтра выписывают. Но я чего-нибудь придумаю – скажу, что в понедельник у меня контроша, надо готовиться.
– Супер.
Мы записали правила и снаряжение, а потом стали играть в Asteroids , уничтожая межзвездные болиды и НЛО. В третьем раунде я втиснулся на своем космическом корабле между двумя мелкими астероидами, но тут же врезался в третий, персикового цвета.
– Тебе конец! – хмыкнул Ренцо, перебирая пальцами по клавишам на джойстике.
Неприятным эхом слово отдалось в груди, а потом и в голове.
– Слушай… думаешь, это опасно? В смысле, вернуться туда…
Ренцо поставил игру на паузу и улыбнулся своей неизменной решительной кривой улыбкой.
– Конечно. А иначе в чем смысл? – заявил он.
Разве я мог с ним не согласиться?

* * *

Следующие несколько дней прошли в томительном ожидании. Школьные занятия тянулись с безжалостной медлительностью, а по ночам я просыпался от кошмаров, которые тут же забывались.
В среду мы встретились с Лукой и Джузеппе. У него все никак не проходила сыпь от ветрянки. Мы играли в снежки во дворе, пока Джузеппе в подбородок не прилетел кусок льда, и он не убежал, рыдая и проклиная нас на диалекте.
В четверг, выходя из школы, я встретил Диану: она поздоровалась со мной и улыбнулась так, словно несостоявшийся поцелуй – всего лишь несчастный случай.
– Вито, как жизнь? На каникулах было лучше, да?
Ее глаза говорили мне, что ничего не потеряно, что можно все исправить. Я решил, что после похода на третий с половиной этаж признаюсь ей в любви. И в тот же вечер начал трудиться над запиской – рисовал в разных позах Плохишей (получалось не слишком похоже на оригинал), которые держали таблички с надписями: «Я. Л. Т.», «Ты самая лучшая!», а третья, просто гениальная, гласила: «Каждый раз, когда я тебя вижу, мое сердце делает УАЗ УАЗ!»
Я тут же начал переживать о том, как бы отдать свое послание Диане, чтобы не покраснеть от смущения и не начать лепетать какие-нибудь бессвязные слова.
Тем временем приближалась суббота, неся порывы ветра, снегопад и тягостное волнение при мысли о грядущем походе.

* * *

Снова перешагнуть эту пропасть (потому что это была пропасть – и в моем сознании, даже когда я повзрослел, она осталась пропастью) оказалось сложнее, чем мы думали, – настолько, что попытке на двадцатой я начал всерьез сомневаться в существовании третьего с половиной этажа.
– Мы все это придумали. Я же говорил! – в кабине лифта было холодно, как в Сибири, и зубы отбивали дробь не хуже кастаньет. На улице повалил снег, начиналась настоящая метель, лавиной несущаяся с французских Альп.
– Ну, давай еще раз попробуем! – предложил Ренцо. – Я уверен, сейчас у нас получится. Мне кажется, надо остановить лифт на несколько сантиметров выше и подождать подольше на пару секунд. Засекай, Вито! – скомандовал он. Через плечо у него была перекинута сумка, набитая петардами и всякой всячиной, в руке – фонарик, а на голове – меховой капюшон, который делал Ренцо похожим на суетливого эскимоса.
– Хорошо. Последний раз. И пойдем домой. Мы уже полчаса здесь сидим, скоро кто-нибудь придет и скажет нам пару ласковых…
Лифт остановился на полпути, лестничная площадка через стекло казалась именно такой, какой должна быть, и медная табличка подтверждала это:

3 этаж

Я разблокировал кабину и тут же нажал на кнопку первого этажа. Когда мы спустились, и лифт остановился, в рюкзаке забрякали два ножика, которые я стащил с кухни.
– Ты готов? – спросил Ренцо. – Предупреди, когда будет 17 секунд…
Я потыкал на кнопки часов. На дисплее зажглись цифры 00:00:00.
– Готов. На три. Раз, два, три!
Ренцо нажал кнопку пятого этажа, и мы начали подниматься. Не моргая, я смотрел на циферблат, а когда появилась надпись 00:00:17, закричал:
– Давай!
Ренцо опустил указательный палец на ALT, раздался визг металла, и лифт застыл.
– Твою ж!.. – с восторгом воскликнул Ренцо.
Теперь у нас получилось – я это понял еще до того, как мы увидели трухлявую деревянную табличку с надписью:

3,5 этаж

Волосы на головах встали дыбом. Может, так казалось, потому что свет просачивался через окно на лестнице особенным образом, а может, наэлектризованная атмосфера делала свое дело. Гробовая тишина подсказывала, что мы снова пересекли границу.
Ренцо открыл решетки лифта, высунулся на площадку, огляделся, а потом вернулся в кабину, стараясь не шуметь.
– Вот, – прошептал он. – У нас получилось, Вито!
Он светился от удовольствия. Поцеловал меня в щеку, а я в знак согласия поднял большой палец вверх.
– Пойдем? – включая фонарик, спросил Ренцо.
– Пойдем, черт побери! Подсади меня!
Второе путешествие на третий с половиной этаж прошло успешно, несмотря на страх. Мы начинали понимать, как устроен этот мир, и привыкать к нему. Здесь все было похожим на нашу реальность, но немного другим. Этот мир напоминал тревожный сон, еще не превратившийся в истинный кошмар.
Двигаясь бесшумно, как крысы, мы спустились вниз, освещая фонариком темный густой туман, окутывавший первый и второй этажи. Туман напоминал копоть, и откуда он взялся, мы не могли понять.
Из подвалов поднимался сладковатый запах протухшего мяса, и мне вспомнились рассказы о страдающей от депрессии женщине, которая повесилась. Интересно, она все еще покачивается там, в темноте? Лицо сизое, опухшее, а язык, как мерзкое насекомое, свисает изо рта… Если мы будем спускаться дальше и заглянем в вентиляционное отверстие в железной двери подвала, мы ее увидим? Увидим этот маятник из плоти и костей, в который превратился человек, доведенный до отчаяния безумием, одиночеством, равнодушием? Дорого бы я дал за то, чтобы такие вопросы не рождались у меня в голове.
Мы пошли по боковому коридору и увидели, что странный мир не ограничивается лестницей D. Эта нереальная реальность охватывает весь дом.
На улице шел снег. Но на изуродованную, безжизненную землю падали не белые, а черные хлопья, похожие на клецки, на штрихи угольным карандашом, резко выделявшиеся на мертвенной серости неба.
– Часы опять встали? – дрожащим голосом спросил Ренцо.
Да, именно так: время (по крайней мере, то, что показывали мои часы) в реальности третьего с половиной этажа замирало. Но стоило нам вернуться на первый этаж лестницы D в нашем мире, часы снова начинали работать как ни в чем не бывало, показывая правильное время с учетом тех минут, что мы провели в иной реальности.
Здесь все внушало ужас – завораживающий, пленительный, многогранный, будто ты оказался в музее странностей и чудес, в какой-нибудь кунсткамере. Каждое новое, чудовищное открытие вызывало отвращение и одновременно увлекало за собой, приглашая разглядывать дальше эту отвратительную карусель кошмаров.
Мы шли по коридорам молча, крепко сжимая ножи в руках, но в отличие от страшилища Фолкини, которого видели во время первого путешествия (если не считать пауков, по-прежнему бродивших по разрушенному двору, и валявшихся там странных белых предметов, похожих на кости), остальные фигуры двигались как будто в замедленной съемке, где-то далеко, – словно размытые черные пятна, наложенные на изображение знакомого нам дома.
Развешанное на балконах белье казалось шкурами животных или человеческой кожей, дыры в изношенной одежде походили на чьи-то глаза и рты. Когда я это увидел, то встал как вкопанный, и Ренцо пришлось схватить меня за капюшон и потащить вперед, чтобы заставить идти дальше.
В главном коридоре, услышав звук, напоминающий бульканье выжимаемого из апельсинов сока, мы спрятались за колонной и увидели сплетницу Ди Фебо, шагающую по обшарпанной плитке. Точнее, карикатуру на нее, облаченную в безразмерное платье в цветочек, жалкое скопление колыхавшегося жира и дряблой кожи. Вместо головы из воротника торчал пучок человеческих языков разного размера. На среднем, толстом и мозолистом, по бокам виднелись поросячьи ледяные глазки. Каждый язык резким злобным шепотом рассказывал один из секретов дома или слух, и эти звуки сливались в единый хор, в бесконечную песню, где у каждого была своя мелодия на своем диалекте.
– МарциазиспитсинженеромБруно-синьора Карлеттибросаетобъедкинабалконсоседейснизу-Баудукконеплатитзаквартиру-сынПингогомикгомик гомиииик …
Она проплыла мимо, не обращая на нас внимания, покачиваясь на жирных ногах и оставляя за собой вонючую полоску клейкой слюны. В сумках с продуктами, которые она держала в толстых руках, извивались какие-то твари; разглядывать их у меня не было никакого желания.
Как только она ушла, мы побежали к лифту, соблюдая правило «по одной части за раз», и вернулись в нашу реальность, пытаясь стряхнуть окутавший нас гипнотический ужас. Мы дрожали, но не только от страха. Это был трепет открытия.
Мне бы очень хотелось сказать вам, что чудовищные вещи, которые мы там увидели, убедили нас никогда туда не возвращаться. Но тогда вообще не стоило писать этот рассказ или он был бы намного короче.
Мы возвращались.
Магия темноты оказалась сильнее порождаемых ею кошмаров и страхов, и зов этой другой  «Авроры» манил нас куда больше, чем монотонная мелодия повседневности.
Да, мы возвращались.
Снова и снова, все чаще. Раз в неделю, два, три, продолжая соблюдать крайнюю осторожность.
Я очень похудел, мало ел, плохо спал и стал отвратительно учиться, хотя до этого получал четыре-три. Ренцо постигла та же участь, но его энтузиазм и страсть к исследованиям не угасали и были куда сильнее, чем у автора этих строк.
– Завтра нужно сходить на лестницу F! Давай заглянем на чердак!
Ренцо не мог ни дня прожить, чтобы не предложить новую вылазку. Я по-прежнему боготворил своего друга, но начал беспокоиться, часто видя его уставившимся в одну точку или слыша странные, бессмысленные фразы, например: «Когда-нибудь мы сможем переехать туда жить, туда, на другую сторону. Где время остановилось. Там мы всегда будем молодыми, да?»
Мы возвращались и возвращались, как наркоманы за дозой, как отец семейства, который не может не ходить налево.
Но никому ни о чем не рассказывали. Это была наша тайна.
Вылазки проходили спокойно, нам не приходилось убегать или использовать ножи и петарды. Мы проводили на той стороне не больше десяти-пятнадцати минут. Боялись, вдруг кто-то из жильцов заметит застрявший лифт и позвонит лифтеру, чтобы тот вернул его на первый этаж (щиток находился в подвале, а дверь туда была заперта на ключ).
Как туристы в террариуме, смотрели на непохожие, пугающие формы жизни, не подвергая себя риску.
Мы обнаружили шастающих по подвалам слепых крыс, издававших почти человеческие звуки. Проходя мимо некоторых дверей слышали обрывки разговоров, поражающих такой жестокостью и непристойным содержанием, что волосы на голове вставали дыбом. Виски, кокер-спаниель синьоры Мартини, в жизни был вздорной кусачей собачонкой, а в этом мире превратился в Цербера и восседал на балконе с тремя головами – двумя собачьими и головой своей хозяйки, чей привычно беззубый рот украшали острые клыки и черный раздвоенный язык.
– Надо составить карту  наших открытий, – предложил Ренцо как-то вечером, когда мы сидели у него на кухне, листая номер «The Games Machine». С того дня мы стали зарисовывать каждую исследованную нами лестницу, каждый новый уголок, куда нам удавалось заглянуть.
Изображая нереальное, мы надеялись окончательно поверить в его существование. Мы были детьми, да, но не идиотами: те немногие представления о жизни, которые уже сложились у нас, не противоречили нашим открытиям.
Мы придумали даже теорию происхождения этого мира, пока в общих чертах: фундамент дома в той реальности стоял на земле снов и фантазий, а сплетни, ложь, пустая болтовня и суеверия, существовавшие в «Авроре» долгие годы, слухи, легенды и наши страхи – особенно наши страхи – каким-то необъяснимым образом спрессовывались, образуя складку времени и пространства, формируя мир, куда можно было попасть с лестницы D.
Там материализовались видения, появлялись изображения на засвеченных кадрах фотопленки, там в темноте виднелись кости, опухоли, мутации, ногти и клыки. И их бледное подобие время от времени проникало в нашу реальность…
Это был дом-карикатура, где обитали наши призраки – страх наказания за непослушание, страх темноты, наркоманов, секса, боязнь взросления, боязнь стать изгоем. Ту «Аврору» населяли образы, рожденные детской фантазией, самые смелые проявления нашего Я, неподконтрольные сознанию, тревоги жильцов и их странные обличия.
По большей части безобидные. Просто привидения. Страшные с виду, но на самом деле лишь тающие в воздухе облачка пыльцы.
Только с чудовищем Фолкини все было иначе. От него исходила опасность – осязаемая, смертельная. Возможно потому, что старик с верхнего этажа стал главным призраком «Авроры», которого все дети боялись до смерти и сбегали, едва завидев; а может, наши страхи и дали ему такую силу.
Сон разума порождает монстров, и самые опасные из них питаются кошмарами невинных. Мы чувствовали, что Фолкини где-то рядом, что он может появиться в любой момент, а он наверняка чувствовал наше присутствие, хоть мы и старались об этом не думать. Ведь именно Фолкини дергал за ниточки всех марионеток «Авроры 2».
Нам не раз казалось, что мы слышим, как он ходит по своей квартире, шаркая ногами, в одежде времен Муссолини, то и дело глядя в глазок глазами-щупальцами. Не раз откуда-то с чердаков или из котельных доносилась негромкая мелодия «Черной мордашки». Не раз, приехав на третий с половиной этаж, мы не вылезали из лифта, а возвращались обратно, свято уверенные в том, что стоит нам выйти на площадку, как Фолкини откроет дверь своей квартиры на верхнем этаже и снова попытается поймать нас.
Поэтому мы всегда бегом спускались вниз с третьего с половиной этажа и отправлялись исследовать другие лестницы и другие уголки «Авроры 2», как мы ее прозвали. Ни за что на свете мы не вышли бы наружу, из-под защиты стен, в этот туман и черный снег.
Там нас ждало неопределенное, пустое пространство будущего. Разобраться, как оно устроено, стоило бы большого труда, не говоря уж о необходимости продираться через болото сомнений и ошибок.
Однажды мы минут десять просидели, уставившись в окно на бесплодную, нереальную равнину, на призрачную линию горизонта. Наблюдая, как перепархивают с места на место силуэты высоких холмов, химеры из других миров, по сравнению с которыми страшилище Фолкини – безобидная детская игрушка.
Когда мы бежали к лифту с бешено колотящимся сердцем, я запнулся о какую-то кучу в углу бокового коридора.
– Что это? – спросил Ренцо, подойдя к ней и ощупывая светом фонарика.
Мешок с мусором, решили мы сначала, но когда он начал дрожать, и в прорехе савана из какой-то тряпки показалось лицо трупа, догадались, что это – Саверио Денизи, Индеец. Точнее, его воплощение в «Авроре 2». Он рыдал и мотал головой из стороны в сторону, извергая из беззубого гнилого рта ругательства и мольбы. Тощие, как у скелета, руки были перетянуты десятками жгутов и утыканы иглами бесчисленных шприцов. Предплечье покрывала сетка черных вен, напоминающих побеги мертвого дерева. Денизи вырывал шприцы пальцами, мягкими, как щупальца или плавники, но из его плоти тут же появлялись новые, словно пульсирующие плотоядные почки растения, по жилам которого текут кровь и героин.
На шее у Саверио висели перевернутые распятия и яркие амулеты из металлов и камней, а на футболке был нарисован разлагающийся труп возле какой-то помойки.
– Не найдется тысяча лир? Всего тысяча лир, пожалуйста, у меня ломка, всего тысяча лир. Помогите, пожалуйста.
Порывшись в карманах, мы наскребли немного мелочи. Больше мы ничего не могли сделать. Казалось, это его утешило. Денизи зажмурился, а когда открыл глаза, мы увидели, что они кружатся в орбитах, как барабаны игрового автомата.
– Спасибо. Спасибо… – пробормотал Индеец.
Вечером в тот день, под умиротворяющие звуки фестиваля Сан-Ремо, который смотрели в гостиной мои родители, у меня случилось что-то вроде истерики. Я беззвучно прорыдался в подушку в своей спальне.
И пообещал себе, что какое-то время ноги моей не будет на третьем с половиной этаже лестницы D. Эта вселенная боли и безумия для нас чужая. Как я мог забросить ради нее друзей, семью, школу, Диану?
На душе стало немного легче, и, все еще вытирая слезы, я уснул.

* * *

К моему удивлению, Ренцо согласился. Но его мотивы очень отличались от моих. Он начал считать третий с половиной этаж чем-то вроде своей игрушки, которую нужно оберегать от остальных.
– Ты прав, нам лучше не ходить туда несколько недель, – кивнул он. – А то Лука, Джузеппе и Диана уже начали спрашивать, чем таким мы заняты, что почти не гуляем с ними, не играем в Джейсона и все такое… Толстушка интересовалась, все ли с тобой хорошо, она переживает, видит, что ты похудел…
– Правда? – (Боже, Диана беспокоилась за меня. Я почувствовал, как за спиной снова выросли крылья. Это ведь кое-что значит, разве нет? А я, кретин, помешался на каком-то чертовом мире. Я вспомнил, что начал писать ей любовную записку, рисовать романтичных Плохишей, но так и бросил на столе.) 
– Да, правда. И родители тоже начинают что-то подозревать. Если они обнаружат третий с половиной этаж, прощай, мечты о славе! Надо подождать, пока все немного успокоится…
– Какие мечты о славе, ты чо, сбрендил? – спросил я. Мы стояли у черного входа в «Аврору», смотрели на внутренний двор и гаражи. Асфальт был усеян конфетти и серпантином, оставшимися после праздников, и намокшая бумага напоминала сброшенную кожу гигантской змеи.
– Есть у меня одна идея… Но ее нужно хорошенько обдумать.
– Какая? Колись!
Ренцо нахмурился, лоб разрезала решительная морщина.
– Давай замочим Чокнутого сверху.
– Ты охренел?
– Я узнал код от сейфа, где отец держит пистолет. Прикинь, он написал его на листке бумаги и носит в кошельке. Предлагаю пойти на третий с половиной этаж и прикончить Фолкини. Стреляем ему в голову и в эту дурацкую шапку. И все.
Мне стало так страшно, что кровь застучала в висках, забурлила в жилах, как горный ручей. Зачем все это Ренцо? Я не понимал.
– Ты совсем свихнулся? Кто тебе сказал, что эту… тварь можно укокошить? – спросил я. – Нахрена, какой в этом смысл? Мы нарушим правило номер два: всегда держаться подальше от квартиры Фолкини!
Ренцо пнул комок конфетти в стену, бумажки зашуршали.
– Вито, какая, блин, разница, что там в правилах? Мы должны это сделать! – В его взгляде мелькнул азарт хищника, но лишь на одну секунду. Потом он сглотнул и превратился в обычного, спокойного, старого доброго Ренцо. – Толстячок, ты что, не понимаешь?
– Нет. Не понимаю.
– «Аврора 2» может стать нашей! Мы очистим ее от всякого дерьма и будем гулять, где захотим. Мы оба знаем, что… «там», называй это как хочешь, законы диктует именно старый ублюдок. Если мы замочим его, это место станет нашим. Нашим! 
– Рэ, ты чего, рехнулся? У тебя совсем башню снесло. Зачем нам вмешиваться в тот мир?! Из обычного пистолета ты же Фолкини не убьешь. Может, его вообще нельзя убить. 
Мы обсуждали эту тему так обыденно, как будто болтали о всяких пустяках. Но мы были детьми. А в детстве все проще. Даже справляться с кошмарами.
Ренцо пожал плечами.
– Не узнаем, пока не попробуем. Только учти, ты нарушаешь правило пять: держаться вместе, никогда не разделяться.
– Чушь какая, мы придумали его не для таких дел!
– Нет? – он удрученно развел руками. Я не узнавал своего друга. Ренцо был просто сам не свой. Интересно, о чем он думал? – Ладно. Потом поговорим. На свежую голову. Я очень устал, пойду домой…
– С тобой точно все в порядке? Ты на меня рассердился?
– Нет, конечно. Да в порядке, – он положил руку мне на плечо. – Не переживай. Все будет нормально.
Глядя, как он заходит в подъезд, я не мог избавиться от мысли, что наша дружба дала трещину. Оно длилось буквально мгновение, но тревога, как шаловливая обезьянка, прицепилась и не отпускала.
Я немного погулял во дворе, надеясь, что спустятся Лука, Джузеппе, а может, и Диана.
Но никто не пришел.
Неоновые огоньки друг за другом вспыхивали на лестнице D, освещая окна, будто гигант из кирпича широко раскрывал глаза, чтобы никому не удалось скрыться от его подозрительного сурового взгляда.

* * *

Весна.
В тот несчастный 98-й она была странная. Хотя теперь у слова «странный» я нашел новые значения, а может, просто позабыл старые.
После январского снегопада и февральских дождей март закрыл кран и включил вентилятор. Не верилось, что ветер может дуть столько дней подряд, поднимая в воздух клубы пыли и высушивая равнину, как забытый в духовке пирог. На тротуары наметало кучки листьев, пыльцы и мертвых насекомых, эти грязные комочки кружило по улицам и задувало в подъезды. От порывов ветра дребезжали оконные стекла, по саду носились клочья паутины. Ветер лишил всех покоя. Как будто принес с собой разрушительную энергию.
Перестав наведываться на третий с половиной этаж (я понимал, что для Ренцо это лишь вопрос времени), мы стали играть с ребятами, как раньше, и на душе сразу полегчало. Джейсон, розыгрыши, пятнашки, три банана, – мы проводили время как обычно, но весна пробудила чувства и наполнила тела энергией. Не говоря уже о гормонах.
Я снова увиделся с Дианой и только тогда понял, как сильно по ней скучал.
Приложив все свои литературные способности, я закончил признание в любви со слащавыми Плохишами. По-моему, получилось неплохо, учитывая, что художник из меня так себе. Оставалось только отдать ей записку, над которой я трудился несколько вечеров, и признаться, наконец, в своих чувствах.
– Завтра! Точно, завтра! – обещал я каждый вечер своему отражению в зеркале. От переживаний потерял несколько килограммов, хотя и набрался немного храбрости.
Но между словом и делом, как говорят в Италии, полморя. Или полгоря, как иногда говорила мама. Горе, море, мама. Иногда эти созвучия…
Несколько раз я пытался объясниться с Дианой, когда в солнечные весенние деньки мы болтались на лестнице одни. Но не мог сказать ничего вразумительного. Вот честно, не вру, боялся до чертиков. Думал, вдруг услышу «нет», и тогда нашей дружбе конец. Лучше остаться друзьями, чем совсем потерять ее, повторял я себе.
– Покажи ей своего зверька и дай погладить, – ответил Ренцо, когда я признался ему, какие сомнения меня гложут. – Пятьдесят на пятьдесят, что она не уберет руку.
– Хватит, а! – Щеки у меня горели, глаза слезились от ветра. В кармане куртки я сжимал любовную записку. – Делать-то мне что?
Ренцо уселся на парапет, скрестил ноги и соединил пальцы – его лучшая пародия на Дилана Дога.
– Они зарабатывают пятьдесят фунтов в день плюс расходы.
– Ренцо, блин, хватит стебаться, я серьезно!
Он фыркнул.
– М-да, ты, как влюбился, стал таким занудой. Хочешь, я сам поговорю с Дианой? Замолвлю словечко.
– Правда?
– Конечно, – ответил Ренцо, но по загоревшимся глазам я сразу понял, что он скажет дальше. – За это ты пойдешь со мной на третий с половиной этаж.
– Нет! Правило номер два: всегда держись подальше от Фолкини! А ты… хочешь стащить у отца пистолет и показать, какой ты крутой! Совсем спятил!
– Слушай, Вито, давай ты останешься на лестнице, а я все сделаю сам. Если что-то пойдет наперекосяк, ты мне поможешь. Я сам поднимусь на пятый этаж, сделаю, что нужно, – или попытаюсь, по крайней мере, – и побегу обратно. Фигня, ничего сложного.
– Ни хрена себе «ничего сложного»! Да ты в жизни пистолет в руках не держал. Одни шутихи. Ты же стрелять не умеешь.
– Что за бред. Да я в «Blood Bros» больше всех уложил, вон в баре Grease  меня еще никто не переплюнул. И потом, когда мы с папой были в Рио Торто, он учил меня стрелять в поле. А ты сейчас нарушаешь пятое правило – никогда не разделяться, всегда держаться вместе. Я тебе хочу помочь с Дианой, а ты мне, значит, нет? Друг называется. Тогда и я не буду.
– Кто бы сомневался. Лишь бы причину найти… – вполголоса прошептал я, опустив глаза и чувствуя, как ревность вонзает в меня свои коготки.
– Ты обалдел? Я же тебе говорил, эта корова мне не нравится, мы просто друзья.
– Не называй ее так…
– А как называть, бочка? Толстуха? – подмигнул мне Ренцо.
– Да иди ты на хрен.
– Толстопопик?
Я не сдержался и захохотал во весь голос.
– Теперь веришь? – с понимающей улыбкой спросил Ренцо. – Мы всю жизнь друг друга знаем, веришь ты мне или нет?
Я верил. Верил, черт подери.
Отдал ему записку в конвертике, промямлил пару слов насчет того, что сказать Диане, стараясь не думать ни о ее ответе, ни о сумасшедшем плане своего друга. Я был готов идти с Ренцо хоть в ад и танцевать там тука-тука, лишь бы Диана согласилась со мной встречаться.
– В субботу днем я с ней поговорю, – пообещал Ренцо. – Не дрейфь, все будет хорошо. Вот увидишь.
Я поверил. И продолжал искренне верить в это несколько дней.

* * *

– Вито, к телефону! Тебя Ренцо! – крикнула из кухни мама.
Я посмотрел на часы в форме тираннозавра, висевшие над столом. Полтретьего. Прошлой ночью, несмотря на усталость, я не мог уснуть и крутился в кровати, изнемогая от неизвестности. А когда мама позвала меня к телефону, подскочил так, словно под ногами вспыхнул костер.
– Ну что? Ты все сделал? – я даже не стал тратить время на приветствия.
– Нет еще. Сейчас пойду. Мы пересечемся на лестнице, и я с ней поговорю. Потом скажу тебе, как все прошло, – Голос Ренцо был звонким и уверенным. Но я вдруг засомневался.
– Слушай, не надо, а? Давай я сам с ней поговорю, как-нибудь потом? Так будет лучше.
– Не мели чушь. Мы с Дианой виделись в школе и договорились встретиться на лестнице в это время.
– Да, но…
– Что «но»? – прервал он меня.
– Ничего, – ответил я. В конце концов, хватит трепать себе нервы. Какой смысл откладывать. Надо уже выяснить все раз и навсегда. – Ничего, это я так. Удачи. Поторопись.
– Десять-пятнадцать минут, и я к тебе зайду. Про зверька-то спросить?
– Да пошел ты, Рэ, – шепотом выругался я, чтобы родители не услышали. – И… спасибо.
– Не за что, амиго! Все, давай!
Он повесил трубку. Звук был такой, как будто гигант ударил в барабан, и вполне подходил для начала саундтрека к какому-нибудь фильму. От волнения, да еще после бессонной ночи, мне стало нехорошо.
Когда я возвращался в свою комнату, то увидел, что мама странно на меня смотрит. Лежавший на диване отец поднял голову и спросил:
– Вито, у тебя все хорошо? Ты какой-то бледный.
– Да… Все нормально, – соврал я. – Немного тошно. Пойду полежу.
Ожидание порой кажется нам настоящим испытанием. Каждому из нас. Мы ждем результатов обследования, ждем возвращения ребенка из школьной поездки, очереди на операцию, ждем повышения, звонка, любви.
Но не помню, чтобы чего-то в жизни я ждал с таким волнением. Может, потому что это было в первый раз. Мне по-настоящему, физически, было плохо.
Часы отсчитывали минуту за минутой.
Пять.
Десять.
Пятнадцать.
Тик так. 
Я открыл старый номер «Мартина Мистери», но не дочитав и трех комиксов, снова посмотрел на время.
А через полчаса принялся ходить туда-сюда между кроватью и шкафом, как заключенный. Куда запропастился Ренцо? Почему его так долго нет? Я представил Ренцо распинающегося в похвалах мне, его попытки уговорить Диану стать моей первой девушкой.
В три двадцать я натянул куртку. Моему терпению пришел конец.
– Мама, я вниз! – и, не дожидаясь ответа, сбежал на первый этаж, словно нажав на выключатель, который сделал тело бесчувственным.
Не успев отдышаться, я свернул в боковой коридор к лестнице F, где жила Диана. Бросил взгляд на улицу – ветер еще не утих. Неужели он будет дуть вечно? Небо цвета индиго было слишком ярким и безупречно чистым. Задержав на нем взгляд, я подумал, что в нем могла бы отражаться земля, как оно само – в зеркальной глади озера.
Я прошел мимо лестницы D, даже не взглянув на нее. В тот момент третий с половиной этаж был для меня чем-то незначительным – выцветшим воспоминанием из прошлой жизни.
Когда я шел мимо лестницы Е, до меня донесся кристально чистый смех Дианы и голос Ренцо. Надо же, подумал я, голос у него совсем как у взрослого. Мне казалось, что я смотрю на себя со стороны и вижу, что шагаю все медленнее и останавливаюсь за несколько метров до лестницы F.
Темные времена, W пизда , почему-то пронеслось в голове, и я притаился за облезшей желтой колонной, которая выступала из стены коридора, как позвоночник кита, выброшенного на берег.
Грудь сдавило, сердце колотилось как бешеное, а в висках стучала кровь.
– Он просил передать тебе это, – сказал Ренцо. В голосе слышалась усмешка. Интересно, о чем они говорили раньше? И почему разговор так затянулся? – Ты же знаешь Вито, он стесняется.
Они о чем-то зашептались, я не смог разобрать.
Потом конверт открыли – и треск рвущейся бумаги разнесся по лестнице, как гром.
Мои Плохиши должны были сделать свое дело.
Я молился. В те времена я еще ходил в церковь и в глубине души верил, что есть добрый Бог, который в трудную минуту обязательно придет на помощь маленькому мальчику, если попросить Его правильно и от всего сердца.
Вдруг молчание прервал какой-то звук. Сначала я принял его за рыдание. А потом понял, что это просто сдавленный смех. Мое сердце чуть не разорвалось от боли и обиды. Сколько певцов, писателей и поэтов посвящали трогательные строки этому моменту потери невинности, когда душа словно рвется на части, теряя свою чистоту и наполняясь разочарованием.
Со мной это случилось в тот миг, когда я выглянул из-за колонны, в надежде понять, что происходит.
Диана и Ренцо, опираясь на перила, стояли близко друг другу, – по-моему, слишком близко. Она, закрыв рот рукой, с блестящими глазами, показывала записку ему, моему герою .
Казалось, им очень весело.
Они смеялись.
Да, как они смеялись!
Надо мной.
Я понял это, когда Ренцо вытер выступившие от хохота слезы листком, над которым я корпел несколько вечеров, вкладывая в послание и свои труды, и свои надежды. Потом он поднял руку, обхватил Диану за плечи и поцеловал в щеку. Диана покраснела и отвернулась – но лишь из кокетства.
Сделай что-нибудь, раздался голос в моей голове. Давай же, разозлись. Не стой как вкопанный!
Но я застыл на месте, окаменев от стыда и унижения. Весь напрягся, втянул голову в плечи, как игрушка на пружинке, и вцепился в колонну, чувствуя на уровне живота дыру размером с баскетбольный мяч.
Первой заговорила Диана.
– Вот бедняжка! Ренцо, хватит ржать! Над этим нельзя смеяться, мы же не придурки какие-нибудь, – в ее голосе слышалось сочувствие. Сочувствие и насмешка .
– Да как тут не ржать?! – возразил Ренцо. – Надо же такому в голову прийти! «Когда я вижу тебя, мое сердце делает УАЗ УАЗ»?!
Через некоторое время они успокоились, но их смех звучал в моей голове еще несколько дней. Я стоял за колонной и даже не вытирал слезы, из-за которых ничего не видел.
– Рэ, мне его жалко. Ты должен рассказать ему о нас.
– Чего я должен сказать?
– Ну…о нас… что мы… встречаемся. Он же твой лучший друг.
– Он мне не лучший друг. Он один из моих друзей, УАЗ УАЗ!
Даже если бы меня пырнули ножом, было бы не так больно.
– Ты засранец. Вито застенчивый, но обаятельный. И умный.
– А, так он тебе нравится?
– Да.
– Вот как! Тебе нравится этот толстяк?
– Да успокойся, меньше, чем ты. Но ты должен ему сказать.
– Хорошо, хорошо, скажу. Тогда поцелуешь?
Наконец я смог отодвинуться от стены, к которой словно прилип.
И услышал этот звук, чавкающий, отвратительный. Представил себе рот Ренцо, с кривыми зубами, его пухлые губы, которые прижимаются к губам Дианы… Я сделал шаг назад, надеясь, что меня не выдадут ни мой стон, ни скрип ботинок.
Пробегая мимо лестницы Е, я вытер глаза рукой. Перед лестницей D остановился на пару секунд, чтобы посмотреть, как мигает в кабине лифта неоновый свет. Интересно, Ренцо раскрыл нашу тайну Диане? Рассказал, какие чудеса и чудовища есть на третьем с половиной этаже? Он хочет убить Фолкини, чтобы привести в тот мир Диану и поселиться там, где нет времени, нет взрослых правил, нет других людей и школы? Он заберет ее у меня навсегда? И почему мне не плевать на эту засранку, которая насмехается надо мной?
Я пошатнулся. Конечно, если бы не потрясение и ревность, такие мысли и предположения не родились бы в моей голове. Я это понимал. Постарался взять себя в руки. Открыв дверь в квартиру, крикнул «я дома!» маме, которая гладила на кухне, и, пряча от нее лицо, быстро прошмыгнул в ванную, чтобы умыться. Потом заперся в комнате и стал листать «Мартина Мистери».
Тик-так,  тикали часы T-Rex. Тик так .
Как все изменилось за один час! Слезы смыли стыд, и меня охватили гораздо более сильные и темные чувства.
Спасительные чувства. 
Гнев. Обида. Ревность.
Я крепко вцепился в них. Разжигал в душе изо всех сил.
Через десять минут Ренцо позвонил в домофон, предлагая встретиться, но я сказал, что родители увозят меня к бабушке в Турин.
– Хорошо, – ответил Ренцо, как робот. – Я поговорил с ней, Вито. Диана сказала, ей нужно подумать. Не знаю, не уверен, что она согласится… – теперь его голос звучал так, словно ему искренне жаль.
Я поблагодарил и спросил, когда он хочет сходить на третий с половиной этаж и осуществить свой безумный план. Казалось, мой вопрос застал его врасплох.
– Может, завтра днем? – неуверенно предложил он. – Ты что, созрел?
– Услуга за услугу, мы же договаривались? Отлично, завтра днем, – сказал я. – Пока.
Мне трудно было скрыть свои чувства, и, проходя мимо, отец спросил, над чем я так по-идиотски хихикаю.

* * *

На следующий день, завидев меня, Ренцо присвистнул. И заулыбался. Эта улыбка… Как он мог быть таким спокойным, таким расслабленным? Если бы вчера я не подслушал их разговор с Дианой, то ничего бы не заподозрил. Дорого бы я дал, чтобы тоже всегда выглядеть невозмутимым и хладнокровным, но желание выбить ему зубы было еще сильнее. Ворочаясь в постели и слушая завывания ветра, я всю ночь пролежал без сна. Ярость не утихала.
Дыши. Наберись терпения. Скоро все будет кончено. 
Мы стояли в подвале лестницы Ренцо, а я крутил в руках пистолет его отца. Тяжелый. Удивительно. И холодный, обжигающий кончики пальцев, как мороз.
– Круто, да?
– Ага, – соврал я. Эта штука мне совсем не нравилась. От нее исходила угроза, ощущение чего-то неправильного. – Заряжен?
– Конечно. Стоит на предохранителе.
Ренцо отобрал у меня пистолет и показал, как нужно поднимать небольшой штырь под курком.
– Ты точно умеешь им пользоваться?
– Естественно. Говорю же, в прошлом году отец дал мне пострелять, когда мы ездили в Рио Торто. Это проще простого. А ты-то готов? Помнишь, что ты должен сделать?
– Я стою на лестничной площадке, на страже. Если слышу что-то странное, начинаю свистеть.
– А потом?
– Потом… – я вздрогнул, притворяясь нерешительным и трусливым. – Потом, когда услышу выстрел, прыгаю в кабину и жду тебя, чтобы открыть лифт.
– Бинго! – Ренцо поднял руку и положил ее мне на грудь. – Всегда вместе. До конца.
Я сжал его пальцы так крепко, что они захрустели, и посмотрел в глаза. Даже сегодня мне интересно, что в них было написано.
– До конца, – повторил я.
Через несколько минут мы уже поднялись на третий с половиной этаж. Прошел почти месяц с нашей последней вылазки в эту параллельную вселенную, но мы не забыли, когда и что нужно делать. Я рассчитал время подъема и остановил лифт точно перед деревянной табличкой, при виде которой у меня всегда появлялись мурашки.
Ренцо молча вытащил пистолет из рюкзака и проверил его. Он, конечно, взял и то, что мы брали обычно – разные петарды, ножик. Все то, что нам ни разу не пригодилось.
Потом засунул пистолет за пояс, положил руку мне на плечо и крепко обнял. Я заставил себя обхватить его за пояс.
Кусок дерьма , подумал я. Я тебе покажу, покажу! 
Потом Ренцо, все так же молча, низко наклонился, чтобы меня подсадить.
Я оказался на третьем с половиной этаже. Посмотрел в окно (мимо грязных стекол беззвучно пролетала какая-то тень, – возможно, гигантская паутина), а потом на Ренцо, дожидаясь, когда он вылезет на площадку.
Вместо этого Ренцо неподвижно стоял возле панели с кнопками, держась за края внутренних решеток. Наружная дверь была закрыта, клин, который ее блокировал, куда-то делся, и сквозь матовое стекло лицо моего друга казалось пыльным и пепельно-серым.
Я несколько раз открыл рот, но не смог произнести ни слова.
Трудно сказать, внезапно он решил это сделать или задумывал давно. Надеюсь, первое – это немного утешает. Хотя я вряд ли когда-нибудь узнаю правду. Правда в том, что у Ренцо в голове родилась та же идея, что у меня.
Моя собственная, жалкая идея. Бросить своего друга на третьем с половиной этаже.
Почему? Неужели он боялся, что я стану препятствием в его отношениях с Дианой, и если меня не станет, ему не придется ничего мне объяснять? Или Ренцо догадался, что я все знаю, понял, что хочу отомстить, и решил меня опередить? Кто знает…
Часто говорят, что дети – жестокие существа, но порой трудно даже представить, до чего доходит эта жестокость. Может, Ренцо вообще спланировал все изначально, и Диана тут ни при чем. Кто знает, что им двигало. Ужас ядом отравил мою кровь, а в голове словно зажглась табличка с отвратительно четкими словами: ТЫ ОБЛАЖАЛСЯ! ТЫ ПРОИГРАЛ!
– Рэ, что ты делаешь? – срывающимся голосом спросил я и шагнул к лифту. Но он не смотрел на меня. А молча уставился на носки своих ботинок, будто там были написаны ответы на все тайны вселенной.
– Извини, – наконец крикнул он, срываясь на плач. – Извини!
По-прежнему не поднимая глаз.
– Нет, Рэ! Пожалуйста! Правило номер пять: всегдавместенеоставляйменяздесьчертподери! – взмолился я, но было поздно.
Слишком поздно, чтобы все изменить.
Решетки лифта захлопнулись, как крышка саркофага, и металлический грохот эхом отозвался в «Авроре 2». Чуть не сойдя с ума, я изо всех сил толкнул внешнюю дверь и начал бить в нее кулаками, дергать за ручку, кричать во все горло, брызгая слюной. Но лифт спускался все ниже, погружаясь в темноту, словно подводная лодка из романа Жюля Верна. Последнее, что я увидел, – как Ренцо закрывает лицо белыми костлявыми руками.
– Катись к черту, Рэээ! Слышишь меня?! К черту!
Я охрип. В отчаянии царапал металл ногтями, пока не потекла кровь. Я потерял рассудок. Звал на помощь маму и Бога.
Свет в шахте лифта погас – значит, Ренцо уже на первом этаже в нашей «Авроре». Я попытался вызвать лифт, но, нажав на кнопку, услышал только стрекотание, как в космической трубе, – такой звук обычно включают в телевикторинах, когда участник ошибается.
Я оказался в плену.
В ловушке.
Рухнул на колени прямо на ледяную плитку.
И услышал скрип открывающейся двери.
На верхнем этаже. Это Фолкини. Мы нарушили первое, самое главное правило: соблюдать абсолютную тишину. Скрип петель пронесся по лестнице, накладываясь на мелодию «Черной мордашки». Я постарался здраво оценить свои силы, но индикатор энергии был на нуле.
Ватные ноги, трясущиеся колени.
Бежать нет сил. Нет желания . Все равно со мной покончено. Весь вопрос, ка́к это произойдет.
Ах, эфиопка, ах, негритянка… 
Та Тумп. 
Он спускался.
Тумп. 
Остановился.
Чудовище Фолкини затащит меня в свою квартиру, чтобы измываться надо мной, или прихлопнет прямо здесь, на лестничной площадке третьего с половиной этажа?
Твой час пробьет… 
Я закрыл глаза и стал ждать. Того, что приготовила для меня лестница D. Будь что будет. Я закрыл лицо руками и попытался думать о родителях, динозаврах, Диане, маленьких успехах, которых достиг за свою короткую жизнь.
Музыка стала медленнее, превратившись в завывание, а потом и вовсе прекратилась, оставив после себя лишь грубый отголосок.
– Витооо.
Призыв скользил по перилам, усиливаясь вибрациями металла. Он шел с площадки на верхнем этаже. Я не стал отвечать.
– Витооо. Это ты?
Я снова промолчал. Я сидел на корточках у двери лифта и медленно, сантиметр за сантиметром, начал подниматься. Весь мокрый от пота, я расстегнул куртку. Голос звучал так, будто дедушка зовет внука. С пониманием, с любовью. Хотя исходил он, без сомнения, изо рта чудовища Фолкини, существа столь же древнего, как «Аврора», существа, с которым мы столкнулись в нашу первую вылазку, будь она проклята.
Я подумал, что лучше спуститься и поискать другие коридоры, другие лестницы.
– Витооо. Не бойся. Поднимайся. Наверх. Теперь ты один из нас. Из наших.
– Нет! – вскричал я, задирая голову вверх. На окне увидел бездельничающего паука, красные, жирные, дрожащие лапы которого, напоминавшие трубы, ощетинились колючими волосками словно в знак приветствия. – Нет! Отпустите меня, пожалуйста…
– Нельзя, Витооо, – голос зазвучал слащаво. – Ты всегда был в большей степени с этой стороны, чем с той . Ты принадлежишь этому миру, Вито. Даже если раньше ты этого не знал. Тот другой, Ренцо, думает, что заслужил место здееесь, но на самом деле… Иди к нам, малыш. Навсегда. Ты превратишься в легенду, Вито.
Весь дрожа от страха, я понял, что это не один голос , а бессчетное количество голосов, сливающихся в настоящий гипнотический хор. Я узнал голос матери, синьоры Ди Фебо, Луки, Джузеппе, Дианы, скрипучие голоса стариков и чистые, как горная вода, голоса молодых, которые я никогда не слышал, голоса умерших и не рожденных.
Голоса жильцов. Тех, кто жил здесь раньше, живет сейчас и будет жить в будущем.
Меня звал дом, неописуемый голос «Авроры 2».
Я открыл глаза. Слезы на щеках высыхали, а приглашение подняться на верхний этаж становилось все более настойчивым и манящим. Я облизал мокрую верхнюю губу и почувствовал на языке соленый привкус железа.
– Поднимайся. К нам, на верхний этаж. Больше не нужно ни о чем переживать. Здесь никто не причинит тебе вреда. Никто тебя не предаст. Мы обо всем позаботимся, толстяк. Мы, твоя новая семья.
Какая-то невидимая сила управляла мной против моей воли, и я вдруг обнаружил, что стою у окна, упираясь руками в стекло, а по подбородку течет слюна. Во дворе, под неизменно свинцовым небом, пауки и подобные им твари гонялись друг за другом, одни пожирали других, их останки гнили, удобряя монохромную почву, которая не могла родить ничего, кроме уродов. Показавшийся на горизонте гигантский силуэт спустился с неба и приземлился на равнину, обдав вселенную волной пепла и обломков.
Я отвел глаза и стал подниматься дальше, придерживаясь за дрожащие перила.
На четвертом с половиной этаже, где мы никогда не были, я почувствовал, что через глазки в дверях за мной кто-то наблюдает. И вдруг меня осенило: двери живые, это пластины из органов и крови, пульсирующие в такт моему сердцу, это одноглазые чудовища из дерева, металла, плоти и любопытства.
Я уронил куртку, и хищная дверь справа от меня, что-то пробормотав, выдохнула из своих гноящихся трещин-ран смрадный воздух, застоявшийся в ее замысловатых извилинах.
– Ты почти пришел, Витооо. Я не собираюсь тебя протыкааать, Витуццо. Давай же.
Только отец называл меня так. Витуццо. При воспоминании о родителях по телу пробежала дрожь.
Вверх.
Шаг за шагом я шел вверх, а мой путь освещали неоновые вспышки.
И вот последняя ступенька.
Пятый этаж.
Совсем не такой, как остальные.
Не знаю, какая сила не дала мне убежать.
Лестничная площадка, выложенная зеленой плиткой, была островком в океане густой тьмы. Словно круглая сцена, освещенная цирковым прожектором. Над темной пропастью нависал мост тьмы с витым и зубчатым парапетом, в конце которого виднелась приоткрытая дверь – вход в жилище Фолкини. Сценография фильмов в стиле экспрессионизма, которые никто никогда не видел.
Из двери лился желтый, вязкий, как жидкость, свет.
– До-бро по-жа-ло-вать! – отчеканил голос, с каждым слогом подталкивая меня все ближе к двери, словно во сне, когда тебя против твоей воли несет в неизвестность.
Но это был не сон.
Из двери высунулась одна рука, на которой было слишком много суставов, вся в коричневых пятнах и веснушках, и дрожащие пальцы сжали мне плечо. Я не почувствовал боли – только мгновенное глубокое облегчение.
Коврик у двери был весь истерзан слишком большими когтями и ногами. Послышался треск, словно лопались пупырышки на пузырчатой пленке, и рука увлекла меня за собой в квартиру. Внутри воняло испражнениями.
Пальцы разжались и скрылись в сероватой мгле. За моей спиной захлопнулась дверь. Я пошел вперед.
Это прозвучит странно, но в жилище ужасного двойника человека, которого мы до смерти боялись и с которым избегали встреч, я чувствовал себя как дома. Нет, не так, когда возвращался из школы, заходил в теплую комнату, защищенную армией «Властелинов вселенной», книг, видеоигр. Совсем нет. Здесь было ощущение свободы – свободы от правил, требований, нравоучений, свободы быть таким, каким хочешь. У меня полились слезы, но уже не слезы страха. Дыхание перехватило, я посмотрел на часы.
00:00:00 высвечивалось на дисплее. Я расстегнул ремешок, снял часы и швырнул их в темный угол. А потом снова отправился туда, откуда меня звали.
Сделал несколько поворотов и понял, что заблудился.
Оказавшись в лабиринте коридоров, двигаясь наощупь, я с любопытством разглядывал помещения, мимо которых шел: жилые комнаты в стиле деко, заваленные игрушками, пыльные, с изобилием бархата и статуэток, имевших черты жителей «Авроры», мастерски вырезанных или отлитых из полупрозрачного материала неизвестного мне происхождения. Кухни, заросшие пышной лиловой плесенью и жирными грибами, шевелящимися, как морские анемоны. Туалеты с претензией на роскошь, как во дворце, отделанные плиткой с затейливым цветочным рисунком и украшенные композициями экзотических растений. Гардеробные, где на вешалках вместо одежды висели жуткие восковые посмертные маски жильцов дома. Спальни с кроватями, в которых под черными шелковыми простынями угадывались силуэты безмолвно спаривающихся рептилий.
Странно, но весь этот калейдоскоп видений больного воображения не заставил меня даже ни разу вздрогнуть. Время от времени голос говорил, куда мне идти.
Наконец я прошел через гигантскую арку из кукольных голов и хвостов ящериц и очутился в огромной круглой гостиной, освещенной луной цвета папиросной бумаги.
У дальней стены сидел он, Верховный Глава.
На огромном троне, сооруженном из игрушек, странных пластиковых штук и продырявленных мячей, улыбаясь, восседало страшилище Фолкини, на голове которого покоилась невероятных размеров феска. Его окружали призраки-вассалы. Справа сидел Саверио Денизи с исколотыми руками, слева – неугомонная языкастая синьора Ди Фебо, а кокер-спаниель-цербер рычал и мочился у ее ног. Чуть дальше я увидел безымянную женщину, повесившуюся в подвале лестницы D – петля на шее и вонь вареной цветной капусты, исходящая от ее изможденного тела. Все остальное пространство комнаты занимали танцующие призрачные силуэты, о существовании которых я, пока шел, не знал наверняка – только догадывался, предчувствовал их появление, касался невзначай.
Все они смотрели на меня с нежностью, как родители на блудного сына, возвращающегося домой после долгих скитаний.
– Добро пожаловать, Вито! – прогремело страшилище Фолкини. И улыбнулось, обнажив перламутровые зубы. Его глаза на ниточках молочного цвета устремились вперед.
Я оказался перед ним, и жестом рук, скрюченных от старости, Фолкини приказал мне встать на колени. Я повиновался, как рыцарь перед своим королем, ожидающий присвоения титула.
Его пальцы пошарили в складках одежды, погрузились в собственную плоть, и Фолкини замычал от удовольствия.
– Держи, – сказал он. – Надевай.
И отдал мне до боли знакомую вещь – хоккейную маску, гладкую, страшную, как у Джейсона, убийцы из «Пятницы, 13-ое».
На маске не было завязок, но она прилипла к лицу, как вторая кожа.
Надев ее, я услышал грохот аплодисментов. На чердаках, в подвалах, в окнах мансард, в квартирах безумных жильцов мне хлопали сотни ладоней, приветствуя нового члена семьи.
Глядя в прорези маски, я вдруг понял, что мое место здесь и только здесь, что мне совершенно все равно, откуда взялся этот третий с половиной этаж лестницы D.
Теперь я принадлежу ему.
Я – его часть.
И буду его частью еще долго.

* * *

В той «Авроре», где я провел свое детство, прошло уже больше двадцати лет, но обо мне все еще не забыли.
В этом пристанище легенд и воспоминаний, в этой реальности выродившихся героев вещи почти не меняются; время и пространство здесь – понятия очень неопределенные и существуют по своим, особенным законам, не таким, как в том, другом мире. Здесь бессильны многие правила, здесь мы – лишь тени, лишь призраки мечтаний и надежд, страхов и насилия, ссор и сплетен… полубоги из дома на окраине.
Так вот, я сказал, что там, на той стороне, обо мне все еще вспоминают.
Закончив очередной ожесточенный раунд в Джейсона, эту забавную игру, без которой невозможно представить жизнь детей «Авроры», как без молитвы или проклятия, в тени гаражей в жаркие летние дни или ветряным ноябрем в подъезде под неоновыми лампами, полными мертвых мух, детишки садятся в круг и рассказывают страшилку о толстячке Вито, который много лет назад исчез, когда играл в прятки со своим лучшим другом по имени Ренцо.
Никто не знает, что случилось на самом деле, но парнишка где-то спрятался и больше не вышел. Спрятался навсегда. Он был, а потом исчез, его так и не нашли, хотя родители и полиция искали долго-долго.
Тут обычно кто-нибудь из новеньких или малышей начинает смеяться, говоря, что это все россказни, что не может ребенок просто так взять и исчезнуть в доме, где живет куча людей, да еще и бесследно. Но рассказчик лишь отмахивается от него, как от назойливой мухи, и объясняет, что Вито не исчез бесследно. Некоторые жильцы готовы поклясться, что по ночам призрак Вито, как тень, как забравшаяся в наш мир инфекция, бродит по грязным коридорам «Авроры», в хоккейной маске, наклеенной прямо на лицо, маске Джейсона, а в прорезях для глаз – только сгустки беззлобной вечной тьмы, черные, как глубины ночного озера.
Говорят, что через несколько месяцев Ренцо сошел с ума от горя и застрелился в подвале из пистолета, украденного у отца. Они не знают, что Ренцо сошел с ума вовсе не от горя. И не от угрызений совести. Нет. Он свихнулся потому, что не мог больше видеть моих безумных танцев на крыше над лестницей D и того, как я в своей красивой маске неожиданно выпрыгиваю из мусоропровода. И еще потому, что я проникал в его сны. От толстячка Вито не так-то просто избавиться. После нашей последней вылазки я часто его навещал. Конечно, мне понадобилось немного времени, чтобы разобраться, как это делать. Но у меня получилось. Каждая дверь не только закрывается, но и открывается – если в нее можно войти, то можно и выйти.
Послушав рассказ, детишки расходятся по домам. Иногда им навстречу попадается грустная молчаливая женщина, идущая домой с продуктами, синьора Диана, которая переехала в однушку в «Авроре» задолго до их рождения, и дети гадают, почему она так пристально на них смотрит серыми глазами, подернутыми влажной пеленой, а на ее щеках появляется румянец.
Когда все дети ложатся спать, на этой стороне, в «Авроре 2», воцаряется гробовая тишина, от которой мне становится не по себе. Тогда я гуляю по лестницам и коридорам, обыскиваю подвалы и чердаки – ищу, с кем бы поиграть в Джейсона. Никогда не нахожу желающих, но продолжаю искать.
Добравшись до лестницы D, на третьем с половиной этаже, я прижимаюсь лицом к стеклу окна, как дряблый слизень. И стою там неподвижно, рассматривая двор через прорези в своей маске.
Бывает, что мне везет, и я вижу пухленького ребенка, который пинает листья, засунув руки в карманы. У него огромные глаза, распахнутые навстречу будущему.
Не оглядываясь, он уходит вдаль, а когда силуэт растворяется в вечернем тумане, мне кажется, что его неокрепшие плечи сутулятся под тяжестью груза, который возлагает на них жизнь. Иногда он смотрит в мою сторону, и его взгляд теряется в пустоте, а губы изгибаются в широкой улыбке. Тогда я радостно приветствую его, громко стуча по стеклу, хотя прекрасно понимаю: он никогда не увидит и не услышит меня.

В трещинах

Царит в бессчетных закоулках тьма;
Когда же ночь ступает средь аллей,
Встает на перекрестках мрак бездонный,
Мерещится там ряд домов бессонный,
И переулки подпола черней.
Джеймс Томсон. Город страшной ночи 

Стареющий район умирал.
Трещины на дряхлом теле, как морщины, рисовали карту его упадка.
Стареющий район умирал, но, как и самый старый и уставший от жизни его житель, умирать не хотел.
Упадок некогда процветающего района чувствовался везде – и в бессмысленной прочности серых многоэтажек, и во дворах со старым асфальтом, ставших прибежищем для голубей и тараканов, и в лавках с заколоченными окнами, и в грязных витринах табачных киосков, где выставлены игрушки, которые никто никогда не купит.
Джако Боджетти думал о жизни, о смерти и о себе. Он жил здесь всю свою жизнь. С самого рождения, в 1930-м. Из его ровесников теперь почти никого не осталось, а сам Джако, бывший профессор литературы, сидел под маленьким белым навесом на балконе квартиры на пятом этаже и смотрел на шахматную геометрию бульваров и ржавые скелеты телевизионных антенн. Словно последний император, наблюдающий, как его эра близится к закату. Полуденное июльское солнце осыпало лучами пустующие гаражи, оконные стекла нежилых квартир, бежевую плитку и мрамор балконов, бетон улиц и клумб и высвечивало маленькие извилистые трещины, которые ползли по шоссе, тротуарам и домам, как гигантская, многокилометровая паутина дряхления и заброшенности.
Боджетти любил свой район. Он был одним из самых старых в городе. Джако казалось, что здесь хранятся его воспоминания, что это единственное место, где можно прожить спокойную жизнь. Поэтому он и не переехал.
Отложив книгу («Трудные ночи» Дино Буццати) на журнальный столик, Боджетти ухватился за перила и поднялся с пластикового стула. Позвоночник, которому стукнуло девяносто, жалобно захрустел.
– О, проклятые кости… – выругался Боджетти, но его слова заглушил рев самолета, проносящегося над самой крышей многоэтажки – так низко, что Джако каждый раз вздрагивал от неожиданности.
Над западной частью района в воздух поднялась стая голубей, ворон и горлиц, как единый организм, главной целью которого было испражняться на развешенную сушиться одежду. Нужно накрыть ее пленкой, как можно быстрее. Этих тварей становилось все больше. Джако наблюдал за ними каждый день и заметил, что птицы облетают стороной самый старый квартал района, будто тот накрыт невидимым стеклянным куполом или испускает таинственное излучение.
Год назад, обнаружив вонючий зелено-коричневый медальон на новой рубашке, Джако испытал такой прилив ненависти, что купил пневматический пистолет и вечером, когда на балкон прилетела горлица и стала расхаживать по перилам, выстрелил ей прямо в шею. Птица рухнула на плитки пола и забилась, приведя Джако в ужас своей агонией; серо-голубые перья обагрились кровью. Он схватил ее, еще трепыхающуюся, и бросил в мусорный мешок. Потом убрал пистолет в коробку, поставил ее в кладовку на полку и добрых пятнадцать минут проплакал, даже прорыдал, не понимая, как он мог это сделать, и думая о смерти, жене и своем скворце Фаустино, который, казалось, смотрит на него с осуждением. На следующий день Джако купил пленку, чтобы закрывать сохнущее белье, а пистолет больше не доставал.
Он зажмурился на мгновение и вместо невзрачных районов с сероватым от смога воздухом, лежащих перед глазами (правый все еще был здоровым и зорким, а левый уже подернулся мутной пеленой катаракты), на мгновение представил район Розелла в лучшие времена, когда в нем кипела жизнь благодаря процветающей компании «Фиат». Перед глазами Джако пронеслись зеленые улицы, засаженные огромными платанами, овощные прилавки, яркие, как цветные мазки на картине эксцентричного художника, дети, улыбающиеся прохожие, влюбленные парочки, светлые просторные коридоры школы Марии Кюри, в которой он учил талантливых ребят, пиццерии с летними верандами и сверкающей в ярком свете ламп посудой, а также великолепный шпиль здания Моле-Антонеллиана, возвышающегося над городом, настоящего доброго великана, призванного следить за покоем горожан.
Крик сидевшего за спиной Фаустино заставил Боджетти вернуться в реальность, быстро перемотав в памяти грустные кадры, напоминавшие о том, какая незавидная судьба постигла Розеллу и ее жителей.
Когда начался кризис, простои и массовые увольнения рабочих, молодежь поспешила уехать. Все меньше людей приходило в покосившуюся церковь Святого Духа, чтобы послушать воскресную мессу. Да и сами мессы стали производить тягостное впечатление, особенно после скандала с доном Валерио. Офисы опустели, расцвела наркоторговля, к тому же власти изменили маршруты самолетов, прибывающих в аэропорт Казелетте, и эти проклятые железные махины начали летать над самой головой и выбрасывать свое ядовитое дерьмо день и ночь. Жители устраивали митинги против действий муниципального совета, но те ни к чему не привели, и все больше людей, устав от всего этого и сдавшись, уезжало из Розеллы, где оставались лишь тени их воспоминаний да старики, коротающие здесь свои последние дни.
– Черт подери, Фаустино. Я такой же старый, как этот район, и тоже скоро умру, – вздохнул Боджетти, тщетно пытаясь смириться с мыслью о неизбежном. Его слова прозвучали как сухая констатация факта, будто речь шла не о нем, Джако, а о чужом человеке.
Точные безжалостные слова.
Джако чувствовал себя ужасно одиноким. Одиноким пассажиром, приехавшим на конечную станцию. Месяц назад у него диагностировали деменцию.
– Фаустино, Фаустино, – как робот повторил семенивший по полу клетки скворец, глядя на хозяина хитрыми глазками. Его оранжевый клюв и желтые щеки – единственные пятна цвета в совершенно черном оперении. Фаустино был последним оставшимся у Джако другом и последним подарком, который его обожаемая жена Пьера, умершая от инсульта шестнадцать лет назад, сделала ему на день рождения. Детей у них не было, но они до конца жизни любили друг друга, а их любовь складывалась из взаимной поддержки, обмена книгами и молчания – такая старомодная привязанность, какой, не сомневался Джако, больше не существует, как не существует и тысячи других вещей, по которым он скучал.
Порой он не мог вспомнить лицо жены. Тогда приходилось открывать ящик старого буфета и копаться в коробке с фотографиями, чтобы освежить память. Но что он никогда не забывал – так это странную фразу, которую Пьера произнесла за несколько минут до смерти, когда он нашел ее на ковре в гостиной с закатившимися глазами и белой пеной у рта.
– Пасту с тунцом не надо посыпать пармезаном. Не надо.
Неподобающие слова для кончины. Непонятно, почему ее поврежденный мозг выбрал именно их, чтобы попрощаться с миром. С тех пор Джако больше никогда не ел пасту с тунцом.
– Фаустино, ты голодный? – спросил он, доставая из старого пластикового шкафчика коробку с кормом.
– Голодный голодный, – повторил скворец. В этой дурацкой игре в повторюшки старик всегда находил какое-то глупое утешение.
Джако открыл клетку, насыпал в кормушку семечек и сменил воду, а потом вернулся в квартиру и долго простоял под душем, борясь с ежедневным страхом упасть и сломать бедро и осматривая дряблую кожу рук, обвисшие мошонку и живот, в центре которого тянулась тонкая полосочка, некогда бывшая пупком.
Пародия на человека – вот кем он стал.
Как жестока старость, думал Джако, она превращает тебя в пугало, у которого вместо лохмотьев – дряблая морщинистая кожа, прикрывающая скелет.
Смерти Джако боялся. Сколько еще книг нужно прочитать, сколько всего еще нужно обдумать, да и кто будет заботиться о Фаустино, если он умрет? Болезнь с пугающим названием, диагностированная пару недель назад, еще никак себя не проявила. Доктор Джильи прописала три вида таблеток, которые могли замедлить нейродегенерацию, а значит, и прогрессирование деменции.
– Надо же, как мы испугались! – признался Джако плитке в ванной. С тех пор как умерла Пьера, его и без того слабая вера в загробный мир, где царит вечный свет, мигом растаяла – как иней на солнце. Он не мог принять того, что сознание исчезнет.
Его любимый район Розелла с каждым днем становился все более пустым и унылым. Он лежал на окраине города, как умирающий зверь. Этот упадок был для Джако предупреждением о том, что с ним тоже происходит что-то подобное, предупреждением, которое подпитывало и без того живущий в старике смутный страх смерти. Вместе с этим районом он взрослел, добивался успехов, страдал, и теперь они вместе дожидались конца и погружались в паутину забвения, будто связанные друг с другом неразрывной, пугающей связью.
Несмотря на то, что Джако жил совсем один и каждый его день был похож на предыдущий, а оплачивать квитанции и ходить в магазин становилось все труднее, он надеялся протянуть еще несколько лет. Может, даже дожить до ста, кто знает… И с благодарностью встречал каждый новый день, дающий ему силы самостоятельно вытирать себе задницу. Он цеплялся за жизнь так же безумно, как потерпевший кораблекрушение – за спасательный круг. Нет, Джако вовсе не чувствовал спокойного смирения, думая про себя: «Я прожил долгую жизнь и теперь могу спокойно отдать концы». Слабея физически, психологически он становился сильнее – если говорить о силе духа и познании себя, – может быть потому, что бросил вызов времени и задержался на белом свете дольше, чем любой другой его знакомый. Порой Джако проводил ночи без сна, задаваясь вопросом, существуют ли бессмертные люди, которые живут, старея век за веком, но смерть обходит их стороной.
Друзья и знакомые, с которыми он играл в карты и пил Барберу летними вечерами на верандах бара «Пьемонт», либо умерли, либо тронулись умом. Как Грация Де Микелис по прозвищу «Колдунья» – неаполитанка, живущая на первом этаже и известная своим разноцветным тюрбаном и якобы способностями медиума. Чтение по руке, таро, спиритическое письмо. Грация увлекалась оккультизмом и эзотерикой, а также немного Нью-эйдж и восточными учениями. В последнее время она бродила по окрестностям, как в бреду, и повторяла, что ее пудель Барби, глупая и пугливая собака – в полном соответствии с именем, которое она ей дала, – исчезла на улице Виа де Гаспери, рядом с церковью, в тот момент, когда справляла нужду в самом старом квартале района.
– Ее кто-то у меня украл. Что-то  украло. Я слышу, как Барби лает под землей… – заговорщическим тоном шептала Де Микелис собеседникам, а те переглядывались и качали головами. – Ночью, когда гудят самолеты. Я слышу, как моя Барби скулит. Вы не поможете мне ее найти?
Джако не сомневался, что социальные службы скоро заберут Де Микелис в дом престарелых и надеялся, что с ним этого не произойдет. Грация всегда любила рассказывать невероятные истории, особенно по вечерам, когда вечер начинал раскрашивать небо розовыми полосками заката, – истории, в которых перемешивались мистика, паранормальные явления и жуткие факты из новостей. Однако любому, кто видел ее теперь – бродившую с безумными глазами и звавшую своего пуделя у открытых канализационных люков, – было очевидно: за ее психику нужно всерьез переживать.
Джако вспомнил, как много лет назад Пьера пригласила Грацию к ним домой и попросила погадать. Попивая кофе, Колдунья начала говорить, что скоро район придет в упадок – об этом ей, видите ли, поведали «тяжкие вздохи» в «древнем и мертвом сердце» Розеллы, которое находится рядом с церковью Святого Духа, где, как она выяснила, «когда-то давно стоял храм докельтских времен, воздвигнутый в честь богов, которые думают думы под землей».
Насколько Джако известно, это – единственное за всю жизнь сбывшееся предсказание Грации. Через год после визита Колдуньи в дом Боджетти в «Фиате» произошел первый серьезный кризис, а над домами Розеллы с оглушительным гулом стали летать металлические чудовища.
Джако осторожно вылез из душа, вытерся полотенцем и долго стоял перед зеркалом, разглядывая свои серые глаза, белоснежные волосы, благородные черты лица и вздрагивая каждый раз, когда самолет насиловал воздух, а стекла начинали дребезжать.
Наконец, все еще в трусах и майке, Джако потащился в спальню и лег на кровать, надеясь побаловать себя послеобеденным сном. Он положил вставную челюсть в стакан с водой и плюхнулся на подушку. Заснуть ему обычно помогало чтение, но сейчас читать не хотелось. Веки отяжелели от усталости.
Почти сразу Джако задремал.
Ему снилась война, пережитая в детстве и заставившая рано повзрослеть, бомбы и голод. И район в те времена – тоже юный, тоже израненный. Но призраки войны не пугали Джако. Он понимал, что это всего лишь сон.
Джако бродил по улицам, среди руин обрушившихся домов, похожих на вскрытые грудные клетки, среди изувеченных трупов, которые почему-то не умерли и, приговоренные к не-жизни и вечной тоске, теперь изучающе смотрели на него слепыми пузырями глаз.
Он разговаривал с маленькой девочкой – взрывом ей оторвало кисти рук, а она пыталась своими обрубками поднять с земли грязную куклу – реальная картина, преследовавшая его всю жизнь. Потом потные, пахнущие страхом тела потащили его во влажное чрево района, в бомбоубежище, послышался вой сирен и гул бомбардировщиков (или это был грохот «Боинга» в реальном мире?), и ему показалось, что все укрытие пропитано солью слез.
Затем перед глазами пронеслись картины Освобождения, когда он сидел на плечах счастливого отца и плакал от радости, а солдаты целовали белокурых девушек; дальше замелькали кадры восстановления района – быстрого, планомерного, неумолимого.
За каждым крушением следует возрождение. 
Жизнь, смерть, поражения, искупления.
Сколько их видели они с Розеллой?!
Неожиданно сон закончился настоящим кошмаром. Джако Боджетти сидел на крыше дома, на черепице, болтая ногами в воздухе. И вдруг справа от себя заметил Пьеру. Обнаженную, молодую. Такую, какой он видел ее, когда они в первый раз занимались любовью, – кровь у влагалища и юные груди с бледными сосками, как два полумесяца.
– Отойди! – закричал он ей. – Это опасно!
Тогда жена повернула голову в его сторону и уставилась на Джако – но не своими глазами, а глазами какого-то чудовищного насекомого с глазными яблоками из смолы и битого стекла, как у уличной скульптуры. И эти слишком большие для человека глаза блестели надеждой. Под тем местом, где она стояла, район исчез, – точнее, превратился в доисторическую пустыню, покрытую туманом, сквозь который виднелась толпа людей, преклонивших колени перед храмом из грязи, бревен и странных желтоватых штуковин, – может быть, костей, только они были слишком большими и искривленными, чтобы принадлежать людям или животным.
– Я не Пьера, – прохрипела женщина, и ее голос казался одновременно голосом его жены, стоном разрушающегося под бременем лет города и грохотом обломков.
Охватившее Джако возбуждение и отвращение лишь усилились, когда он заметил, как женщина с юным телом и старческими руками в пигментных пятнах мастурбирует своими кривыми от артрита пальцами.
– Я Розелла. Я скоро рухну. Я умираю. Не забывай меня, Джако. Помоги мне! – взмолилась женщина и закатила глаза в карикатурном оргазме, поводив рукой между бедрами.
– Я сейчас! Я спасу тебя, только не двигайся, прошу…
Джако кинулся, чтобы помочь женщине, кем бы она ни была (или чтобы потрогать у нее внизу живота ?), но почувствовал, как слабеют ноги. Его шаг все замедлялся. Проклятая старость. Джако не мог спасти даже самого себя. Ноги отказали, он рухнул коленями на черепицу, руки взорвались меловым, ядовитым фонтаном осколков, а крыша рассыпалась в летнем зное.
В голове что-то щелкнуло, и Джако проснулся, тяжело дыша. С изумлением обнаружил, что у него немного встал член… Когда такое было в последний раз? Давным-давно, еще в незапамятные времена.
Он думал о сексе каждый день. В какой-то момент Джако понял, что мысли о сексе не исчезают с приходом старости. По крайней мере, у него. Возможно, с физической точки зрения секс ему больше не был нужен (хотя эрекция в тот день заставила засомневаться), но психологически андропаузы он не достиг точно. В редкие моменты, когда Джако прогуливался по району, он не раз засматривался на задницу красивой девушки или разглядывал обвисшую грудь старой синьоры. В этом смысле он стал всеяден. Не зря его друг Берту Фаджано, умерший в прошлом году, отбросив в сторону остатки гордости, часто повторял, что в старости мужчина превращается в свинью.
Джако остался лежать в кровати, дожидаясь, пока эрекция прекратится, и обдумывал сон, который уже почти стерся из памяти. Потом потянулся, откинув голову назад.
И впервые увидел трещину над изголовьем.
Совсем не тонкую.
В половину мизинца.
– Проклятье!
Три дня назад, когда Джако, приложив невероятные усилия, передвинул кровать, чтобы пропылесосить, и снял изображение Иисуса (которое обожала Пьера), этой трещины тут не было. А сейчас она, кривая, зазубренная, как молния греческого божества из детской книжки, бежала по стене.
А может, это старческое слабоумие играет с памятью? Он точно принял утром таблетки? Так деменция и начинается?
Трещина вырывалась из-за головы Иисуса, создавая странную перспективу и делая фигуру Спасителя еще более мученической, а потом бежала вправо по штукатурке, вдоль стены, в которой была дверь в спальню.
Джако Боджетти снова лег (казалось, с каждым пробуждением ему требовалось все больше времени, чтобы подняться), потом спустил ноги на паркет и вытащил из стакана вставную челюсть. Взял очки с тумбочки, надел, встал и подошел к стене.
Ну да.
Почти невидимая известковая пыль на паркете. Неужели стена треснула, пока он спал? Произошло землетрясение? Или всему виной вибрация от постоянного гула самолетов?
– На этот раз я заставлю управляющего пошевелиться, заставлю-заставлю, можете не сомневаться, – проворчал Джако, прекрасно зная, что ни за что не позвонит этому скряге Франко Менса, чтобы сорок пять минут потратить на жалобы, а в ответ не получить даже обещания что-то исправить.
Джако проследил за трещиной до двери, а потом вышел в прихожую.
– Будь она неладна! – прошипел он и добавил, слегка улыбнувшись: «А ведь такое ругательство действительно услышишь только от стариков».
Трещина шла и дальше. Черная извилистая линия ползла прямо по косяку , прорезая дерево, а потом змеилась по правой стене прихожей до самой двери в квартиру. Местами щель становилась настолько толстой, что Джако мог засунуть в нее мизинец.
Он открыл дверь и вышел на лестницу. Трещина бежала по стене площадки, над дверью лифта, а потом, повернув почти на девяносто градусов, устремлялась вниз по пролетам, насколько Джако хватало глаз.
Интересно, она заканчивается на первом этаже или уходит в фундамент? 
Джако вернулся в квартиру и запер за собой дверь, как будто та могла оградить от неприятного зрелища. Ему стало не по себе. А каждый раз, когда он нервничал, его усталое сердце начинало испуганно пускаться вскачь.
Вдруг потолок обрушится прямо мне на голову? Господи, ну почему нельзя жить спокойно?! А если это все мне померещилось? 
Над крышами с ужасным грохотом пронесся еще один самолет; криииик , Джако услышал, как, тихонько повизгивая, застонала стена – точно такой же звук  издавали дома, в которые попадала бомба, за секунды до того, как обрушиться, – и пока самолет не улетел подальше в сторону аэропорта, старик стоял посреди прихожей, замерев и затаив дыхание, уверенный, что ему на голову вот-вот рухнет и штукатурка, и само перекрытие. А завтра на первой странице La Stampa  заглавными буквами напишут:

В РАЙОНЕ РОЗЕЛЛА ОБРУШИЛСЯ СТАРЫЙ ДОМ, СТАРИКИ ПОД ЗАВАЛАМИ, СПАСАТЕЛИ ПРОДОЛЖАЮТ ПОИСКИ

Посыпавшаяся из трещины штукатурка облачком взметнулась в воздух; нет, наверняка, это все ему померещилось от испуга.
И стена не стонала.
И дом не обрушился.
Разумеется. Стены ведь не падают, как карточные домики . Хотя и дураку понятно – что-то случилось с каркасом здания, что-то серьезное, и нужно действовать немедленно. Остается лишь ответить на вопрос – это сломалось в доме или в его голове?
Джако нехотя сделал два шага вперед, уперся лбом в стену и заглянул в трещину, прижав ладони к вискам.
Ничего.
А интересно спросить, что он собирался увидеть внутри? Потом Джако приложил к трещине ухо, почувствовав себя еще более нелепым. И услышал хруст, как будто кто-то разминал затекшие ноги, вздох, а потом слова:
– Джако. Помоги мне. Иди за мной. 
Джако вскрикнул и неуклюже отпрыгнул от стены. Сердце начало отплясывать тарантеллу, и старик принялся делать глубокие вдохи, «глуууубоооокиииииие вдоооохиииии», как говорила, растягивая слова, доктор Джильи.
Вот оно, не заставило себя долго ждать. Старческое слабоумие, со всеми своими прелестями. Проклятая болезнь взялась за него всерьез. Еще немного – и он будет ходить под себя и нести всякую чушь, как Грация Колдунья.
Ужасная перспектива, но она не так пугала его, как мысль о том, что минуту назад с ним разговаривала трещина. 
Джако надеялся, что все еще спит, и молился  в душе, чтобы это не было признаком прогрессирующей болезни. Старик задумался, стоит ли снова подойти к трещине, и решил – а если сделав это, он в определенном смысле даст шанс невозможному стать возможным ?
Поэтому сказал себе: «К черту», повернулся и отправился к телефону, стоящему на «Зингер», швейной машинке Пьеры, которая могла считаться настоящим антиквариатом.
– Ну, Менса, сейчас ты у меня попляшешь.
Джако открыл небольшой телефонный справочник и стал искать номер управляющего, пробегая глазами имена, написанные мелким аккуратным почерком.
– Ну вот и…
– Джако. Иди за мной. Помоги мне, а я помогу тебе. 
На этот раз Джако Боджетти не закричал. Кричать он не мог. Шепот из-за его спины юркнул в грудную клетку и сжал сердце железными щупальцами, а мозг оплели ветки ядовитого плюща. Правый глаз сам собой закрылся, половина картинки исчезла. Джако тут же описался и обкакался, но какое это теперь имело значение.
Я умираю. У меня инфаркт. 
Телефонный справочник упал на пол. Джако замер на пороге кухни и через полуоткрытую дверь на балкон посмотрел на скворца в клетке.
Кто теперь будет его кормить? 
Фаустино вцепился в прутья и яростно махал крыльями, словно на полу клетки развели костер. Он повторял какие-то слова – Джако понадобилось несколько секунд, чтобы их разобрать. Но когда он понял, что говорит скворец, с губ Джако сорвался сдавленный крик.
Это просто невозможно. Фаустино принадлежал к породе скворцовых, которые называются священные майны. Как записывающие устройства, они повторяют все, чему учит их хозяин, подражая его интонациям и тембру голоса, хотя не понимают сказанного.
Фразу, слова которой сейчас вылетали из оранжевого клюва Фаустино, скворец слышал один раз пятнадцать лет назад, и запомнить никак не мог. Тем более что Джако никогда ее не повторял, потому что сам хотел бы забыть.
– Пасту с тунцом не надо посыпать пармезаном. Пасту с тунцом не надо посыпать пармезаном. Пасту с тунцом не надо посыпать пармезаном. Не надо. Не надо. Не надо. 
Именно таким голосом, какой был у умирающей Пьеры.
Наконец заклинание, пригвоздившее Джако к месту, перестало действовать, ноги подкосились, и он шлепнулся на задницу, потянув за собой телефон. Тапки разлетелись в разные стороны.
Старик лежал на полу, тяжело дыша и гадая, не сломал ли себе что-нибудь, и вдруг с ужасом увидел, как в трещине  что-то зловеще засветилось, потом зашевелилось, словно рябь на грязной воде во время прилива, вызванного инопланетной луной. Сознание покидало Джако, и он успел только заметить, что трещина теперь бежит не к двери, а ныряет вниз, скользит по терракотовой плитке прихожей и заканчивается в паре десятков сантиметров от его левого уха.
– Я. Помогу тебе. Ты помоги. Мне. Или умрешь. Как и я. Иди за мной. Ешь, –  прожурчал голосок в барабанной перепонке, нежный, как шелест крыльев мотылька, и что-то нашептывал до тех пор, пока Джако Боджетти не провалился во тьму, густую как патока, пахнущую дерьмом и мочой.
Над Розеллой с чудовищным грохотом продолжали носиться самолеты, а когда солнце стало садиться, растягивая тени и обжигая асфальт, откуда-то из-под земли послышался заливистый лай собаки.

* * *

Джако вышел из душа, уже во второй раз за день. Он плохо себя чувствовал и не мог понять, что с ним происходит. Было полпятого, когда он очнулся и обнаружил себя лежащим на полу, в дерьме, со спущенными штанами, как мальчишка, не успевший добежать до туалета, когда его пробрал понос. В коридоре стояла невероятная духота. Удостоверившись, что в целом он в порядке, Джако с трудом сел, тяжело ворочаясь, словно доисторический зверь, затянутый в ловушку зыбучих песков. Но стоило увидеть трещину, как память подсказала остальное. Черная полоска снова ползла по стене, прерываясь у прямоугольника дверной коробки.
Все, что случилось до потери сознания, – слова Фаустино, голос и шевеление в трещине и то, как она вдруг побежала вверх по стене, почти дотянувшись до его головы… Это галлюцинации? Чем они вызваны?
Иди за мной. 
Обвязав бедра полотенцем, Джако поставил телефон на место, взял справочник и набрал номер доктора Джильи. Он не помнил, работает она сегодня или нет.
– Алло? – ответила секретарь Мартина, молодая длинноногая темноволосая девушка, которая каждый раз подолгу болтала с ним о Фаустино.
– Д-да, да, здравствуйте, – еле выдавил из себя Джако, чувствуя, что язык совсем плохо его слушается. – Это Боджетти.
– Добрый день, синьор Боджетти, как у вас дела? Как Фаустино?
– Фа-Фаустино в порядке… хм… в отличие от меня. Я думаю… наверное, я неважно себя чувствую. Можно вызвать врача? Пару часов назад я… потерял сознание . Мне стало плохо.
– О, как жаль. Сейчас такая жара, наверное, в этом дело… Доктор Джильи сегодня работает, но к вам приехать, к сожалению, не сможет. У нее машина сломалась. Только завтра. Или приходите сегодня сами, если вас кто-нибудь проводит…
Джако хотел ответить, что это некому сделать, и вдруг почувствовал себя никому не нужным стариком, дожидающимся своей очереди на кладбище. Он постарался говорить более внятно.
– Нет, нет, все нормально, Мартина, я как-нибудь дойду сам. Доеду на автобусе.
– Ну хорошо, синьор Боджетти, только аккуратнее. Если почувствуете себя хуже, лучше вызовите скорую…
– Нет, теперь мне лучше. Но хотелось бы показаться врачу.
– Конечно. В шесть тридцать прийти сможете?
– Да, Мартина, спасибо.
– Отлично! До скорого, тогда. И помни, что пасту с тунцом не… кррр… парм… фрррдззз… и что… идти за мной… фррруудзп… что в гнилых трубах… ттрррр… под земл… дззззтр… бо… дззззтттт… божества-кариатиды… хррррусссссть… пережевывают воспоминания… слепые лица… в пят… нах… гррррдззз… старого района… Идти за мной. Есть… 
Джако Боджетти почувствовал, как под полотенцем яйца сжались в комок.
– Простите, что вы сказали?
– Я сказала, хорошо, увидимся в шесть тридцать. Синьор Боджетти, у вас точно все в порядке?
– Да. Да, все нормально. Наверное, просто… помехи на линии. До встречи.
Джако бросил трубку и уставился на нее так, как смотрят на экран телевизора, когда там рассказывают о какой-нибудь страшной трагедии.
Это мне просто кажется, кажется, кажется , убеждал себя Джако, закрыв глаза.
Он попытался позвонить Менсе, но все время было занято.
Не оборачиваясь, чтобы трещина случайно не попала на глаза,
может, если я сделаю вид, что ее там никогда не было, она исчезнет, да, исчезнет 
он пошел на кухню и проглотил таблетку, надеясь утихомирить разыгравшуюся после падения пульсирующую боль в пояснице.
Потом вышел на балкон. Солнце скрылось. Над горизонтом висели уродливые желтоватые облака, напоминающие освежеванные оленьи шкуры. Еще целых два часа до того, как будет пора выходить из дома, садиться на 16 автобус и ехать до остановки Антонелли, на прием к доктору Джильи.
Он молился, чтобы Фаустино больше не вздумал повторять слова жены, которые она произнесла перед смертью.
– Пойдем домой.
Джако взял клетку и перенес ее на кухонный стол.
Скворец исполнил его желание. Он молчал, но не отрываясь, непривычно изучающе смотрел на Джако, словно тоже хотел понять, что же, черт возьми, происходит. Джако снова открыл книгу Буццати, но не мог разобрать ни слова, как будто чернила растеклись, а буквы сливались и мелькали в черно-белом калейдоскопе.
Два часа. Да, до приема еще целых два часа. Два часа переживаний и томительного ожидания.
Иди за мной. 
– Проклятье, надо положить этому конец! – Обвязанный полотенцем Джако, как изможденный инопланетянин, встал со стула и вернулся на кухню.
В стене у двери по-прежнему виднелась трещина.
– Да пошла ты к черту! – снова пригрозил Джако. – Я тебе покажу!

* * *

Надев шорты цвета хаки и легкую льняную рубашку, Джако бросил взгляд на трещину в комнате, вышел в прихожую и открыл входную дверь. Трещина бежала по стене подъезда, и Джако, потратив несколько секунд на то, чтобы закрыть дверь, начал спускаться по лестнице. Давненько он уже этого не делал – в последние годы всегда ездил на лифте. Ноги ответили хрустом во всех суставах и болезненными ощущениями на любой вкус.
Трещина, словно ее нарисовал угольком соседский хулиган, бежала вниз по пролетам лестницы, виляя между неприличными рисунками и нецензурными выражениями.
Она вела его, как нить Ариадны – Тесея, до первого этажа. Там трещина шла над дверью Грации Колдуньи, спускалась по колонне, пересекала плитку на полу и забиралась под входную дверь.
На улицу.
Иди за мной. 
Что еще сказал этот голос – одновременно чужой и знакомый, далекий и близкий?
Ешь. 
А слова в телефонной трубке – что они значат? Старый район, древние божества… Наверное, его уставший мозг за годы соседства с Грацией Колдуньей просто впитал слишком много ее чепухи.
Лучше вернуться.
Пойти домой.
Давай, веди себя хорошо, до приема врача осталось недолго, уйми свое разгулявшееся воображение – мало ли какой фортель еще выкинет болезнь.
Он уже повернулся и положил руку на перила лестницы, чтобы пойти обратно в квартиру, как за спиной распахнулась дверь.
– Джако! Джако ! – кто-то звал его сдавленным голосом. В первую секунду старик замер от неожиданности, но потом узнал говорившего.
Это была Колдунья. Она стояла на пороге своей квартиры, похожая то ли на ведьму с карнавала, то ли на умалишенную, которую отпустили из сумасшедшего дома, закрытого после принятия закона Базальи. Последний раз он видел Грацию две-три недели назад и теперь с ужасом отметил, насколько хуже ей стало. Одевалась она всегда довольно кричаще, но при этом раньше была неизменно опрятна.
Боже, пожалуйста, не дай мне дожить до такого, пожалуйста, позволь мне умереть раньше… –  взмолился Джако. – Проклятье, надо кого-нибудь позвать. 
Серый халат, болтавшийся на костлявом теле Грации, открывал ноги ниже колен, морщинистые плечи и руки, усеянные пигментными пятнами. В правой руке, с покрытыми алым лаком ногтями, она держала тяжелую книгу в кожаной бордовой обложке. Лицо напоминало маску клоуна после попойки. Грация, очевидно, пыталась накраситься, но сумела лишь испачкать губы помадой и намазать тушь на веки. Волосы, которые раньше она прятала под разноцветным тюрбаном, сегодня были растрепаны и напоминали грязную швабру. Как у пугала, стоящего у пыльной дороги.
– Грация, что случилось? – спросил Джако, думая, когда же этот дурацкий день наконец закончится. Не зная, что делать, он подошел к Грации. – Иди в квартиру, давай я тебя уложу в постель и кого-нибудь позову… Тебе нужна помощь.
– Барби. Старый район съел мою Барби. Ты знаешь об этом, Джако? Я – да. Я знаю. Я ее слышу. Не позволяй управлять собой тому, что живет в трещинах, Джако. Ни за что. Нельзя этого делать, ты сильнее, чем Старик. Моя Барби… – протянула Грация и чуть ли не вприпрыжку прошлась по коврику у двери. Она двигалась как-то неестественно, и это пугало. К тому же совсем исхудала – наверное, не ела несколько дней, подумал Джако.
– Твоей Барби мы тоже поможем. Идем.
Джако взял ее за локоть, чтобы проводить в квартиру, но Грация вдруг воспротивилась, издав какой-то совершенно животный крик. Она прижала книгу к груди, и Джако успел прочитать ее название; вытесненные на обложке обычные прямые буквы имели странный металлический оттенок.

НАУКА О МЕРТВЫХ СРЕДАХ
ЭНРИКО БЕДОЛИС

Грация увидела, что он с любопытством смотрит на обложку, и ее губы растянулись в улыбке, обнажив дряблые десны, напоминающие мясное филе, которое забыли убрать в холодильник. Вставной челюсти во рту не было. Потом Грация задрала голову, посмотрела на трещину в стене, над дверью квартиры, и ее глаза закатились так, что стали видны только желтоватые склеры, испещренные сосудиками. В этот момент Джако понял – перед ним не Грация Де Микелис. А нечто иное. Она ткнула пальцем в трещину, ползущую к двери в подъезд, а потом схватила Джако за руку с такой силой, какой просто не могло обладать это дряхлое, иссохшее тело.
Когда Грация заговорила снова, из горла выходил не ее голос. А голос кошмара, голос безумия. Голос Пьеры и Фаустино, голос бомб и асфальтоукладочных машин, голос домов, которые старательно возводят кирпичик за кирпичиком и которым рано или поздно суждено разрушиться, как любому творению человека.
– Иди-и-и за мноой, Джако. Ты должен. Ешь. Иди за мной. Я помогу. Тебе! 
– Н-нет! – Старик инстинктивно сделал два шага назад, а Грация уронила книгу и кинулась к нему. Она двигалась неестественно быстро. Зрачки вернулись на место и голос стал прежним. Но несла она какую-то чепуху.
– Божества, думающие думы в древних храмах под землей… Это сказал город. В трещинах. Ты ведь тоже слышал, да? Мечты людей, их кошмары, смерть – это все энергия, которую способны поглощать некоторые районы, так написано в книге. Они сами словно живые. А живой не хочет умирать. Розелла не хочет умирать . В отложениях смерти образуется мертвая среда, которой питается район. Некоторые города, как губки, впитывают и хранят воспоминания и обгладывают жизнь, как куриную кость. Джако. Не ходи!
Грация вцепилась в его рубашку тонкими пальцами. Она была сильнее, чем Джако. Намного сильнее. Старик не понимал, о чем она говорит, но слова о древних божествах, живущих под землей, напомнили о странных помехах на линии во время звонка в поликлинику. Может, это розыгрыш, шутка, может, кто-то хочет свести его с ума или выманить деньги? Грация заговорила снова, чужим голосом , будто у нее опять начался шизофренический бред.
– За мноооой! Старииииик! Иди за мнооооой! 
Удар пришелся в грудь Джако и чудом не сбил его с ног. Сильный, как ударная волна после бомбежки, которая иногда чувствовалась даже в бомбоубежище. Грация словно превратилась в бетонную статую. Джако споткнулся и наступил одной ногой на трещину в напольной плитке.
– Грация, я пойду позову кого-нибудь, чтобы тебе помогли… – сказал Джако, потирая место удара. Но из глаз Колдуньи вдруг полился свет – болезненный, гипнотический, напоминающий свет фонаря в подземелье.
– За мной. Сейчас же!  – воскликнула она тоном, который не допускал ни отказа, ни промедления. Джако почувствовал – если он сейчас не послушается, произойдет что-то ужасное, непоправимое. И он уже никогда не сможет вернуться в свою квартиру на пятом этаже, хоть на лифте, хоть пешком.
Зайдя в квартиру, Джако наклонился, чтобы подобрать «Науку о мертвых средах» – странную книгу, о которой никогда раньше не слышал. Ему показалось, что в трещине между кирпичами и штукатуркой, на стене у входа, шевелится какая-то слизь.
Помни о таблетках. И о приеме у врача. 
Грация протянула руку и резко дернула дверь на себя. Та захлопнулась, как крышка гроба, потревожив тишину подъезда.
Когда человек счастлив, ему иногда кажется, что все вокруг живое, что неодушевленная материя радостно вторит биению его сердца. Но сейчас радости не было и в помине. Родной дом Джако Боджетти, где прошла вся его жизнь, в один миг стал чужим и небезопасным. Он оказался полон тайн и обмана, как будто здесь разыгрывали спектакль его жизни, и занавес вот-вот готов опуститься.
Сглотнув, Боджетти поправил мятую рубашку, открыл дверь и вышел на раскаленную солнцем улицу. Его поприветствовал грохот самолета и собственная тень, растекшаяся по асфальту, как расплавленный свинец.

* * *

Старик-с-пальчик, вот кем чувствовал себя Боджетти, пока сгорбившись брел за трещиной, убегающей с тротуара перед домом в переулки района. Потрепанные облака то и дело закрывали солнце, то рассеивая, то фокусируя его лучи, как линза, из-за чего становилось еще жарче. Одежда прилипла к телу, пропитанная потом, который вонял старостью и лекарствами.
Края трещины казались относительно ровными. Пересекаясь с другими трещинами, она становилась немного шире, и Джако видел, что от нее отходят небольшие углубления, как шипы от стебля ядовитого растения. Порой она поднималась на стены или пряталась за вывески магазинов, но потерять ее из виду было невозможно. Пару раз, когда она становилась очень широкой, внутри что-то жутковато блестело, словно уродливый плюшевый мишка, которого Джако подарили в детстве, смотрел оттуда своими глазками-пуговицами.
Происходящее казалось ему бредом, но Джако знал, что вернуться не может. Страх и нездоровое любопытство заставляли его идти вперед.
Теперь он шел по виа Монвизо, главной улице района, которая делила его на две части. Когда-то на ней располагались офисы и заводы.
Вокруг было пусто. Только два темнокожих парня стояли на перекрестке и с презрением глазели, как он с трудом переставляет ноги, мясник в грязном от крови фартуке обмахивался газетой, чтобы хоть немного разогнать духоту, стаи голубей перелетали с места на место да старый пес, недоверчиво озираясь, мочился у дерева.
Трещина-гид  повела его налево, в парк Капуто, к памятнику павшим. Так они вышли из центральной части Розеллы. На несколько секунд Джако остановился в тени балкона, чтобы отдышаться. Носовым платком вытер пот со лба и увидел девушку с коляской, идущую навстречу. Он встречал ее и раньше, во время прогулок по району, которые теперь совершал все реже и реже.
Это была наркоманка. Никудышная мать. Чем ближе она подходила, тем отчетливее виднелись ее худоба и синяки на руках. На бескровный лоб, как занавеска, нависали ярко-рыжие, похожие на швабру, волосы. Она катила коляску, плавными движениями покачивая ее из стороны в стороны. В ней сучил ножками ребенок в подгузнике и маечке. Ему, наверное, было года два, но голова казалась не по возрасту большой, как у манекена, а кожу на ввалившейся груди покрывали чешуйки, делая малыша похожим на какую-то странную рептилию. Ребенок смотрел на Джако умоляюще, словно хотел сказать: «Забери меня отсюда. Я больше не могу».
Когда наркоманка подошла ближе, Джако посторонился, чтобы ее пропустить, но та остановилась и уставилась на него глазами, полными отчаяния. Героин оставил от ее зубов черные гнилые пеньки. Губы были покрыты язвами и коркой. Женщина попыталась улыбнуться Джако, когда ее худенький больной мальчишка перегнулся через край коляски, чтобы поднять погремушку, упавшую на землю рядом с трещиной.
Джако сунул руку в карман в поисках мелочи, но наркоманка опередила его.
– Десять евро – и я сделаю тебе минет, – предложила она резко, каким-то далеким голосом, каким, наверное, произносят слова исповеди неизлечимо больные. – Пожалуйста. Мне нужно купить еды сыну и себе… у нас проблемы. Мы… не знаем что делать.
– Ничего не нужно. Держи. Держи, – Боджетти протянул ей потертую купюру. Женщина наклонилась так, что ее лицо оказалось рядом с пахом, и положила ладонь на ширинку. Боджетти схватил ее под руки и заставил выпрямиться. – Ради бога, ради бога, я же тебе сказал, ничего не нужно, просто возьми деньги.
А сам покраснел, почувствовав, что внизу живота разлилась теплота и член между ног задрожал.
Ребенок зашелся криком, как сирена. Джако хотел погладить его и поднять игрушку, но вдруг увидел, что из трещины выскочило какое-то существо и неуклюже шмыгнуло к погремушке. Пиявка, черная гусеница, наделенная разумом. Премерзкая. Старик не успел и глазом моргнуть, как она схватила игрушку и бросилась с ней в трещину.
Вжик. 
Наклонившийся было Джако выпрямился с резвостью тридцатилетнего и чуть не вскрикнул от изумления. На миг даже зажмурил глаза.
– Ты видела? Видела это? – спросил он у наркоманки. Ребенок заорал еще громче. – Что это был за… червяк? – Джако отошел от трещины.
– Да у тебя с башкой еще хуже, чем у меня! Старик, ты таблетки сегодня утром выпил? – пробурчала себе под нос женщина, довольно засовывая деньги в лифчик и уходя с презрительной ухмылкой на лице. На вопли сына она не обращала совершенно никакого внимания.
Да, кстати, таблетки-то я выпил? 
Джако не был уверен. Но знал, что возвращаться сейчас нельзя, нужно идти дальше, вперед, до самого конца. Идти за трещиной, как он и решил, когда выходил из квартиры.
Все еще стоя в тени балкона, Джако глубоко вздохнул, пытаясь успокоить нервы. Вроде получилось. Он – всего лишь шестеренка запустившегося механизма. Так что надо просто довериться трещине и идти за ней. А прием у доктора Джильи может подождать. Сейчас есть более важные дела.
Идти за трещиной. 
Обернувшись, Джако увидел, как наркоманка весело болтает с двумя нигерийцами, и из рук в руки переходит прозрачный пакетик.
Он не мог не вспомнить знаменитую фразу полковника Куртца из книги «Сердце тьмы» Джозефа
Конрада. И трещина под ногами показалась ему маленькой речушкой, ведущей к безымянному, но неизбежному ужасу.
Джако вновь отправился за ней. Над головой пронесся очередной Боинг, наполняя воздух оглушительным грохотом, словно обезумевшие фанфары выдавали свои заключительные аккорды.
Улицы сменяли одна другую – Джервис, Пиза, Орбассано, площадь Берлингера, улица Де Анджелиса… Следуя за трещиной поворот за поворотом, Джако понимал, что она ведет его к старой части района, где стояли дома из красного кирпича и особняки буржуазии. Но это не был прямой путь – она петляла в темноте, казалось, без всякого смысла, разрезая высокие бетонные ограждения когда-то великолепных вилл, теперь заросших сорняками и мусором, арки подземных переходов и крошащийся асфальт на детских площадках.
Трещина заводила Джако во дворы давно заброшенных домов, за стеклами которых царила тьма, в переулки, где он никогда раньше не был (хотя не сомневался, что знает свой район лучше всех остальных). Джако вдруг вспомнилась старая история, которую когда-то рассказал ему друг из Идраски, городка в сорока километрах от района, даже не история, а легенда о Людях Пыли, которые оживают с рассветом на старых чердаках и забираются в детские сны, чтобы шепнуть ребятам, что лишь забвение дарует уверенность и утешение.
Гигантский шар солнца низко висел над горизонтом, а Джако Боджетти шел по узкому безымянному переулку, с обеих сторон которого тянулись полуразвалившиеся корпуса давно не работавших фабрик старого района – бумажной и текстильной. Здесь трещина расширялась, как устье реки, и вдруг старик услышал, как глубоко под землей кто-то гремит погремушкой сына наркоманки. Голуби, которые всю дорогу кружили над головой, куда-то подевались. Эх, как бы Джако хотелось, чтобы Фаустино сейчас сидел у него на плече и успокаивал хозяина, повторяя какую-нибудь чепуху снова и снова.
Обливаясь потом, Джако дошел до конца переулка и оказался в своеобразном амфитеатре. По краям высились стены заброшенных фабрик с выбитыми стеклами, а расходившиеся веером ответвления трещины тянулись к центру и собирались там вместе, образуя широкую щель, ведущую в сторону улицы Альчиде Де Гаспери, к церкви Святого Духа. Подойдя ближе, Джако вспомнил ее историю.
Церковь возвели в начале семидесятых, в разгар экономического бума. Она представляла собой уродливую бетонную коробку с некрасивой лестницей и огромным железным крестом на фасаде, по обе стороны которого были проделаны два стрельчатых окна с желтыми стеклами. Постепенно район приходил в запустение, и религия перестала утешать людей – на воскресные мессы приходило все меньше верующих. А в середине девяностых церкви был нанесен сокрушительный удар. Всему виной – скандал с доном Валерио, когда священник вместо проповедей начал нести какую-то чепуху. Говорил об упадке мира и Веры, упоминал неких божеств, которые древнее, чем Бог Ветхого Завета. Казалось, он отверг свою веру и принял новую. И сам изменился, даже выглядеть стал иначе. Лицо некогда круглолицего, румяного и веселого дона Валерио превратилось в сморщенную грушу, волосы поседели, а глаза казались совершенно безумными.
Летом девяносто шестого (Джако считал тот год самым настоящим началом конца Розеллы) Валентино Арнальди, шестилетний мальчик с Виа дей Рочи, среди бела дня пропал с детской площадки, где была куча людей. А на следующий день дон Валерио не пришел на утреннюю мессу.
Мальчишку нашли довольно быстро – оказалось, его заперли в подземной часовне церкви Святого Духа, и он лежал там в уголке, совершенно голый, но целый и невредимый – по крайней мере, физически.
Вот только он больше не говорил, и взгляд его остекленевших глаз терялся в пустоте. Поговаривали о педофилии и сатанинских обрядах, хотя медицинские осмотры исключили сексуальное насилие. Но что-то в голове маленького Валентино сломалось – так, что починить это не было никакой возможности. Пока врачи пытались вытащить чертика из его черепной коробки, он без конца твердил два слова: «Боже. Старик. Божеее. Старииик».
Дона Валерио так и не нашли. То ли он сбежал в Таиланд, то ли покончил с собой, то ли его спрятала Церковь, пытаясь избежать скандала. Как бы то ни было, больше священников сюда не присылали, учитывая, что район постепенно пустел. Немногочисленным оставшимся прихожанам пришлось посещать мессу в храме соседнего прихода. Церковь стали считать оскверненной, несколько лет городская администрация использовала ее как склад, а в начале двухтысячных сооружение и вовсе забросили.
Поэтому возвышавшееся перед Джако здание было бесхозным. Ему вспомнилась чепуха, которую несла Грация де Микелис
в докельтские времена тут стоял небольшой храм, воздвигнутый в честь богов, думающих думы под землей, 
и он, сам не зная почему, вздрогнул. Трещина бежала прямо к церкви и забиралась по ее ветхим ступеням. Просачиваясь сквозь тучи, лучи солнца обливали все вокруг странным соломенным светом. Неожиданно для себя Джако оказался у входа. Так бывает во сне, когда не замечаешь, как переносишься из одного места в другое.
Трещина ныряла под массивную двустворчатую дверь. Ручки были связаны тяжелой цепью, на которой висел замок, – видимо, чтобы внутрь не забрались наркоманы или бомжи. На окне распылителем кто-то написал:

БОГ УМЕР, ДА ЗДРАВСТВУЕТ БОГ 

– И как мне попасть внутрь? – прошептал Джако себе под нос. В ответ он услышал, как за спиной заскулила собака, словно ее пнули в бок. И краем глаза заметил приближающийся силуэт. Старик резко обернулся.
Это была Барби,
… я все еще слышу, как она лает под землей… 
Пудель Колдуньи. Джако узнал собаку только по красно-синему бантику, который хозяйка каждое утро завязывала ей на макушке.
Белоснежная шерсть почти везде выпала. Тут и там торчали лишь клочья. Тонкая, полупрозрачная кожа обтягивала торчащие ребра, похожие на прутья крошечной тюремной клетки. Всю морду, проходя прямо по носу, раскалывала трещина с текущей из нее густой черной сывороткой. Когда собака шла по ступенькам, ее вывернутая передняя лапа скрипела, как несмазанная дверь.
Барби будто иссушили, а потом засунули в центрифугу. Под белой пеленой, затянувшей ее глаза, которые всегда казались Джако глупыми, в водоворотах жидкой тьмы сиял упрямый безжалостный разум.
– Ба… Барби, что с тобой стало? – вырвалось у Джако, и он понял, что стоит у церкви, прислонившись спиной к дверям.
Барби завиляла хвостом, и из ее задницы потекла черная сыворотка, перемешанная с фекалиями и кровью. Чтобы сдержать рвоту, Боджетти приложил ко рту носовой платок. Собака залаяла – казалось, ее легкие заполнены водой. Нюхая воздух раздвоенной мордой, Барби добежала до половины лестницы, а потом бросилась вниз, подняв грязный хвост трубой.
Она хочет, чтобы я шел следом. 
Ни минуты не сомневаясь, Джако поспешил за обезумевшим пуделем, обогнул церковь Святого Духа и остановился перед маленькой задней дверью. Барби снова пролаяла, на этот раз жалобно, почти по-человечески, встала на задние лапы, а передними толкнула дверь.
Та немного приоткрылась. Джако увидел щелку темноты.
Трясясь от страха, он зашел внутрь. И оказался в маленькой ризнице, украшенной иконой, на которой Святой Дух был изображен в виде белого пара и тряпок. Джако последовал за собакой к алтарю. За его спиной возвышался Иисус Христос пыли, паутины и отсутствия .
Чем занимаются заброшенные здания в долгие годы одиночества? –  вдруг подумалось Джако. Что они видят, как стареют, сильно ли страдают? 
Он не мог ответить на эти вопросы, потому что они рождались не в его голове, а шли откуда-то извне. И тут Джако увидел место, где начиналась трещина, которая привела его в церковь из привычного покоя квартиры. Это была черная пропасть в самой середине центрального нефа, черный колодец диаметром метров пять, не меньше, слепой бездонный глаз в старом сердце района.
Присев на краю пропасти, Барби заскулила, а Джако подумал, что и звери могут молиться – просто по-своему.
Старик подошел к собаке, опустился на колени, сам недоумевая, что делает, и пытаясь вспомнить, как называются его таблетки от деменции. Потом посмотрел вниз. Пол провалился, но непонятно, насколько глубоко. Как минимум, до подземной часовни, которая, если он не ошибается, находится метрах в пяти-шести под землей. В немой темноте не было видно ни одного отблеска. Джако схватил валявшийся рядом кусок штукатурки с потолка и бросил его в пропасть. Но не услышал, как тот ударился о дно – и ударился ли, –  потому что из темноты поднялся холодный воздух, и это удовлетворенное хриплое дыхание заглушило любые звуки.
Потом Джако почувствовал, как поток воздуха стал смещаться, будто под землей, под церковью и всем районом, двигалась гигантская масса, пытаясь найти более удобное место.
– Джакооо. Добро пожаловать, –  послышался голос. – Добро пожаловать. Помоги. Голод. Есть. Мы не. Умрем. 
Голос представлял собой какофонию звуков, но совершенно заворожил Джако – разум старика отключился, и он перенесся в другие места и в другие эпохи, когда района еще не существовало, но какая-то сила  знала, что он будет существовать.
Джако увидел людей в шкурах, спасающихся от чужеродных враждебных сил; силуэты в капюшонах, бредущие на ходулях к святому месту через кишащее мотыльками илистое болото, кое-где поросшее чахлыми тополями; мужчин и женщин, которых заживо сжигали на огромных кострах, привязав к кресту; видел, как мир обретал черты современности, как кирпич с бетоном отвоевывали свое место; бросился вниз вместе с рабочим, совершившим самоубийство во время постройки церкви; преклонил колени с взволнованным доном Валерио в подземной часовне, целуя пол и темноту; кричал и умолял о пощаде, пока не порвались его голосовые связки, пока ему не показалось, что из горла течет кровь, умолял Розеллу спасти его от смерти, спасти от пустоты, которая давила на грудь, голову, душу, пустоты, которая будет после .
Когда он пришел в себя, уже совсем стемнело. Джако был на улице, шел по виа Алчиде Де Гаспери, как робот, под голубоватым светом луны, чьи кратеры напоминали уродливые шрамы от угрей. Сначала перед ним бежала хромоногая Барби, но он потерял ее из виду, когда вышел из старой части района и свернул в новые кварталы, на улицу Монвизо.
Невероятно хотелось спать.
Но теперь он знал, что делать. Розелла – ему было приятно думать, что этот голос принадлежит именно ей, – все объяснила.
Джако улыбнулся и, насвистывая, пошел домой – ни дать ни взять влюбленный юноша, среди ночи распевающий серенады под балконом дамы своего сердца.

* * *

Пробуждался он медленно и тягостно. Не раз, чувствуя, что сейчас проснется, пытался снова провалиться в сон. Джако не хотел вспоминать привидевшийся кошмар наяву. Когда он, наконец, открыл глаза под недовольные восклицания голодного Фаустино и гул самолета, был почти полдень. Трещина над кроватью исчезла. Сердце Джако заколотилось, потом замерло на пару секунд и застучало снова.
Таблетки. Вчера я забыл принять чертовы таблетки. 
Он уселся на кровати и стал читать названия лекарств, лежащих на тумбочке, четко выговаривая каждый слог – так старательно и сосредоточенно обычно произносят слова молитвы.
– Галантамин. Донепезил. Ривастигмин. 
Выпил по одной таблетке из каждой упаковки
Нужно не забыть, что сегодня ты их принял, принял, принял, 
пытаясь отвлекать себя чем угодно, лишь бы не вспоминать сон, отголоски которого снова начали проникать в реальность.
Трещина, долгая прогулка, после которой он очень устал, наркоманка, ее сын, старый квартал, церковь, Барби, пропасть, голос, особенно голос…
Откуда взялись все эти картины?
Что думает доктор Джильи – он ведь не пришел к ней на прием? А он точно записывался?
Пальцы на правой руке скрючило, а сама рука затряслась, как ветка, которую качает легкий бриз, и Джако схватил ее левой, чтобы остановить.
Дыши. Нужно просто дышать, тогда успокоишься.
Длинныыыыееее вдооохииииии. 
Трещины больше нет.
Это хорошо.
Или плохо?
Джако подошел к Фаустино и насыпал ему еды. Пока скворец клевал семечки, Джако стоял рядом, смотрел на него и думал, что Фаустино тоже уже старый и времени у него тоже осталось мало.
Как все это странно. У Джако болели суставы на ногах. Будто он действительно прошел несколько километров, будто кошмар ему не приснился.
Это правда?
Может, он стал лунатиком?
Джако потащился в туалет, чтобы опорожнить мочевой пузырь, но в этот момент раздался звонок домофона. Подходя к трубке, Джако заметил, что в прихожей трещины тоже больше нет, и улыбнулся. Он уже не помнил, когда в последний раз его кто-нибудь навещал – просто было некому.
– Кто там?
– Это Менса. Добрый день, Боджетти.
И зачем к нему пожаловал управляющий? Он ведь заплатил аренду неделю назад. Джако даже пожалел, что трещины в стене больше нет. Была бы, он бы показал, где раки зимуют этому скряге, этому мешку с деньгами.
– Здравствуйте, Менса, – Джако прижал трубку к уху. – Какими судьбами?
– Вы не слышали? – спросил в ответ Менса, понизив голос почти до шепота и придав ему оттенок скорби.
– Не слышал о чем?
– Грация Де Микелис, с первого этажа. Она умерла сегодня ночью. Только что отвезли в морг.
Джако несколько раз открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег. Но не смог ничего сказать.
– Постойте… я же видел ее вчера вечером! – наконец вскричал Джако, уже не уверенный, что это был не сон или какая-нибудь другая чертовщина. Паззл в его голове не складывался. Он ведь вчера говорил с ней, видел, как она взволнована. И эта книга, которую Грация держала в руках, прижимая к груди… Как она называется? И о чем Грация говорила?
…они думают думы в древних храмах под землей. Город сказал. В трещинах… 
– Что с ней случилось? – спросил Джако. И вспомнил Барби с глазами, затянутыми белой пеленой, изувеченными ногами и раздвоенным черепом. Это еще один кусочек кошмара?
– Ну, вскрытие покажет, – ответил Менса, и Джако представил, как он приближает к домофону свое лицо, похожее на морду таксы. – Сегодня утром к ней зашла племянница, Грация не открыла, и женщина сразу подумала о плохом… Ее нашли в кресле и… Боджетти, племянница в ужасе. Говорит, у ее тети лицо перекосило так, словно она истошно кричала и умерла от страха, а глаза были широко открыты и смотрели в одну точку над дверью. Племянница говорит, когда она пришла, то видела над дверью большую трещину, которая потом исчезла. – Менса вздохнул. – Бедная женщина. Что еще сказать? Она была хорошим арендатором.
– Менса, мне надо идти, – пробормотал Боджетти, чувствуя, как стены и мебель начинают кружиться вокруг него. Он не услышал, что ответил управляющий. Повесил трубку домофона и уставился в стену, разинув от ужаса рот. Руки у него затряслись.
– Проклятье…
Трещина снова появилась в его квартире, но только теперь бежала не в спальню, а останавливалась перед дверью кладовки. Она изгибалась – неестественно, жутко, словно струя застывшей крови, напоминавшей об ужасном убийстве. А на конце раздваивалась, как указательная стрелка.
Добро пожаловать. Помоги. Голод. Есть. Не. Умрем. 
Медленно-медленно Джако подошел к кладовке, открыл ее и услышал хохот Фаустино за спиной. Как две капли воды похожий на голос Колдуньи, возбужденной слишком большим количеством алкоголя и сигарет.
Оборачиваться Джако не стал. Нажал пальцем на выключатель, зажег пыльную лампочку и вгляделся между полками. Увидев коробку с пневматическим пистолетом, он вспомнил, зачем пришел, и спросил себя, выпил ли он сегодня таблетки и не снится ли ему все это.
Хотя в общем-то, какая разница?

* * *

Джако долго сидел за кухонным столом, потягивая воду с мятой. Из клетки на него внимательно смотрел Фаустино.
– Розелла, Розелла, – повторял Джако до изнеможения, но у скворца сейчас не было желания его передразнивать. Время от времени старик поглядывал на лежащий на столе пневматический пистолет, на котором играли зловещие солнечные блики, брал его в руки и взвешивал, улыбаясь заговорщической улыбкой, будто заключил с оружием тайное соглашение. В шесть часов, когда жаркий день сменился таким же жарким вечером, старик вышел на балкон. Отсюда виднелась часть крыши церкви Святого Духа, далекий треугольник цвета серой сажи, и Джако почувствовал, как задрожало внизу живота, а по квартире театральной волной побежала трещина.
Взяв корм Фаустино, Джако рассыпал его горстями на перила и плитку балкона, а потом притаился с пистолетом в руке за приоткрытой дверью. В темноте трещины что-то зашевелилось, и он улыбнулся еще шире.
Джако ждал долго, до самой темноты (время от времени прорезаемой сигнальными огнями идущих на посадку самолетов), пока голубь не прилетел на балкон, чтобы полакомиться кормом.
Сунув пистолет в щель приоткрытой двери (удивительно, руки совсем не дрожат!), Джако вспомнил, какими угрызениями совести мучился, когда несколько месяцев назад убил горлицу. Сейчас он ничего не чувствовал, разве что легкое возбуждение, охватившее все тело.
Джако отодвинул пистолет на несколько сантиметров, и трещина поползла под стул, на котором он сидел. Важно не убить голубя, а просто ранить. Он затаил дыхание. И нажал на курок, целясь в крыло. Фаустино забился в клетке, глядя, как его сородич падает на бок, безуспешно пытаясь взлететь. По плитке потекла тонкая струйка крови.
– Бинго! – обрадовался Джако. Взял большой пакет-майку и вышел на балкон. Поймать птицу оказалось труднее, чем попасть в нее из пистолета. Голубь был в шоке – открывал клюв, закатывал маленькие глазки и как мог уворачивался от Джако, опираясь на лапы и здоровое крыло. Старик наклонился, но спину тут же прострелила боль. Наконец он сумел поймать птицу и, держа ее в руках, почувствовал биение маленького испуганного сердца. Жизнь.
Завязав голубя в пакете, Джако вернулся в квартиру.
Трещина снова поползла в прихожую, ко входной двери.
Джако Боджетти вышел из квартиры и последовал за ней . В пакете отчаянно бился голубь, пытаясь освободиться.
Дойдя до первого этажа, старик остановился перед дверью Грации Де Микелис и представил, как она сидит в кресле в своем нелепом халате, сжимая книгу в руке,
«Наука о мертвых средах», Энрико Бедолиса, вот как она называлась, 
а на мертвом лице застыл абсолютный, разрушительный ужас. Джако приложил ухо к двери, но не услышал ничего, кроме биения собственного сердца и отчаянного писка голубя в пакете.
Он вышел из дома и позволил трещине вести себя по району.
Только оказавшись перед обветшалым фасадом церкви Святого Духа, Джако заметил, что насвистывает. Каким путем он сюда добрался? Старик не помнил. Как не помнил и того, когда нужно принимать лекарства. Вечером или завтра утром?
На улице совсем стемнело. Мозг отказывался соображать, а возбуждение последних часов переросло в глухой страх, от которого дрожали колени. Он двигался неуверенно, словно трещина – это научно-фантастическая беговая дорожка, созданная для того, чтобы превращать людей в воздушные шарики. Но добравшись до лестницы, Джако сумел совладать с дрожью в ногах.
Где-то глубоко под землей завыла Барби. В ее голосе слышались надежда и страдание. Джако побежал к задней двери, зашел в ризницу, сжимая в руках пакет с голубем, и приблизился к краю пропасти. Видимо, ему снова удалось очутиться в странном волшебном мире, где он – всего лишь марионетка, управляемая силами, которые невозможно себе представить и которым бессмысленно сопротивляться.
Старик медленно опустился на колени. Суставы захрустели и заныли.
– Джакооо. Спасибооо. Голооод. 
В глубине пропасти снова послышалось дыхание и раздался плеск, снова под церковью, в самом ее чреве, что-то начало перемещаться. Но там не было ничего, кроме бесчувственной тьмы, лишенной надежды. Там больше не было Бога, в которого Джако верил и которому молился до того дня, когда умерла жена.
Голубь перестал биться. Казалось, он успокоился, затих и, когда старик трясущимися руками вытащил его из пакета, тупо смотрел на него, ожидая своей участи.
В пропасти что-то завибрировало, и плеск усилился. Будто у ненасытного обжоры текли слюнки при виде вкусного блюда, будто кто-то причмокивал в предвкушении ужина – первого за многие дни. Джако прищурился, но не увидел, а нутром почувствовал , как огромная, измученная, голодная и забытая сила пытается подняться из мрака, царившего в центре нефа. И он, Джако, нужен ей, чтобы освободиться от долгой спячки, вернуть свою мощь и засиять, как прежде.
Старик не раздумывая схватил голубя и швырнул его вниз что было сил. Птица отчаянно попыталась взлететь, яростно хлопая здоровым крылом, и, двигаясь зигзагами, смогла немного подняться вверх. Но из темных глубин вдруг взметнулась вверх тонкая черная струйка дыма и опутала голубя своими завитками. Плоть птицы зашипела, будто облитая кислотой, перья обуглились и задымились, спекаясь в комочки. Наконец голубь исчез во мраке.
Птица не издала ни звука, в отличие от того, чьей добычей стала.
Сначала послышалось чавканье. Будто беззубый старик хлебал бульон. А потом – и этот звук был настолько нелепым, что Джако рассмеялся, – раздалось довольное урчание и отрыжка материи , которая поднялась из глубин и принесла с собой запах гнили, земли и бетона, запах, заставивший Джако отшатнуться.
Потом старик поклонился пропасти. Его губы зашевелились и зашептали непонятные слова и слоги на каком-то другом, нечеловеческом языке. Джако почувствовал вибрацию голосовых связок на тональностях, которых никогда в жизни не слышал; в горле защекотало.
Молитва.
Призыв.
Благодарность.
Наконец из темноты появился силуэт. Лицо, состоящее из множества лиц, как картинка сломавшегося телевизора, где изображения накладываются друг на друга. Его окружал зеленый туман,
Лицо дона Валерио, восторженное, обезображенное  отпечатком новой, нечестивой веры.
Лицо его жены Пьеры
пасту с тунцом не надо посыпать пармезаном, помоги мне, Джако, я не хочу оставаться тут, в темноте, 
язык свисает изо рта, глаза выпучены.
Обезображенное ужасом лицо Грации Де Микелис, которая умерла, задохнувшись от собственного крика, когда листала старую книгу.
Валентино Арнальди, сошедший с ума ребенок, со слезами, горохом катившимися из глаз.
Маленькая девочка, бродившая в войну среди обломков, с изуродованными гранатой руками и куклой, зажатой в сломанных зубах.
И многие другие лица из далекого прошлого, обезображенные, злые, выражающие отчаяние и любовь.
За каждым лицом – густая, пустая тьма, страх смерти и желание выжить, присущие человеку во все времена.
Джако Боджетти, разрываясь между паникой и религиозным благоговением, спросил себя – что же за сущность обитает в этой пропасти? Это Бог-пленник времени и самого себя, который многие века спал во чреве района, а теперь просыпается и ест – благодаря его, Джако, помощи? Или это душа района, которая не хочет умирать? Дитя греховной связи современности и древности, молодости и старости, урбанизации и пережитков прошлого, которым поклонялись в темные времена Истории?
А может, это деменция расставляет ловушки, подменяя реальность, или что еще хуже – Джако уже умер и попал в свой личный ад, в безумии которого невозможно отличить один сон от другого, призраки прошлого от монстров старости?
Еще. Я помогу. Тебе. 
На этот раз голос прозвучал у него в голове. Светящиеся черноватые силуэты и зеленые пары исчезли. Джако почувствовал страх и стыд. Страх, потому что все происходящее казалось ему совершенно безумным. Стыд, потому что он повиновался таинственной силе и загадочным мыслям, которые одновременно пугали и завораживали его.
Как только Джако вышел из церкви, шаркая ногами, в него когтями вцепилась июньская ночь. В церкви время текло иначе. И в его голове  тоже. Идя домой, он снова вспоминал войну, бомбоубежище, людей, сбившихся в кучу и надеявшихся, что смерть обойдет их стороной.
Джако вернулся домой в волнении и замешательстве. Зайдя в подъезд, увидел, что дверь в квартиру Грации Де Микелис приоткрыта. Внутри царил полумрак, свет уличного фонаря просачивался через щель между ставнями. Джако заглянул в комнату и среди разбросанных вещей в кресле, где оборвалась жизнь Колдуньи, увидел книгу Энрико Бедолиса «Наука о мертвых средах», серебряные буквы на обложке которой светились, как неон на вывеске магазина.
Он подозрительно огляделся.
– Здесь… здесь есть кто-нибудь? – вопрос растаял в сумраке квартиры.
Ему никто не ответил.
Не раздумывая, Джако проскользнул внутрь, схватил книгу и вышел. Обычный с виду томик оказался довольно увесистым, и старику потребовалось сделать усилие, чтобы поднять его из кресла.
Он вернулся в квартиру на лифте, запер книгу в ящике шкафа в прихожей и постарался не смотреть на трещину, хотя знал, что она там. Он чувствовал ее присутствие, ее радость и удовлетворение.
Потом сходил в туалет.
Поприветствовал Фаустино, который в ответ выкрикнул его имя раз пять. И собрался ложиться спать.
На всякий случай выпил еще по одной таблетке. Утром он про них забыл, поэтому принял вечером, какая разница? Лучше бы, конечно, завтра позвонить доктору Джильи. Зайдя в спальню, Джако не смог удержаться, чтобы не посмотреть на щель. Она снова бежала над кроватью. Но было и кое-что еще. Из ее конца, расположенного чуть ниже изображения Иисуса, сочилась темная, вязкая жидкость. Черт подери. Похоже на деготь, который иногда вытекает из печных труб, или на гнилое мясо, когда оно чернеет и в нем заводятся червяки и мушки.
Из трещины торчали перья.
Переваренные, перекрученные, пережеванные, но, без сомнений, перья – голубиные.
Ееешь. 
В трещине кто-то шевелился, выталкивая эту тошнотворную слизь наружу. По поверхности бегали маленькие пузырьки, будто в жижу дули через соломинку.
– Чего ты хочешь? – воскликнул Джако. Он устал. Ему ужасно хотелось спать. Уснуть и проснуться в нормальном мире. – Чего, черт подери, ты хочешь, проклятая?! – Джако заплакал. Его охватило невыносимое желание выйти на балкон и прыгнуть вниз. Но мысль о том, что там, в темном мраке трещин, кто-то, возможно, ждет именно этого, останавливала старика.
– Ееешь. Помоги. Себеее, –  раздался из трещины протяжный голос.
Старик подошел к кровати и внимательно посмотрел на вытекающую жидкость. Вблизи она издавала еще один едва уловимый запах, который сложно описать, – запах сладостей, меда и чего-то вкусного, материнской груди и секса с Пьерой, запах, разносившийся по улицам района, когда Джако был молодым, а жизнь текла своим чередом, открывая перед ним тысячи путей и возможностей.
Ееешь. 
Джако забрался на кровать и ухватился за изголовье. Ему пришлось собрать все оставшиеся силы, чтобы вскарабкаться на матрас и прислониться к стене. Дряхлые ноги дрожали. Наконец, влекомый запахом и воспоминаниями, Джако прильнул ртом к трещине и начал сосать. Как грудной младенец. Вязкая жидкость потекла в горло, и он подумал – если Бог существует и Манна в пустыне действительно была, вкус у нее именно такой.
Липкий сосок трещины прижимался к губам и успокаивал Джако. Правда, пару раз его чуть не вырвало, когда перья или какие-то жесткие кусочки, наверное, осколки костей, попадали в рот.
Наевшись до отвала, Джако рухнул на кровать.
– Еще. Голооод. Завтра, завтра, завтра , – затараторила трещина, и под ее убаюкивающий голос старик забылся сном без сновидений, глубоким и спокойным, каким не спал никогда в жизни.

* * *

Рассвет погладил вздрогнувшие в ответ веки Джако с тонкими ресницами. Проснувшись в своей спальне, обставленной мебелью семидесятых, Джако приподнялся на матрасе. Удивительно, как легко ему удалось выпрямить спину – она вдруг стала такой гибкой, не ныла и не хрустела! К тому же в трусы уперся член, демонстрируя впечатляющую эрекцию. Он невольно вспомнил наркоманку, которая за гроши предлагала ему отсосать, но тут же постарался выбросить из головы мысль об этой несчастной опустившейся женщине.
Сунув в рот таблетки от деменции, Джако запил их стаканом воды. Трещина по-прежнему прореза́ла стену, но теперь она словно бы стала у́же и напоминала прилипший к стене волос. Следы кашицы по краям исчезли. Джако почувствовал, что во вставной челюсти, которую он не снял на ночь, что-то застряло. Он нащупал это кончиком языка. Джако вынул и внимательно осмотрел протез: между коренными зубами торчал заостренный крючочек. Доставать его пришлось ногтем. Старик долго разглядывал странный предмет, силясь понять, что же такое он держит в руках.
Ну, конечно, это клюв голубя, чистый и блестящий, как диковинное украшение. Джако положил находку на тумбочку, решив больше не спрашивать себя, сон это или старческое слабоумие. Черт подери, он так хорошо себя чувствует, и голова соображает отлично, значит, все нормально, хотя происходящее вокруг только слабоумный мог бы назвать нормальным.
Но он и есть слабоумный .
Счастливый слабоумный.
Перед глазами вдруг замелькали картинки из далекого прошлого, как он и Пьера занимались любовью в деревне, на сеновале, и член в трусах одобрительно зашевелился.
– Боже мой! – воскликнул Джако, сладко подтягиваясь. Давненько он не чувствовал себя таким бодрячком и молодцом. Напевая (Фаустино вторил ему), Джако сварил кофе. Скворец тоже выглядел бойким и веселым.
Пружинистой походкой Джако пошел в ванную, умылся с мылом. И вздрогнул от неожиданности, когда вытер лицо полотенцем и посмотрелся в зеркало.
– О, мой бог…
Джако не верил своим глазам. Или это ему просто кажется, или сон так благотворно на него подействовал… Морщины вокруг глаз почти разгладились, дряблая кожа на шее стала подтянутой, а выцветшие глаза – яркими и сияющими, словно от счастья . Даже пигментные пятна, типичные для стариков, на подбородке побледнели, превратившись в легкую тень.
Вдруг из спальни донесся голос, заставивший Джако вздрогнуть.
– Ты помог мне. Я помогла тебе. Есть. Еще. 
Полюбовавшись своим отражением, Джако улыбнулся. Он понятия не имел, что происходит, но все это ему нравилось.
Безумно нравилось.
Утро пролетело быстро. Ощущая необычайную легкость, Джако прибрался в квартире, прочитал пару страниц Буццати, а потом долго стоял на балконе, преданно глядя на крышу церкви Святого Духа. Он не сомневался, что чувствует себя хорошо благодаря энергии старого района. Даже пробормотал нечто вроде молитвы из слов, нашептанных призраками минувшей ночи.
На обед старик приготовил себе два кусочка курицы, но съесть их не смог. Во рту так и остался сладковатый привкус вязкой жидкости, которым накануне вечером его накормила трещина. И этот привкус перебивал вкус курицы.
Несколько раз Джако заходил в ванную, чтобы посмотреть в зеркало и увидеть, как он помолодел. Потом забрался под горячий душ, вдруг обнаружив, что руки и ноги окрепли, а тело стало подтянутым.
Он глупо засмеялся и долго не мог успокоиться, в конце концов почувствовав себя полным дураком. Нет, негоже так вести себя в моем-то возрасте, опомнился Джако.
Часа в два, когда он голый лежал на кровати, глядя в потолок и вспоминая молодость, зазвонил телефон. Джако снял трубку. На другом конце провода послышался взволнованный голос. Звонила доктор Джильи.
– Синьор Боджетти, добрый день. Я хотела узнать, все ли с вами в порядке. Вы не пришли на прием…
Джако смущенно засмеялся, пытаясь найти убедительное оправдание.
– Да, простите меня, я… я заснул. И проспал прием, даже предупредить не успел.
– Но у вас все хорошо? Вы пьете таблетки? Как вы себя чувствуете?
– Хорошо. Даже очень хорошо. Таблетки пью, конечно, – подтвердил Джако, думая о жидкости из трещины на стене.
– Замечательно. Но я бы хотела зайти осмотреть вас. Вы давно не были в поликлинике, – продолжала Джильи. – Нужно записаться на кое-какие анализы, о которых мы говорили, помните?
– Да, да, – коротко ответил старик, уставившись на шкаф, куда вчера вечером он убрал книгу, украденную из квартиры Колдуньи. Он перестал слушать доктора Джильи и соглашался со всем, что она говорила.
Когда телефонный разговор закончился, Джако взял «Науку о мертвых средах». Устроился под навесом на балконе, поставил рядом клетку с Фаустино, налил себе стакан воды с мятой – но выпить не смог, по той же самой причине, по которой не смог съесть курицу.
Книга включала в себя некое подобие справочника и короткие рассказы, производившие впечатление какого-то мрачного бреда. Порой Джако казалось, что ему удается уловить их смысл, но он тут же ускользал вновь, превращаясь в поток сумасшествия. Однако язык был мудреным и приятным, и Джако не мог оторваться от чтения. Отвлекся лишь раз, когда самолет пролетел над крышами особенно низко, растревожив послеобеденную тишину.
Джако читал о районах, которым удалось создать собственную идентичность, впитывая воспоминания и смерти своих жителей. О том, как районы пытаются украсть энергию живых существ, чтобы не стареть и не умирать.
Окончательно Джако поставил в тупик рассказ под названием «Песнь асфальта и бетона», где старый швейцар в колодце своего погреба обнаружил существо, питающееся вечным стремлением человека противостоять смерти. Чудовище росло и росло, и в конце концов поглотило весь город, погрузившийся в вечный водоворот тьмы.
Читая следующие абзацы, Джако почувствовал дрожь. Дальше Энрико Бедолис описывал Розеллу и церковь Святого Духа, называя их местами огромного скопления энергии, потому что много веков подряд здесь поклонялись всякой дьявольщине и приносили людей в жертву.
Оранжевое солнце начало садиться, когда трещина подала голос из прихожей:
– Голо-о-од. 
Закрыв книгу в том месте, где автор воспевал «способность бетона помнить и древность канализации», Джако посмотрел на крышу церкви Святого Духа, рассыпал корм на балконе, взял пистолет и притаился за приоткрытой дверью – уверенно и спокойно, как человек, который прекрасно знает свое место в мире.

* * *

Вечер за вечером он оттачивал технику, потому что именно в это время нужно было выполнять поставленную задачу и кормить бездну. Всю неделю старик упражнялся с пистолетом, стараясь не убивать птиц, но это не всегда удавалось, и тогда ему начинало казаться, что другие пернатые не хотят прилетать на балкон, чувствуя, какая участь их ожидает.
Проявив изобретательность, Джако смастерил ловушки из обувных коробок, веревок и веточек. Теперь в его распоряжении всегда были живые птицы, которых он относил в церковь Святого Духа и бросал в пропасть, оглашая ризницу ликующим возгласом. Потом Джако впадал в некое подобие транса, распевал псалмы и благодарственные молитвы обитателю бездны. Он не знал, откуда в его голове берутся эти строки, но что-то внутри него понимало  – это осадок памяти района, застывшие на долгие десятилетия воспоминания, которые просочились в настоящее через складку времени и пространства. Воспоминания, хранителем которых Розелла и трещина сделали его.
Джако кормил пропасть не только птицами, но и мышами, ящерицами, а один раз принес даже котенка, которого нашел на улице Альчиде Де Гаспери.
Возвращаясь домой после ночных вылазок, он с нетерпением ждал темного нектара, струящегося из трещины над кроватью.
Еееешь. 
Попробовав его один раз, Джако больше не мог есть ничего другого. Его организм отказывался от любой пищи, кроме той, что предлагала трещина. Он перестал пить таблетки и забыл о приеме у доктора Джильи. Деменция стала казаться ему не такой уж важной проблемой. А если мысль о ней случайно приходила ему в голову, то тут же терялась в запутанном лабиринте трещин, напоминающих Джако серые складки больного мозга.
Каждое утро, высосав накануне из трещины черную жидкость, старик смотрел на себя в зеркало в ванной и замечал, что его улыбка становится все шире и шире, а глаза светятся все ярче – какой-то нездоровой, жестокой радостью. Старческие морщины разглаживались после каждого приема пищи , суставы меньше скрипели и легче сгибались и разгибались, а мышцы окрепли и сделались упругими.
Через десять дней ночью в церкви он снова увидел Барби и поиграл с ней, как со старым другом, а придя домой, заметил в облаке седых волос прядь естественного цвета. На тринадцатый, к собственному изумлению и даже отвращению, Джако обнаружил, что у него растут новые зубы, белоснежные, идеальной формы. Он выбросил вставную челюсть. Через две недели после того, как Джако стал получать угощения  от трещины, он помолодел лет на десять. Его сердце колотилось от радости и страха. Джако понимал, что остановиться уже не сможет.
Днем он присматривал за Фаустино, читал книгу Энрико Бедолиса и ждал, когда наступит время вечерних подношений .
«Наука о мертвых средах» не переставала его изумлять. Сколько бы Джако ни вдумывался в прочитанное, он никогда не мог быть уверен, что полностью понял рассказ или главу. Более того, он выяснил, что книга меняется в зависимости от его настроения и времени суток. Неизменными оставались только идеи о старости и упадке районов и человеческих цивилизаций, да еще тревожные замечания о том, что в Розелле под землей находятся останки небольшого древнего храма, разрушенного задолго до появления города. Кем был автор этой книги? На первый взгляд, его сочинения вполне могли сойти за бред сумасшедшего, но среди символов и формул порой на глаза попадались фразы и утверждения, которые казались неоспоримыми истинами, аксиомами другого – но живого, по-своему реального, – мира.
Если не считать ночных вылазок в церковь, Джако редко выходил из дома, а когда все же появлялся на улице, то слышал от немногочисленных жителей района, еще не разъехавшихся на лето, что голуби, которые расплодились в заброшенной церкви, мутировали, превратившись в отвратительные существа без перьев, с толстыми когтистыми лапами и ненормальным количеством глаз и клювов. Они летали теперь по округе, припадая на одно крыло и издавая странные завывания, больше напоминавшие плач младенца. Поговаривали и о том, что рядом со старой церковью слышится странное пение, какой-то неестественный гомон, словно внутри кто-то запер тысячи птиц. Некоторые видели болтавшийся на антенне разноцветный тюрбан Колдуньи Де Микелис и посчитали его предвестником смерти. Другие заявляли, что на виа дей Рочи на ребенка напал изуродованный пудель и сильно его искусал. Кто-то заметил разгуливавшего по району уже совсем взрослого и растолстевшего беднягу Валентино Арнальди, который, напялив на голову грязную шапку, глазел по сторонам и пронзительным голосом взывал: «Дон Валерио. Дон Вале-рио-о-о… Бог. Старииик…»
Так прошло три недели, но ставший привычным распорядок жизни Джако вдруг был нарушен. В тот вечер он, пустившись в путь, по которому его вел кровавый месяц, принес в церковь двух голубей, и пропасть вроде бы осталась довольна, пару раз отрыгнула и наполнила воздух зловонием. Но когда Джако вернулся в квартиру, никакой жидкости у трещины он не нашел. В абсолютной тишине на него пристально смотрел Фаустино. Старик вдруг понял, что невыносимо хочет есть. Набить себе живот и стать моложе .
Несколько часов он просидел на кровати, ожидая, когда трещина оживет и заговорит с ним, но тщетно. Заснул Джако на рассвете, проснулся к обеду и поплелся на кухню, чувствуя, как живот свело от голода. Поел печенья, но его тут же вырвало в раковину. Совсем обессилев, он рухнул на колени возле холодильника.
Доползти до ванной оказалось непросто. В конце концов это ему удалось, но когда Джако глянул на себя в зеркало, то очень удивился. Он опять постарел – хватило одной ночи без еды, чтобы морщины у глаз стали глубже, а кожа в подмышках обвисла, как тряпка. Из зеркала на него снова смотрел прежний дряхлый Джако Боджетти – мешок старого мяса и костей, не более. А на что он рассчитывал – выскочить из грязи в князи? Неужели вместо надежд на возвращение молодости его ждет неумолимое приближение конца?
В отчаянии Джако вернулся в комнату и увидел, что края трещины над кроватью разошлись. Внутри шевелились черные щупальца и пиявки другого измерения, скручиваясь в клубок злых намерений и заманчивых обещаний.
– Голооод. Ееесть. Людиии. Голооод. Помогиии. Освободиии. 
Птиц и грызунов уже недостаточно – трещине нужны люди. Понять такое Джако мог, но принять – нет. Все что угодно, только не это. Лучше он умрет, провалится в бездну, которая обманула его, пообещав, что смерть можно отдалить или даже избежать ее. Но просьбу не станет выполнять.
Людиии. 
– Нет нет нет нет, не могу, – простонал Джако.
Тогда трещина расхохоталась . Она хохотала, хохотала и хохотала, словно весь город, весь мир, вся вселенная смеялись над ним, как над идиотом. В этом смехе слышались вопли пациентов сумасшедшего дома, беснующихся ночью в грозу, ухмылки избалованных детей, которые издеваются над одноклассником-инвалидом, дьявольский хохот инквизитора, наслаждающегося агонией жертвы. Джако зажал уши ладонями.
Он взывал к Пьере, к Богу, умолял сделать так, чтобы смех остановился, но ни покойные души, ни божества не вняли его мольбам.
Его богом теперь была трещина – или то, что она воплощала собой. Когда выбираешь своего бога, поклоняешься ему, следуешь за ним, веришь в него, нет ничего сложнее, чем отвергнуть его волю и его самого.
Наконец смех сменился оглушительным криком:
– ЕЕЕЕЕЕЕСТЬ! 
Рыдая, Джако покорился:
– Хорошохорошохорошопрошутебяпрошутебяпрошутебя! 
и как постепенно приглушаемый звук радио, голос затихал, пока не замолчал совсем. Дрожащий Джако, все еще сидя на полу у кровати и прижимая руки к ушам, смотрел, как трещина лениво ползет по коридору, а потом ныряет под входную дверь.
Идиии за мной. Людиии. Голооод. 
С содроганием старик ждал вечера – казалось, время остановилось, – сидя на балконе в компании скворца. Когда над головой с грохотом проносился самолет, он позволял себе издать вопль гнева и отчаяния, надеясь, что из-за рева двигателей соседи его не услышат.
Наконец небесная высь подернулась пеленой голубой тьмы, которая медленно-медленно начала опускаться на землю. Церковь Святого Духа, в самом сердце старого района, словно проглатывала свет, впитывая драгоценный, мягкий оттенок.
Джако отправился на кухню, достал из ящика хлебный нож и вышел из квартиры, низко опустив голову и согнувшись чуть ли не вдвое под грузом девяноста прожитых лет.

* * *

И вот он снова идет за  трещиной. По безлюдным улицам. Освещенным лишь бледными грустными звездами, плавающими в чернильнице неба как осколки серебра.
Пока Джако тащился за трещиной со всеми ее изгибами, он чувствовал, как ручка длинного ножа, заложенного сзади за пояс, бьет по спине. Вот бы сейчас вернуться домой! Но это невозможно. Он должен сделать все, чтобы снова почувствовать себя молодым, бодрым, полным сил, как еще несколько дней назад. Теперь у него не осталось выбора.
Он шел вперед.
В этот раз трещина вела его не обычной дорогой, а более длинной и запутанной. Он брел под уличными фонарями цвета мочи, спускался по лестницам к грязным сточным канавам, берега которых кишели мерзкими крысами, таращившими на него рубиново-красные глаза. Шел вслед за трещиной через подвалы, напоминающие подземные ходы, плутал по заброшенным фабрикам и магазинам, закрывшимся сто лет назад. Он даже пролез в подземный отстойник и чуть не сломал себе шею, пока пробирался по этой черной, зловонной кишке, а трещина брезжила на дне грязновато-зеленым светом; потом вышел на маленькую тихую площадь, которую видел впервые, – мрачные заросли сорняков, сломанные хулиганами скамейки и мусор.
Здесь трещина делала изгиб, направляясь к грязной скамье из бетона, бежала по задней части ее спинки и становилась намного шире – как артерия, подпитывающая зараженный орган.
На скамье спиной к Джако кто-то сидел. Мотая головой взад-вперед и на что-то опираясь руками с почти прозрачной кожей, – может, на перила? Чернота в трещине одобрительно задрожала, дав понять Джако, что тот уже у цели.
Слева, в конце длинной узкой улочки, о существовании которой он то ли не знал, то ли забыл, виднелась серая лестница церкви Святого Духа. Джако вдруг обволокла, как саваном, мысль о том, что геометрия Розеллы меняется – без всякой логики и предупреждения, словно мутагенный вирус пытается нарушить порядок в организме, в котором поселился.
Джако нерешительно подошел к сидящему, стараясь не шуметь. В паре метров от скамейки он понял, что руки человека опираются не на перила, а на ручки коляски.
Это была наркоманка, с которой они виделись несколько дней назад.
Сколько именно? – спросил себя Джако, но так и не смог вспомнить.
Он обошел скамейку и встал перед ней. Ребенок спал, закинув одну ручку на лоб; на верхней губе у малыша блестела сопля. Джако задержал на нем взгляд на одно мгновение, всего на одно мгновение.
Девушка была под наркотой. Она только что вытащила иголку из вены, но жгут все еще перетягивал сизую тощую руку, похожую на странный мясной отросток. Девушка старалась держать голову прямо и не закрывать глаза, пока героин забирался в кровь и мозг, перенося ее в искусственный рай.
– Привет! – сказал ей Джако, и наркоманка вздрогнула так, что чуть не завалилась набок. Огромным усилием воли приоткрыла лиловые веки и бросила на него взгляд.
– Эй, старик, это снова ты? – ответила девушка, стараясь вытереть стекавшую слюну. – Как дела?
Джако сглотнул, выругался про себя и взмолился, чтобы все происходящее оказалось сном.
Ничего подобного.
Трещина на спинке скамейки возбужденно захрустела, но наркоманка то ли не слышала этого, то ли не подала вида.
– Х-хорошо, – запнулся Джако. А потом торопливо спросил, словно произнося немыслимое богохульство. – Ты тут предлагала кое-что на днях. Это еще в силе? У меня деньжата есть.
Несколько секунд наркоманка пыталась вспомнить, что предлагала этому старику, но потом ее губы искривила скользкая, мрачная улыбка. Девушка наклонилась вперед.
– Конечно, старик. Конечно. Расстегни ширинку…
– Н-нет, не здесь, – отмахнулся Джако. – Вдруг кто-нибудь увидит. Я знаю одно место, тут рядом. Иди за мной.
– Старик, я не знаю, смогу ли встать. Я… я плохо себя чувствую.
Боджетти подхватил наркоманку за подмышки, помогая подняться. И, толкая коляску, повел к фонтанчику неподалеку. Заставил ее выпить холодной воды и полил ей на голову. Казалось, девушка немного пришла в себя, правда, взгляд продолжал блуждать где-то в другом месте. Ребенок по-прежнему спал. Его тонкая, бледная кожа обтягивала тело, казавшееся худым и болезненным, и если бы не грудная клетка, поднимавшаяся при каждом вдохе, можно было бы решить, что он умер.
– Пойдем, – сказал Джако, протягивая женщине сто евро. Разглядывая купюру, наркоманка прищурилась так, будто никогда в жизни не видела столько денег.
– Да за это я тебя воскрешу, старик! – процедила она сквозь гнилые зубы, засовывая деньги в карман.
Странная троица отправилась в путь. Возглавлял процессию старик – он шел за трещиной, которая теперь спрыгнула с бетонной скамьи и побежала в темную незнакомую аллею, ведущую к церкви Святого Духа.
Обдирая колени, наркоманка дважды падала на землю и начинала проклинать свою жизнь. Джако помогал ей встать и стянул жгут с ее руки.
Рядом с церковной лестницей на звезды лаяла какая-то собака – может, Барби или то, что когда-то было Барби. Наконец, – казалось, прошла целая вечность – они вышли на площадь. Сверху на них смотрело лицо неба, усыпанное веснушками и разрезанное надвое пушистым следом Боинга.
– Мы пришли? – спросила наркоманка, наклоняясь над коляской и вытирая салфеткой соплю с губ сына. Она погладила его по щеке и вздохнула. А ведь это жалкое подобие женщины, стоящей перед ним, все еще сохраняет каплю человечности, подумал Боджетти. Его охватили сомнения. Джако хотел было сказать ей, чтобы брала ребенка и шла домой, да и сам почти собрался вернуться к себе в квартиру, но они уже подошли к боковой двери ризницы. Из трещины на него смотрели две яркие точки – глаза Пьеры, да, именно они.
Не делай этого. Помоги нам. 
Джако осторожно подхватил наркоманку за локоть и показал в темноту за приоткрытой дверью.
– Да, пришли. Сюда.
– Только минет, – прошептала женщина. – Я больше ничего не делаю, когда… он рядом, – кивнула она на мальчишку, который начал храпеть.
– Конечно, конечно.
Джако завел наркоманку, вроде бы вернувшуюся в реальность, в ризницу. Со сводов и колонн серыми косами свисали гирлянды паутины. Сквозь желтые стекла окон внутрь просачивался свет звезд и темно-синее свечение ночи.
Помоги. Голооод. И я. Помогу. Тебе. Молодой. Живой. Всегдаааа , – услышал Джако голос в своей голове, шагая вперед, за трещиной по пятам, между скамейками и валявшимися на полу канделябрами. Пару раз женщина, плетущаяся следом, как тень, спрашивала, куда они идут, но старик молчал, пока не привел ее к центральному нефу, к краю пропасти, из которой вырывалось горячее влажное дыхание. Нож по-прежнему у него за поясом брюк?
Да.
– Ч-что это за место, черт подери? Что за дырка в полу? Зачем ты меня сюда притащил? – накинулась на него наркоманка. Через плечо Джако она разглядывала колодец тьмы – сердце и душу старого района. Тем временем малыш проснулся, закричал, стал дергать ножками, скрести пальцами щеки и неистово закатывать глаза, как будто ему приснился кошмар. За происходящим с отрешенным видом наблюдало распятие, которое выглядывало из-за мрачного пыльного алтаря.
– Это заброшенная церковь. Я кое-что хочу показать тебе, подойди поближе. Это просто… интересное место, – соврал Джако. – Не бойся.
– Что это за дыра? Мне… мне не нравится здесь… Я ухожу.
Наркоманка сделала несколько шагов назад, подошла к коляске. Потом остановилась и стала покачиваться на месте, все еще находясь под действием наркотиков. Из пропасти поднимались ниточки тьмы, похожие на дым только что погасших свечей. Глаза женщины заблестели, наполнились ужасом. А потом остекленели от тошнотворного животного страха, когда из недр церкви поднялся низкий, непрерывный гул, от которого задрожали нефы.
– Не бойся, – сказал Джако, приближаясь к ней.
Она хотела убежать, увезти сына из этого места, но лишь опрокинула коляску и рухнула на пол, на мозаичную плитку. Ребенок, оказавшийся под перевернутой коляской, завопил во все горло. Джако шагнул вперед и, взглянув на свою правую руку, с ужасом обнаружил, что в ней зажат нож.
Пропасть издала какой-то звук, закашляла, и во все стороны от нее побежала паутина трещин, а в голове у старика раздался голос:
Сейчас. Сейчааас! Помогиии! СЕЙЧАААС! 
Что-то внутри Джако задрожало, воспротивилось и попыталось дать отпор, но тщетно. Широкими шагами он подошел к наркоманке, которая ползала по полу, пытаясь приподнять коляску и понять, не ушибся ли ребенок.
Джако казалось, что он смотрит кино.
Первый удар пришелся под колено, и наркоманка зарычала от боли, как раненый зверь. Темно-красная кровь веером брызнула на изображение последнего стояния Крестного Пути, обагрив тело Иисуса, положенное в гроб. Обезумев от ужаса, несчастная обнаружила, что ее окружают трещины, которые с шипением всасывают  вытекшую на пол кровь, как ливневая канализация – струи дождя.
Второй удар перерезал ахиллово сухожилие на другой ноге. Фрииип  – раздался какой-то «жидкий» звук. Тогда она начала осыпать Джако оскорблениями, а потом умолять о пощаде.
– Пес, пес, проклятый старый мерзавец! Зачем тебе это? Зачем? Не тронь ребенка, пожалуйста, не трогай Луку, пожалуйста, я сделаю все, что ты хочешь, только не трогай нас, что хочешь, что хочешь, только не убивай меня…
Третьим и последним ударом, нанесенным сверху вниз, Джако отрубил своей жертве нос, сделав обезображенное наркотиками лицо точь-в-точь похожим на жуткую физиономию скелета.
Трещины исторгли песнь ликования из своих недр.
Из пропасти показалась часть сущности, которая царила под землей, и Джако знал: если он сейчас обернется и посмотрит на это исчадие, явившееся из глубин древности, то сразу же сойдет с ума.
Наркоманка глянула в бездну – и потеряла рассудок. Начала блевать, смеяться и молоть какую-то чепуху, а из треугольного обрубка носа, как гейзер, фонтанировал зеленый поток. Несмотря на раны в колене и щиколотке, она схватила Джако за штаны, вцепилась ногтями в ногу и попыталась укусить его за ляжку.
Старик несколько раз ударил ножом куда придется.
– Сдохни сдохни сдохни! – орала наркоманка, но с каждым ударом ее дикие вопли становились все тише. Когда ей отрезало левый мизинец, она перестала сопротивляться. Джако выронил нож, схватил ее за волосы, закрыл глаза и потащил к пропасти, словно это не человек, а мешок картошки. Живая ноша, жертва ужаса и безумия почти сразу перестала извиваться.
Но хохотать и кричать – нет.
Все закончилось ошеломляюще быстро, словно пронесшаяся гроза. Джако почувствовал, как со всех сторон закручиваются вихри тьмы, как его касаются чьи-то пальцы, увидел, что по полу, шевеля щупальцами, ползут сгустки мрака, и нечеловеческим усилием швырнул наркоманку в пропасть, дернув за волосы и вырвав клочья волос вместе с кожей. Услышал стук бьющегося о стены тела, хруст костей, напоминавший щелканье пупырышек на пленке, удар (наверное, о дно) и удовлетворенный смех. И представил себе, как вокруг тела наркоманки в мрачных глубинах летают тучи голодной тьмы, освежовывая его и унося вопли ввысь.
Джакооо. Спасибо. 
Наконец все стихло.
Старик покачнулся и отошел от края пропасти. Ноги, словно сделанные из папье-маше, едва его держали. Но Джако помнил самое главное: не смотри, не открывай глаза. Что же стало с ребенком, почему не слышно его плача? Малыша было очень жалко. Дойдя почти до выхода из ризницы, он наощупь нашел колонну, спрятался за ней, приоткрыл глаза и посмотрел в ту сторону, где упала коляска. На этом месте ничего не было, кроме ужасного пятна на полу – примерно так же выглядела вязкая жидкость, которой трещина кормила его по ночам.
Измученный голодом и чувством вины, Джако согнулся чуть не в три погибели.
Но что сделано, то сделано, сказал он себе. Надо возвращаться домой, с надеждой, что трещина снова даст ему еды. Нужно поесть как можно скорее, иначе он умрет. А умирать Джако не хотел. Не хотел оказаться там, в этих трещинах, вместо с Пьерой, Валентино и другими умершими жителями района.
В пропасти что-то начало медленно пульсировать.
Джако понял – это подношение понравилось тому, что жило внизу, очень понравилось . Видимо, жажда этого существа оставаться молодым и энергичным неиссякаема, как и у него. Из недр церкви Святого Духа до него доносились голоса людей и крики животных, радостный плач и хлопанье крыльев – слишком больших, чтобы принадлежать голубям. Джако чувствовал, что обитатель колодца окреп, набрался сил, и это пугало старика. Теперь, когда существо перестало в нем нуждаться, оно оставит его умирать в одиночестве в унылой квартирке?
Джако вышел из церкви, стены которой дрожали от урчания насытившей тьмы, и тяжело дыша поспешил домой. Поначалу он слышал, что за ним увязалась Барби, но стук ее когтей постепенно затерялся в лабиринте улиц и переулков Розеллы, как отголосок неприятного сна, как выцветшее со временем воспоминание.

* * *

Асфальт под ногами всю дорогу дрожал. Так бывает, когда под землей проносится поезд метро или тяжелый грузовик мчится зимней ночью по пустынным улицам. Но Джако знал, что эпицентр толчков находится под церковью Святого Духа. Интересно, чувствуют ли вибрацию другие жители района?
Добравшись до дома, старик обнаружил, что большие хрустальные люстры в подъезде раскачиваются, как при землетрясении, а лифт не работает. Он несколько раз нажал на кнопку, пока, наконец, не смирился с неизбежностью подниматься пешком на пятый этаж. Видимо, вибрации каким-то образом повредили механизм.
Изнемогая от немыслимой усталости, Джако потащился по лестнице, которая казалась бесконечной. Дойдя до последнего пролета, вдруг вспомнил, что должен принять лекарство, да, а потом увидел на стене трещину, бежавшую в его квартиру. И тут Джако захлестнуло одно лишь желание, которое больше невозможно было сдерживать – невыносимое желание есть, есть, есть.  К горлу то и дело подкатывала тошнота, живот скрутило.
Джако не сразу попал ключами в замочную скважину. Наконец, зашел в квартиру и, хватаясь за стены и мебель, чтобы не упасть, потащился в спальню.
– Проклятье, да, да! – вскричал он, забираясь на кровать.
Из трещины, которая теперь стала шириной с кулак, струилась черноватая жидкость, стекая по изголовью, пачкая простыни и расползаясь по полу лужами цвета смолы. Поток, словно тающее мороженое, не прекращался – пульсируя, трещина ритмично выбрасывала все новые и новые волны грязи.
Прижавшись лицом к стене, Джако позволил жидкости наполнить его желудок, забраться в нос и испачкать все тело. В этой слизи, ставшей его единственной едой, были и твердые кусочки – волосы, ногти, зубы, даже маленький полупереваренный, изуродованный большой палец.
Он проглотил все.
Он пил и ел, мыча от удовольствия, пока не почувствовал, что больше не может.
Джакооо. Спасибооо. 
Вдруг весь район сотрясся, стены дома задрожали, и Джако сбросило с кровати. Он шлепнулся на пол, словно выброшенная тряпичная кукла, и услышал, что кость в бедре хрустнула, как крекер.
Но старику было все равно.
Он сделал свое дело, и его накормили.
Теперь все будет жить. И Розелла. Только это имеет значение. Он тоже будет жить вечно в этом районе, в других складках времени и пространства.
Джако долго лежал на полу, наслаждаясь сладковатым привкусом на языке, чувствуя, как липкая пленка обволокла слизистые оболочки щек. Но вибрации все усиливались, и трещина над кроватью выпустила кучу отростков, которые побежали по стенам, полу и потолку. На Джако посыпалась штукатурка, но он так устал, что ничего не мог сделать. Хотелось лишь заснуть и проснуться молодым. Мысленно Джако записал – не забыть принять лекарства .
Он уже готов был провалиться в спокойный счастливый сон, как из кухни его кто-то позвал. Пьера? Трещина? Наконец старик понял, что это скворец.
– Джако Джако Джако, – тараторил Фаустино.
Собрав последние силы, Джако вцепился в ножки шкафа, потом в стул, в дверной косяк и, как мерзкий старый червяк, потащил свое тело к кухонному столу, где стояла клетка со скворцом и лежала «Наука о мертвых средах». Бедро не болело. Ему довольно быстро удалось встать.
Фаустино тоже проголодался. И испугался. Когда началось землетрясение, скворец так забился в своей тесной клетке, что у него выпало несколько перьев, которые теперь валялись в песке вместе с кормом и экскрементами. Взгляд Джако скользнул за открытую балконную дверь, и старик увидел, что город окутал маслянисто-зеленый, апокалиптический свет.
Джако взял клетку и, со стоном подволакивая сломанную ногу, вышел на балкон.
Весь пол был завален мертвыми голубями и горлицами, но он не обращал на это внимания.
Было кое-что более важное.
Чудесное зрелище конца света. Мир покрывался трещинами и умирал.
Поставив клетку на журнальный столик, Джако вцепился в перила. Бедро ныло, но боль была тупой и далекой, как проходящий синяк.
Не отрываясь, старик смотрел на невероятную картину, открывшуюся перед глазами.
Церковь Святого Духа словно кто-то выпотрошил. От крыши – раковой опухоли в животе старого района – остались только груды битой черепицы и балок. Из пропасти, как чудовищные метастазы, во все стороны бежали бесчисленные трещины, щели, расселины, проломы, оплетая район черной паутиной. Дома складывались, как карточные домики, стены старых особняков зияли прорехами, делая их похожими на швейцарский сыр, а на улицах разверзлись пропасти, в которые мог провалиться автобус.
Толчки становились все сильнее.
Из разрушенной крыши церкви к небу возносились вопли удовлетворения, издаваемые дряхлым божеством Розеллы. С ужасом Джако увидел, как звезды, луна и все небо покрываются мозаикой трещин. Сидевший за спиной Фаустино закричал голосом Пьеры, Грации Де Микелис, своим собственным и голосом других проклятых жителей района.
Джако подошел и открыл клетку. Взял скворца в ладони и вытащил наружу, а потом выпустил, подбросив в воздух. Фаустино сделал пару кругов вокруг Джако; старик мог поклясться, что это – прощание. Наконец скворец полетел к центру района, провожаемый взглядом опухших от слез глаз старика.
– Лети, Фаустино, лети!
Толчок чудовищной силы повалил Джако на пол. В хрупком теле сломались еще несколько костей. Осколок ребра пронзил легкое. Джако сплюнул кровь и желчь на пол и продолжал, не отрываясь, смотреть на церковь.
Оттуда бесконечной вереницей вылетали странные тени. Темные, нереальные существа устремлялись ввысь с истошными воплями; птицы из ночного кошмара собирались в стаю и грациозно кружились в танце над Розеллой.
Силы совсем оставили Джако, глаза заволокла пелена. Но до него донесся еще один звук, заглушивший все остальные – рев Боинга, заходившего на посадку. Наконец показался и сам самолет – гигантское чудовище, мерцающее яркими огнями.
Сквозь туман гаснущего сознания старик увидел, как мрачные тени – скопления тьмы, от которых веяло смертью и отчаянием, – ринулись к самолету. Они вонзались в крылья, двигатели и хвост, разрывая металл в клочки с такой легкостью, словно это было масло.
Боинг начал терять высоту, клевать носом и стал похож на чайку во время шторма. Кажется, Фаустино зовет меня с собой, подумал Джако, но нет, в таком грохоте я бы его не услышал.
Завтра нужно не забыть выпить таблетки. 
И последнее, что он увидел, был самолет, превращающийся в столб огня и обломков над руинами церкви Святого Духа. Потом все начало погружаться в густой мрак, глубже и глубже, в пустоту, которую прорезали трещины.

* * *

Тревогу подняла доктор Джильи.
Тело Энрико Бедолиса нашли на балконе квартиры на пятом этаже примерно через сутки после трагедии, потрясшей район и окрестности. Как позже установило вскрытие, умер Бедолис от истощения и травм, полученных при падении.
Мертвенно-бледное лицо Бедолиса, искаженное криком ужаса, вырывающимся из беззубого рта, шокировало даже тех, кто увозил его тело и привык иметь дело с покойниками. Старик лежал на спине, в углу рта виднелась засохшая струйка крови – результат внутреннего кровотечения, вызванного сломанными ребрами.
Вокруг его тела валялись многочисленные гниющие трупы голубей, горлиц и других птиц, убитых, по-видимому, самим Бедолисом из пневматического пистолета, заряженного железными пулями, которые нашли в квартире. На журнальном столике под навесом стояла пустая птичья клетка.
Квартира покойного пребывала в плачевном состоянии: плохие санитарные условия, везде грязь и мусор, фекалии на полу в прихожей, тараканы и другие насекомые на кухне и в комнатах. В спальне нашли странное черное вязкое вещество, – очевидно, сажа и конденсат из одного из дымоходов, пронизывающих внутренности старого здания, как ходы червей – дряхлый пень. Лекарства от старческого слабоумия, прописанные месяц назад врачом, лежали на тумбочке – нетронутые.
В последние недели своей жизни Энрико Бедолис не выходил из дома, а большую часть времени, видимо, занимался тем, что записывал свои бредовые мысли и странные символы в загадочной тетради, которую он назвал «В трещинах», а вел под псевдонимом Джако Боджетти.
История его одиночества, старости и отчаяния осталась незамеченной. Одинокий человек – одинокая смерть. Печально.
А катастрофа, случившаяся с Боингом, напротив, несколько недель будоражила всю страну.
В результате крушения погибло сто четыре человека, в том числе двенадцать жителей Розеллы, чьи квартиры оказались разрушены обломками самолета. Трагедия могла быть куда масштабнее, но она произошла летом, когда многие уехали в отпуск, да и упал самолет на самый малонаселенный район города.
Расследование причин катастрофы длилось так долго, что вызвало возмущение родственников погибших. Специалисты несколько месяцев анализировали полетные данные, содержимое черных ящиков. В итоге главной причиной трагедии назвали самую банальную – неисправный высотомер.
Следственная группа так и не смогла объяснить, откуда на корпусе и крыльях самолета взялись длинные разрывы, и что за кости найдены на месте крушения. Полые, слишком длинные и кривые, они принадлежали неизвестному людям виду птиц. Кто-то предположил, что останки жертв просто расплавились, когда горело топливо, поэтому их невозможно опознать. Как ни странно, некоторые обожженные трупы пассажиров рейса 732 из Бари обнаружили в склепе церкви Святого Духа. Казалось, кто-то затащил их туда специально, а некоторые части тел так и не нашли. Более того, обнаружили еще  два тела – женщины и ребенка, – которых не было в списке пассажиров и которые никто не опознал.
Трагедия вызвала огромный резонанс. На некогда богатый и процветающий район Розелла власти обратили внимание. Правительство выделило средства на его реконструкцию, жители страны собрали пожертвования, занялись благотворительностью. Пришли инвестиции, Розеллу посетили крупные промышленники и технические специалисты, был разработан глобальный проект переоценки исторической важности района и проведены общеитальянские культурные и спортивные мероприятия.
Всего за четыре года район восстановили. Появились зеленые зоны, детские сады и площадки, супермаркеты, школы. Полицейские снова стали следить за порядком на улицах, во всем чувствовался дух возрождения. На месте церкви Святого Духа в память о жертвах возвели новую церковь в причудливом постмодернистском стиле.
Был назначен новый пастор.
Но не прошло и года, как он сошел с ума. Его нашли в переулке, когда бедняга собирался перерезать себе вены; он нес какой-то бред о трещинах и скворцах, которые пытались вложить в его голову невообразимые мысли. Никто и не вспомнил ни о мрачном прошлом района, ни об Энрико Бедолисе. Те времена уже давно забылись.
Розелла снова процветала. Так же, как много лет назад.
Район опять стал молодым и сильным, полным перспектив.
Его трещины, карта и страшные моменты прошлого словно бы стерлись. Они казались лишь остатками забытой истории о домах и людях, которые не хотели умирать, – бесконечного романа, истории, которую не в силах вместить в себя ни одна книга.

Другая темнота
Голоса мертвых сред

Мартине и ее другому свету 

…Зачем эта книга?

Я написал эту Книгу, потому что услышал Секреты. 
И украл тайные знания со стен самого Города, и погрузил руки в грязь канав и чрево деревни, и допросил пиявок. 
И кто скажет, что мои предсказания ошибочны? 
Некоторые районы на Земле из-за своего местоположения и геометрии подвержены воздействию темных сил, которые несут в наш мир энергии иных измерений. 
Потому что граница между Здесь и Там очень тонка и становится все тоньше и тоньше из-за недостойного поведения рода человеческого. Извращения, Вера, Кровь, Суеверия и Смерть нередко служат Ключами. А когда они накапливаются, отстаиваются или передаются другим, открывается Дверь. 
Я проводил ночи под неоновыми огнями фабрик, в цехах, рядом с прессами, где люди лишались пальцев, кистей или рук, а я – разума. Я спал в заброшенных скотобойнях, где запах крови, все еще хранимый землей, заползает в самое сердце. 
Как раз в таких местах, при определенных условиях, образуются Мертвые среды. 
Как раз в таких местах непостижимая гнусная энергия провоцирует гнусные непостижимые события. 
Но непостижимое не означает неизведанное. Непостижимое можно анализировать и изучать: люди, особенно восприимчивые и/или находящиеся в измененном состоянии сознания, могут стать антеннами – улавливать эту энергию и наблюдать за ней. А порой – и направлять ее. 
Если человек умеет слушать, он поймет, что станки могут петь, ветви тополей – шептать молитвы, а асфальт и бетон – напоминать о страшном прошлом или предвещать будущее с его ледяными, черными рассветами. 
Я объясню вам, как стать антеннами… 

Из вступления Энрико Бедолиса к своей книге «Наука о мертвых средах»

Как собаки

Chi mi dice ti amo 
Chi mi dice ti amo 
Ma togli il cane 
Escluso il cane 
Tutti gli altri son cattivi… 
Рино Гаэтано. Кроме собаки 

Я сажусь на автобус и еду в Турин.
Раз в месяц. Или два.
Еду, чтобы посмотреть на огни. На знаменитые аркады. Послушать голоса. Уезжаю подальше от деревенской жизни, от темноты, от фермы, от чана с жидким навозом, странных кустов, которые торчат из земли, от звуков, эхом отдающихся в ее чреве… И от плохих воспоминаний. Хотя от воспоминаний невозможно уехать. Они будут с тобой даже на Северном полюсе.
Еще я езжу туда из-за бездомных. И чтобы купить книги.
Сижу под козырьком остановки в старой одежде и жду автобуса, на котором можно доехать от Орласко до Турина. Порой автобуса компании «Садем» вместе со мной ждут ребята с рюкзаками на плечах и модными стрижками.
– Ты только глянь, как он одет! И какой жирный!
– Как думаешь, эта деревенщина хоть иногда моется?
– А стекла-то в очках какие толстые – как дно у бутылки!
И еще в том же духе. Но я не обращаю внимания. Учитывая все произошедшее… Пфф, да их оскорбления – почти ласковые слова. Я делаю вид, что ничего не слышу, и продолжаю молча сидеть. Иногда думаю о Собаке и улыбаюсь.
Собака была моим единственным другом.
И остается им до сих пор.
Нас объединяло отчаяние. И одиночество.
А когда две несчастные души встречаются, судьба выбирает для них особенные пути.
Удивительные, немыслимые, страшные.
Да и мой рассказ покажется вам странным. И, может, немного сбивчивым. Просто представьте, что вы идете по незнакомой проселочной дороге, со всеми ее поворотами и изгибами, порой ошибаясь и сворачивая не туда. А разве жизнь не такая?
Надеюсь, вам захочется составить мне компанию.

* * *

Меня зовут Данило Мароссо.
У меня нет ни братьев, ни сестер.
Родился я в 1986 году.
Папе тогда было сорок, а маме тридцать восемь. Далеко не юнцы.
Мои родители владели фермой, расположенной на окраине Орласко, городка, где живет тысяча человек, в десяти километрах от Пинероло, в сорока от Турина, у самого подножия Альп.
Там я вырос и живу до сих пор.
Этого уголка Пьемонта не коснулась современность. Здесь все точно такое, каким было тридцать лет назад: все та же дорожка из гравия ведет к дому, те же тополя, похожие на скелеты, охраняют коров с их вонючим навозом, та же темнота, в которой безлунными ночами прячутся овраги, и ветхие домишки до самого горизонта…
Приятно – и в то же время ужасно, что некоторые вещи никогда не меняются. Есть места, где время будто замерло, как и сознание отдельных людей. Думаю, эти две вещи связаны, и ничего тут не поделаешь. Просто это так – вот и все.
Мои родители «работали на земле», как говорят в этих краях. Занимались сельским хозяйством и животноводством. Владели многими гектарами (где росли в основном кукуруза и тополя) и девяноста свиньями – запах свинарника не только царил в нашем доме, но и разносился по всей округе, порой до самого центра деревни. Может, поэтому в Орласко к нам относились не очень хорошо. К тому же мой отец был редкостным пьяницей, а бабка моей матери покончила жизнь самоубийством в девяносто лет, выпив литр каустической соды; она верила, что одна колдунья наложила на нее проклятье, из-за которого у нее в животе начали расти глаза… но это другая история.
Так вот.
Свиные навоз и мочу сливали в огромный цементный чан посреди двора, где они застаивались, образуя отвратительную мешанину (мы называли ее подливкой) пугающего цвета. Коричневого, в пузырях желтоватой пены. Цвета испражнений, помоев, слишком ядовитую, чтобы ее можно было использовать как удобрение.
Сейчас чан пуст, потому что свиней больше нет, но порой, проходя по двору на закате, я все еще чувствую его вонь. Я прекрасно понимаю, что запах есть лишь в моей голове и исчезнет он, только когда я перестану дышать.
Память может хранить не только запахи, но и многое другое.
Память может быть проклятием.

* * *

В школе, куда я ходил каждое утро, со мной никто не хотел дружить – все только издевались над тем, что я толстый и воняю навозом. У нас в семье чистоплотность не считалась достоинством.
После школы я помогал отцу в поле и ухаживал за скотиной. Не по доброй воле. Это была моя обязанность. Я бы лучше сидел у себя в комнате, читал стихи, листал мамины журналы или придумывал всякие истории о приключениях разбойников, которых ни остановят никакие замки́, путешествиях, чудесах и далеких землях, где великолепные принцессы побеждают темные силы.
Но этого мне бы никто не позволил.
Работы на земле было столько, что мы надрывались с утра до вечера, а заработанные деньги тратились на покупку новых свиней, новых тракторов, новых саженцев тополей.
Мне всегда нравилась литература, еще с начальной школы. Родари. А потом Буццати и Унгаретти. И Леопарди:

Тоска и горечь – наша жизнь, не больше;
Мир – грязь.

Но моя любимая поэтесса – это Дикинсон. Ее стихи такие трогательные (как и история жизни, затворнической, одинокой); вспоминаю их, и на душе становится грустно…
Я тоже пробовал сочинять. Не знаю, откуда во мне эта склонность, но если что-то меня и интересует в жизни, то это поэзия. Я начал писать лет в восемь. Коротенькие стишки про деревенскую жизнь. Не очень-то веселые. Например:

Рой навозных мух
Вспугнуло хрюканье свиньи
Тополя
Растут кривыми
Из сухой земли.

Я никогда никому не давал их читать. Да никто и не стал бы. Сказали бы: «Представь только, этот придурок Данило Мароссо вздумал поэтом заделаться!» Хотя это не совсем правда; одно мое стихотворение – наверное, лучшее, – кое-кто все же прочитал и… Но я опять ухожу в сторону. Мы еще до этого дойдем, дойдем. Я предупреждал вас, что дорога будет извилистой.
Извините.
Так, о чем я говорил…
Да, о родителях: родись я на тридцать лет раньше, когда школа не считалась обязательной, меня заставили бы с утра до вечера работать в поле и в свинарнике. Копать землю, сидеть за рулем трактора и давать корм скоту. Ухаживать за свиньями, таскать воду из колодца и ходить за плугом.
Мама, покорная и молчаливая, была вечно занята домом, стряпней, курицами, индюками и огородом. Она никогда не вставала на мою защиту. Иначе отец обрушил бы свой необузданный гнев и на нее. Она боялась его больше всего на свете. Мы все боялись. Даже животные. Особенно  животные.
Отец всегда меня бил. С самого раннего детства. В душу каждого человека с рождения заложено семя ненависти, а если жизнь трудна, и это семя дало росток, который никто не вырвал… из него вырастет ядовитое поганое растение-паразит; оно будет кормить и убивать тебя одновременно. Отец лелеял его годами. Это несложно: зло, как сорняк, не требует большого ухода. Просто не мешайте ему, и оно вырастет сильным и могучим.
Он бил меня, потому что я был его сыном и, возможно, напоминал ему того, кого он больше всего ненавидел – его самого. Другого Мароссо. Потомка крестьян, которых надломили пьянство и работа на твердых засушливых землях пинерольской низины.
Меня били, потому что я жил на свете.
Совсем как Собаку.
Мой отец каждый день повторял, что мы с Собакой одинаковые. Бесполезные. Тупые. Вряд ли это правда (я люблю читать и придумывать всякие истории, а потом записываю их на бумаге – это вы уже поняли, потому что читаете мой рассказ, а собака знала команды), но если тебя все время называют идиотом, а потом лупят палками или ремнем… ну, наверное, ты немного отупеешь.
Когда у отца чесались руки – то есть почти всегда, – лучше было держаться от него подальше. Прятаться.
Но рано или поздно он тебя находил.
Всегда находил.

* * *

Перед витринами Louis Vuitton  на виа Рома, на картонках, зарывшись в тряпье, лежат бездомные, которые почти не похожи на людей. Они спят, замотавшись в коконы из старых мешков и газет, а вокруг сверкают рождественские огни, в богатых районах города развлекается молодежь, и пары средних лет, обколотые ботоксом, стоят перед витринами магазинов, выбирая сумку за семьсот евро; нелепый контраст. Тут же и я, – одетый во всякое старье толстяк с одышкой, который смотрит на них, прислонившись к колонне, и попивает Peroni .
Я думаю, всех нас стоит пожалеть.
Разве нет?
Мы просто пытаемся выжить и спрятаться от тьмы, туманящей наш разум – постоянно, даже тогда, когда солнце светит ослепительно ярко или сверкают праздничные огни на улицах Турина.
В общем-то мы все такие же одинокие, как собаки; правда, собаки лучше нас.
Они не злые – а если и становятся злыми, то виноваты в этом мы.
Они не думают о смерти.
У нормальных людей собака становится членом семьи.
Но наша семья ненормальная.
И собака была просто собакой. Ее так и звали – Собака. Огромная, страшная, уродливая дворняга с тощим облезлым хвостом… Но я должен вернуться немного назад.
Отец принес Собаку домой еще совсем щенком, мне тогда уже исполнилось десять. Не знаю, где он ее взял. Скорей всего у собутыльников (не могу назвать их друзьями, потому что мой отец был не из тех, кто заводит друзей) или на какой-нибудь ферме в приграничной зоне.
Хорошо помню, как на кухне он вытряхнул из куртки этот коричневый лохматый комок, озябший и перепуганный. Шерсть средней длины. Уши висят. Кончик хвоста кисточкой. Глаза грустные. Если судить по лапам и голове, подумал я, она должна вырасти очень большой.
Я, не раздумывая, протянул руку, чтобы ее погладить – неужели у меня наконец-то появится тот, с кем можно поиграть, появится друг? – и мне влепили такую пощечину, что из носа потекла кровь.
– А ну не трожь! – прорычал на диалекте мой отец, унося щенка из дома. Вместе со словами из его рта вырывалось немыслимо вонючее дыхание. – Он здесь охранять должен! Если начнем ласкать, станет как педик. Он должен охранять. Жить будет во дворе, прямо сейчас отправится туда, чтобы понял, как здесь все устроено. Назовем его… Собака! Отличное имя. Идеальное для собаки.
Я посмотрел на маму, надеясь встретиться с ней взглядом. Она сидела, склонившись над шитьем. В кухне стоял запах горящих дров, убежавшего молока и беспросветного одиночества.
Я пошел в ванную, чтобы умыться. Посмотрел в зеркало – нос и губа распухли, уже виднелся синяк.
После ужина отец пинком под зад отправил меня проверять свиней. Собака уже сидела на привязи, между воротами в гумно и сараем. В бездушном свете луны ее глаза, казавшиеся стеклянными, сияли белизной, а сама она напоминала привидение, бледный призрак живого существа. Она смотрела на меня, смотрела, не отрываясь. Никогда не забуду тихий, тоскливый вой, который вырывался у нее из горла – так жалобно скулить может только тот, кто понял, что жизнь приняла плохой оборот и лучше уже не станет, точно не станет. Я подумал лишь, сколько пинков и тычков она успела получить от пьяного чудовища.
Собака едва заметно пошевелила странным хвостом с кисточкой, надеясь привлечь мое внимание, словно просила поддержки – я и сам был бы не прочь получить ее.
– Мне нельзя, – заплакал я, а на землю тем временем опускался осенний вечер, ветреный и пыльный. – Нельзя.
Если бы я подошел ближе, у меня болел бы не только нос, но и все остальное.
Она поскулила еще, а я побежал к свинарнику, где в нос ударила вонь свиней и подливки, вспоминая детский стишок Родари «Бедная обака», который мы неделю назад проходили в школе:

Если окажетесь во Флоренции,
непременно увидите там
эту несчастную обаку,
о которой столько в городе разговоров.

Эта бедная собака
без головы.
И просто непонятно,
как же она лает!

Головы, как говорят,
её лишил
какой-то школьник,
забыв написать букву С.

Но этот милый щенок
не жалуется,
виляет хвостиком и
радуется каждому встречному.

А как же он ест?
Ладно, не будем гадать!
Известно ведь, что существует
немало способов свести концы с концами.

К тому же оказаться без головы —
не самая худшая беда.
У многих она есть,
да только не используется.

Я зарыдал во весь голос, а, когда, возвращаясь в дом, шел по двору, даже не посмотрел в сторону Собаки.
С того дня, целых двадцать лет, ее ни разу не спускали с короткой цепи.
Но одним промозглым майским утром она освободилась.
И искусала отца.
И умерла.
В первый раз.

* * *

Я иду по виа По мимо счастливых парочек, которые держатся за руки, и думаю, что у каждого из нас есть цепь. У кого-то длиннее, у кого-то короче. Но есть она у всех, что бы мы там ни говорили.
Может, только у некоторых бродяг ее нет.
Тех, что живут в самых грязных подворотнях, в переулках гетто, где никогда не замолкают грубые голоса шлюх и торговцев наркотиками; тех, что сошли с ума, превратились в отбросы, которым нечего терять, кроме жизни – да и той они не дорожат, это очевидно, если присмотреться к ним повнимательнее, – но им не хватает храбрости или силы воли, чтобы покончить с собой, и они медленно загибаются от холода и алкоголя; тех, что смотрят на меня с листовок, развешанных по городу волонтерами благотворительной организации «Каритас» – испитых лиц, поверх которых заглавными буквами написано:

АТТИЛИО ЛОФФРЕДО – БЕЗДОМНЫЙ – ПРОПАЛ – ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ЕГО ВИДЕЛИ НА ВОКЗАЛЕ ТУРИНА 16.02, БЫЛ ОДЕТ В ЧЕРНУЮ КУРТКУ, БЕЛЫЕ КРОССОВКИ…

И дальше в том же духе.
Они – настоящие привидения, невидимки, ведущие одинокую жизнь без настоящего и без будущего.
В каком-то смысле я похож на них, хотя крыша над головой у меня есть – это единственное, что оставили мне родители, если не считать скромного наследства.
Меня не замечают, хотя я ужасно толстый.
Я тоже призрак.
Тень, затерявшаяся в туманной дымке, которая простирается над городом и деревней.
Сын одиночества и человеческого равнодушия.
Порой я перебрасываюсь парой слов с этими изгоями, протягиваю им деньги и разглядываю их лица с сальными, спутанными бородами под драными капюшонами. Их несчастные глаза меня мучат. Они напоминают мне пустые, потухшие, полные безумного отчаяния глаза Собаки, глаза отца, глаза матери в ее последние дни и мои собственные, которые смотрят на меня из зеркала…
Если бы не Собака, я бы уже покончил с собой. Может, засунул бы голову в духовку, как сделала Сильвия Плат.
Но я не позволяю себе так поступить.
Потому что я любопытный, и не меньше вас хочу узнать, чем эта история – я бы сказал художественное произведение – закончится.
Если закончится.

* * *

Должен признаться, после появления Собаки я стал чувствовать себя не таким одиноким. Мне было жалко это несчастное четвероногое существо. Вы можете мне не верить, но ему, я думаю, тоже было жалко меня.
Она хорошо охраняла дом. Если к воротам подходил незнакомец, Собака лаяла и рычала так, что из пасти капала слюна, и с лютой ненавистью рвалась с цепи. Она на дух не переносила почтальона, который по будням на велосипеде развозил почту по улицам Орласко, насвистывая легкомысленный мотивчик. Стоило Собаке его увидеть, как она начинала тянуть цепь с такой силой, что едва не вырывала из земли колышек, к которому та была привязана; а почтальон, проезжая мимо наших ворот, словно специально свистел громче, раздражая Собаку. Отец сплевывал на землю и говорил, что однажды пристрелит этого засранца из охотничьего ружья.
Каждый раз, проходя мимо Собаки, отец отвешивал ей пинок. Как он говорил, для закалки. Чтобы собака не стала пидорской. Примерно так же он относился к своему сыну. Но мне повезло больше. Утром я уходил в школу, и, хотя там надо мной издевались одноклассники, все же это было лучше, чем находиться дома.
А еще у меня была своя комнатушка и много припрятанной еды. И пустота в душе, которую я пытался ею заполнить. С каждым днем я становился все толще и толще, и толще.
Собака – наоборот.
Хоть в изнуряющую августовскую жару, хоть в трескучие февральские морозы, она неизменно сидела там, на цепи, получая лишь объедки да куски черствого хлеба – скелет, а не собака, мешок костей в вихре снежинок.
Мы смотрели друг на друга издали. Каждый раз, завидев меня, она помахивала хвостом. Еле заметно.
Мы росли вместе. Она – на своей цепи, я на – своей. Она выросла большой собакой – одни жилы, острые зубы и шрамы, а я толстым подслеповатым мальчишкой, который со скрипом переходил из класса в класс, не проявляя способностей ни к чему, кроме итальянского.
Мне назначили куратора. Потому что я был странным, молчаливым и плохо осваивал программу, особенно точные науки. Но я не считал себя намного глупее одноклассников… Просто меня совсем не интересовала математика, и ни она, ни другие точные науки не могли пробиться сквозь выросшую на мне броню застенчивости и враждебности. Зачем стараться, если предмет тебе неинтересен? Математика была мне не нужна. Я умел считать свиней в свинарнике, вот и отлично.
«У него небольшая задержка в развитии», – говорили про меня. Я не спорил. Зачем? И ничего не собирался доказывать. Разве люди могут знать о том, что у человека внутри, о его внутреннем мире? Почему я должен открывать другим свою душу, если мне и без них хорошо?!
«Похоже, его волнует только поэзия», – говорили про меня, и это была правда. Стихи протыкали мой мозг, как раскаленные иглы – масло. Мне казалось, что скользкие извилины в моей голове испещрены буквами, а между мозгом и черепом плавают знаки препинания. По-моему, великолепный образ.
Куратор, Мирелла, женщина за сорок, с приятным и добрым лицом, старалась развить мою страсть: постоянно дарила мне книги, которые я прятал под матрасом кровати: если бы отец их нашел, то всем бы не поздоровилось. Ведь книги для педиков. У нас дома были только руководства по эксплуатации сельскохозяйственной техники и выращиванию культур, хотя однажды, лет в двенадцать-тринадцать, роясь в этих пыльных и не очень-то интересных книгах, я вдруг нашел томик в бордовой коже; название, отпечатанное на обложке серебристой краской, уже поблекшее от времени, удивило меня, вызвав легкую тревогу, и иллюстрации внутри – тоже. Там были странные карты городов и планы домов со стилизованными безднами под фундаментами. Деревенские дома, задушенные плющом с побегами, похожими на органы и опухоли. Покосившиеся корпуса заводов, трубы которых устремлялись в небо и выпускали клубы черного дыма, закрывавшие солнце. Я успел прочитать пару абзацев (запомнив лишь несколько фраз – «Периферии Зла», «Подземный Город», «слои ископаемых и мертвецов, пахнущие прогорклым молоком»), но потом за спиной появилась мама и выхватила книжку у меня из рук. Пробубнила что-то про наследство своей бабки – той самой, выпившей каустическую соду, чтобы убить росшие в животе глаза, – а я хотел почитать эту увлекательную историю дальше и собрался воспротивиться, но не стал, увидев на ее лице выражение гнева и ужаса (какого не замечал никогда – ни раньше, ни потом). Позже я пытался найти этот текст в библиотеках и книжных магазинах, но безуспешно: такое чувство, что существовал он лишь в моей голове.
В начале шестого класса Мирелла погибла в автокатастрофе, а мой новый куратор делал только то, что требовала от него система школьного образования. Это была моя первая настоящая встреча со старухой с косой: однажды утром Мирелла не пришла в школу – и больше я никогда ее не видел. Она покинула наш мир. В железном чреве своей машины. С тех пор – никаких книг и никакой заботы, которой я был лишен дома.
Чувствуя себя как никогда одиноким и подавленным, в конце года я провалил экзамены. Пока отец смотрел табель успеваемости, я пытался оправдаться тем, что по итальянскому у меня четыре. Он так всыпал мне ремнем, что следы на заднице остались до сих пор. Потом швырнул тарелку с супом в лицо матери, заявив, что любая тухлятина вкуснее. А после этого зашел ко мне в комнату и забрал все книги, которые я месяцами прятал под матрасом.
– Думаешь, я не знаю, что ты читаешь все это ночи напролет? – заорал он мне в лицо. – А по другим предметам двоек нахватал, чертов ублюдок! Потому что в башке у тебя одни книжки, литература твоя, пропади она пропадом! Хватит заниматься всякой херней, Данило. Надо на земле работать. Ты должен побыстрее закончить школу, у нас в хозяйстве дел невпроворот!
Словно в замедленной съемке кошмарного сна я увидел, как он подошел к печке.
Открыл ее.
Пляшущие огоньки пламени осветили его лицо, сделав отца похожим на демона, на пьяного сатира, изгнанного даже из окружающих Орласко тополиных и буковых рощ и прибежавшего к людям.
– Нет, пожалуйста, только не книги, – взмолился я.
И в следующее мгновение то, что я берег как зеницу ока – «Стишки на весь год», «Невероятное нашествие медведей на Сицилию», «Барнабо с гор», «Слова как карты» и многие другие – стало лишь дымом, пеплом и золой.
Мне казалось, я умер.
В который уже раз.
Потом, словно ничего не случилось, отец заявил:
– Пойду-ка мороженое себе куплю.
Проходя по двору, он успел выместить ярость и на Собаке. Я услышал удары палкой из ясеня. Услышал, как звенит цепь, а бедное животное визжит и скулит, пытаясь увернуться от побоев.
Мать с потухшим лицом, испачканным супом, принялась собирать осколки тарелки.
– Когда же он, наконец, уймется, – пробормотала она, и я почувствовал – она хотела бы заплакать, но у нее больше нет слез.
Именно тогда я решил, что убью его.
Рано или поздно убью собственными руками.
Я поплелся к себе в комнату и понял, что у меня тоже слез больше нет.
Боль не дала мне заснуть. Боль от ремня. До рассвета я стоял у окна и смотрел на Собаку, свернувшуюся комочком под летним ливнем, который обрушился на равнину, как великан из воды и молний.
Торчащие ребра и чесотка и облезший хвост и недоедание и раны от острой палки.
Она дрожала и смотрела на меня.
Поскуливая.
Но не от страха. В ее голосе звучал ужас, переходящий в безумие. Это был звук, которого я никогда раньше не слышал, казалось, он эхом отдается в земле и в полях, и в самом темном уголке моего сознания.
Я чувствовал на себе взгляд ее обезумевших глаз, хотя из-за сильного ливня с трудом мог разглядеть собачий силуэт.
Наверняка и Собака хочет его смерти. И я пообещал ей, что это произойдет. Он будет страдать. Расплатится за каждую пощечину, оскорбление, удар, унижение.
В следующую секунду, будто тело и разум мне не принадлежали, я словно со стороны увидел, как беру карандаш со стола и, сжав зубы, быстро записываю несколько строк в темноте комнаты:

У тебя железная цепь,
А у меня – невидимая, но я тоже страдаю.
Я ищу тебя глазами,
А ты скулишь, и ветер разносит твой плач.

Никому не нужные, как бездомные собаки,
Под проливным дождем
Мы мечтаем о других дорогах,
Которые приведут нас в лучшее будущее.

Утром, когда дождь закончился и бледное солнце рассеяло окутавший двор туман, я все еще стоял у окна.
Собака по-прежнему смотрела на меня. Фиолетовый распухший язык свисал изо рта, словно испорченная сосиска. Она мусолила и пережевывала свою ненависть всю ночь, как и я. Еле заметно помахав хвостом, она помочилась на колышек, к которому крепилась цепь, и беззвучно облаяла солнце.
Словно ненавидела его.
Словно принадлежала миру теней, а мир теней принадлежал ей.
Я с ужасом вспомнил, что учебный год закончился.
Начались летние каникулы.
Три месяца взаперти в этом доме – три месяца пахоты, страданий и попыток выжить.

* * *

Не припомню лета жарче, чем то. Моей главной обязанностью было обрезать и собирать ветки тополей, которые в начале зимы мы продавали в местную столярную мастерскую.
Если вам никогда не доводилось бывать летом в пинерольской низине (да и зачем бы вам тут бывать?), вы не можете представить, какая жарища царит здесь с июня по август. Это завеса зноя с влажностью выше девяноста процентов, покрывало убийственной жары, «туф», как называют ее местные крестьяне – почти с таким же звуком мы тяжело отдуваемся, чувствуя постоянную усталость из-за плохого климата.
Мы срезали ветки и, обливаясь потом, укладывали их охапками на телегу; сил не было даже у отца, и он, как привидение, слонялся по деревне, проклиная Бога и лето.
Ему даже не пришло в голову отвязать Собаку или хотя бы соорудить для нее навес, под которым можно укрыться от палящего солнца. Я думал, что она умрет, расплавится, оставив после себя только клочки шерсти в лужице крови. Видел, как она опускала голову в миску с водой, чтобы хоть немного охладиться. Когда я набрался храбрости и предложил отцу пересадить Собаку в тень, то услышал ответ – простой и пугающий: «Если она подохнет, я посажу на цепь тебя, и будешь тут сторожить. Шучу, шевелись давай!»
Жара стояла такая, что не выдерживала даже кукуруза. Все наши посадки пожелтели и пожухли; сколько бы мы их ни поливали, воды все равно казалось мало.
Ужасно жаркое лето, самое жаркое на моей памяти… Но я запомнил его в первую очередь потому, что именно тем летом папаша-монстр научил меня водить комбайн.
– Ты должен уметь управлять Зверем, вдруг со мной что-то случится, – как-то утром в середине июля сказал он мне, завтракая Барберой и глазуньей. Он называл комбайн Зверем, и каждый раз, когда так говорил, я не мог не думать, что единственный зверь в округе – это он сам. Не коровы Барбы Берту, и не наши свиньи, и не Собака, и не комбайн. А он. – Ты уже взрослый. То есть…ты, конечно, олух, но пора тебе сесть за руль Зверя, а то я старею…
Это было непросто. Но и не очень сложно. Если за каждую ошибку мозолистая рука отвешивает тебе оплеуху, учишься быстро. И потом уже пару лет, как я умел водить трактор: ездил на нем с прицепом за Зверем, который обмолачивал кукурузу.
Комбайны – это чудовища из металла и поршней, и цепей, и шестеренок. Их голова запрокинута назад так, что можно увидеть рот с металлическими зубами, которые отрывают початки от стеблей и проталкивают их к животу – молотильному барабану и деке. Дальше два крутящихся барабана размельчают початки на зерна, а те по специальной штуковине, как по кишочкам, выползают наружу и ссыпаются в прицеп.
Мне очень нравилось ездить на этой махине по полям. Порой я мечтал о том, чтобы заявиться на комбайне в школу и проехаться по моим одноклассникам, называвшим меня жирдяем, и учителям, которые меня не понимали.
В сентябре, когда жара спала, мне предстояла первая в жизни молотьба. Я управился всего за три дня, с утра до вечера курсируя на Звере взад-вперед среди рядов кукурузы, заставляя его переваривать початки и высирать кукурузные зерна. Отец все время ехал следом за мной на тракторе, довольно ухмыляясь.
После того, как дело было сделано, и я отогнал комбайн в сарай, отец протянул мне пару банкнот. Он улыбался.
– Молодец, ты отлично поработал, – заявил он, так хлопнув меня по плечу, что я чуть не задохнулся.
Это был единственный раз, когда я хотя бы отдаленно почувствовал себя его сыном.

* * *

Кое-как закончив обязательную школу, я стал пленником на постоянной основе. Пленником деревни, дома, депрессии.
Годы медленно ползли друг за другом, одна сезонная работа сменяла другую, за летом шла осень, потом – зима, а с приходом весны начинался новый отсчет. Когда живешь за городом, времена года – это не абстрактные понятия, а совершенно реальные и живые, ты чувствуешь их всем своим существом, потому что они управляют смертью и жизнью, а ты – участник этих процессов смерти и возрождения, смерти и возрождения, и знаешь, что однажды тоже умрешь – но не возродишься.
Природа, которая кормит тебя и заставляет трудиться, дает тебе тополя и кукурузу и помидоры и свиней и телят, – это огромное пресмыкающееся из плоти и растений и грязи и навоза и людей, бесконечно пожирающая собственный хвост, чтобы питаться и питать, – однажды выплюнет тебя из своей вечной круговерти, и – не поминайте лихом.
Если часто об этом думать, можно свихнуться. Но совсем не думать невозможно, потому что в деревне смерть всегда на виду, всегда где-то рядом. Теленок умер, не успев родиться, канава пересохла без дождей , как сказал бы Монтале…
И мама заболела. Мне было двадцать два, когда она почувствовала боль на лице, под левым глазом. В больнице сделали томографию и обнаружили опухоль слизистой оболочки щеки. Карциному. Ее удалили, но рак вернулся, не помогли ни химиотерапия, ни лекарства, ни молитвы. Чертов рецидивист, не желающий умирать.
У нее выпали волосы, и лицо раздулось, и на кости появился нарост, как корнеплод, чудовищный корнеплод фиолетового цвета из кожи и сошедших с ума тканей. Она оказалась крепкой и протянула еще довольно долго, почти девять лет. Хотя завидовать тут нечему.
Услышав диагноз, отец совсем озверел. Мы с Собакой были козлами отпущения, на которых он вымещал всю свою ярость.
Собака сидела на привязи, как всегда. Постаревшая, что уж тут говорить. Столько лет на короткой цепи без крыши над головой – тут любой состарится.
Мне больше не запрещали гладить ее и сидеть рядом. Собака стала тем, для чего ее держали и били: живой сигнализацией. А у монстра были заботы и кроме меня: рак, вино, кукуруза, которая больше не давала хороших урожаев. Мне доставалось уже не так часто, но, когда это случалось, было по-прежнему больно.
Порой по вечерам, когда дом погружался в тишину, я садился за стол и писал стихи; потом прятал их в ящике с двойным дном, которое сделал, потому что… ну, вы поняли.
Я написал стихотворение для мамы. Вот такое:

Под кожей лица
Зараженных галактик
дыхание

Без волос
В хирургическом вальсе
Ты мечешься среди простыней

И нету конца стерильному танцу страдания
Что кружит тебя в вихре
Пропахших лекарствами дней.

И каждую ночь, в три часа, я стал спускаться во двор; забирал еду с кухни и приносил ее собаке – бедняга, она ела прямо с рук и лизала мне пальцы. Я ненадолго садился рядом, гладил ее, смотрел ей в глаза, взгляд которых при свете звезд был удивительно похож на человеческий, даже слишком, и почти каждый раз читал ей стихотворение, которое посвятил ей, посвятил себе  и повторял его как молитву: «У тебя – железная цепь… никому не нужные, как бездомные собаки… мечтаем о других дорогах…»
Потом я ложился спать и, прежде чем уснуть, думал о работе, которую предстояло сделать завтра, о лице матери, изуродованном безжалостной опухолью, и об обещании, которое дал своему четвероногому другу.
Я его не забыл.

* * *

Турин – красивый город. Я стал ездить сюда после того, как остался один. Чтобы развеяться.
Он считается магическим.
Я много читал об этом. Некоторые здания здесь построены по определенным законам и могут хранить в себе позитивную энергию от Вселенной. Но есть и другие, «черные», где случались ужасные вещи, где оставила свой отпечаток рука дьявола. И эти хорошие и плохие энергии борются друг с другом с тех давних времен, когда Турин был лишь кучкой хижин на берегу По, а маги и колдуны поклонялись деревянным идолам.
Не знаю, правда ли это.
Вот деревня – она точно магическая.
И ужасная.
Можете мне поверить, ведь я живу здесь всю свою жизнь. Сколько историй я слышал от крестьян, родителей и старых тетушек, прежде чем сам убедился в этом!
О привидениях, колдуньях и всяких страшилищах, которые обитают во тьме оврагов, явившись прямиком из прошлого, из древних ритуалов, призывающих дождь или хороший урожай; легенды о мейснурах , – древних целителях, излечивающих от болезней и опухолей движениями рук; о двухголовых телятах, родившихся в дни черного дрозда; о подземных туннелях, выкопанных в доисторические времена; о вотивных колоннах в честь святых с головами змеи; о камнях, на которых выцарапаны неразборчивые рисунки о том, как заколачивались колодцы с целебной водой; о местах, где хоронили младенцев, умерших без крещения, которые воскресали на несколько минут, чтобы принять Причастие и избежать первого круга ада…
Я часами могу рассказывать такие истории… но сейчас рассказываю вам свою, и она еще не закончилась.

* * *

Обрезать тополя, кормить свиней, управлять комбайном, разгребать снег, поливать кукурузу, а по ночам прятаться от всего этого в сочинении стихотворений.
Изо дня в день, покорившись судьбе.
До 2016-го в моем унылом существовании почти ничего не менялось.
Мне исполнилось тридцать.
Собаке – двадцать.
Никто не поставил бы и лиры, что она проживет еще долго, и говорить нечего. Надо было ее видеть: она стала похожа на привидение из древних сказаний – неприкаянную душу, обреченную день и ночь скитаться по задворкам в ожидании упокоения, в надежде, что кто-нибудь из живущих исправит эту несправедливость, и она, наконец, обретет вечный покой, который давно заслужила.
Ребра торчали, глаза помутнели от катаракты; нос потрескался, а из-за чесотки и постоянного нахождения на улице у нее выпала почти вся шерсть; но она не переставала вилять хвостом, завидев меня, и лизать мне руки каждый раз, когда я приносил ей горбушку хлеба или кость. Цепь была на прежнем месте, все та же – проклятая, ржавая, – и на шее у Собаки от нее пролегла борозда. Наверное, со стороны мы выглядели нелепо: тощая, как скелет, Собака, и жирный парень, которому светит инсульт.
Отец посинел от вина, но не бросил заниматься любимыми делами: напиваться, работать на земле, отвешивать пинки Собаке и превращать нашу жизнь в ад.
Как я уже говорил, забегая вперед, моя мать не сдавалась, но в тот год зимой болезнь одолела ее организм, вынудив большую часть времени проводить в постели; я приносил ей лекарства и еду в комнату, давал обезболивающие, но не мог заставить себя взглянуть на ее лицо в наростах опухоли, которая захватила уже половину головы и добрую половину души. Она смотрела на меня правым глазом, до которого карцинома пока еще не добралась, и бормотала, что я хороший сын, а я отвечал, что она хорошая мать, хоть это и была неправда.
Одним январским утром боль стала невыносимой, и я дал ей двойную дозу морфия; заметив, что в коробке с лекарствами больше нет ампул, взял выписанный врачом рецепт, влез на велосипед и поехал в аптеку.
Сидевшая на цепи Собака забила хвостом, как бешеная, и проводила меня каким-то тревожным странным лаем, похожим на пронзительный зловещий хохот. Я остановился на секунду, чтобы погладить ее и дать полизать руки, а потом выехал со двора, чувствуя, как колышется свисающий живот. На виа Портаза, узкой заасфальтированной дороге, которая вела к центру деревни, я вдруг подумал, что мама, наверное, скоро умрет.
Я нечасто ездил в центр Орласко; обычно лекарства покупал отец, но в тот раз он так напился накануне, что пришлось ехать мне.
В центре (площадь, бар, пара магазинов да две длинные параллельные аркады) кипела жизнь, несмотря на туман и сырость, пробиравшую до костей. Был ярмарочный день.
И пока я медленно ехал на велосипеде, со всех сторон слышались голоса сплетниц, которые кололи меня, как отравленные дротики.
– Сынок Мароссо, дьявольское отродье… Черт подери, ну и брюхо!
– Бедняга, тяжело, должно быть, расти, если папаша-алкаш. Да еще мать… при смерти.
– Данило Мароссо… Он разговаривает, как шестилетний ребенок.
– Это потому что его дома лупят почем зря, вот он и тронулся.
– Он ходил в школу с моей дочкой. Ему назначали куратора, задержка развития…
И дальше в том же духе.
По щекам у меня покатились слезы – и совсем не от холода. Не в первый раз я становился мишенью для злых языков, которые перемывали мне кости с жалостью и насмешкой, но в то утро… не знаю, им почему-то удалось проникнуть в самое сердце.
Я ненавидел их.
Проклинал.
Разве я виноват?
Во всем виноват мой отец.
Виноваты их злые слова, их безжалостные дети, однообразная жизнь, деревня, одиночество.
Я был другим, не таким, как все, не вписывался в общепринятые рамки.
Но эти люди тоже виноваты.
В том, каким я стал.
Я зашел в аптеку, купил морфин и вернулся на улицу, на мороз. Пока закрывал стеклянную дверь, рядом с рекламой лекарств увидел объявление.
Выцветшую ксерокопию, прилепленную на скотч.
То, что я прочитал, изменило всю мою жизнь. Стало причиной событий, которые привели к финалу этой истории.

БИБЛИОТЕКА ОРЛАСКО
ОБЪЯВЛЯЕТ О НАЧАЛЕ 2-ГО НАЦИОНАЛЬНОГО КОНКУРСА СТИХОТВОРЕНИЙ, ПРИУРОЧЕННЫХ КО ДНЮ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА
Тема стихотворений – любовь
Работы (максимум две) отправлять в двух экземплярах по адресу:
Библиотека Орласко, виа Рома 205, Турин, индекс 10060
ДО 14 ФЕВРАЛЯ!
Участникам, занявшим первые три места, будет отправлено заказное письмо до 20 марта

Это был конкурс из тех, которые время от времени организуют в небольших населенных пунктах, чтобы немного приобщить жителей к культуре и сделать их жизнь интереснее.
Не знаю, сколько времени я простоял там как вкопанный, уставившись на бумажку в попытке запомнить каждое слово. Наверное, слишком долго – фармацевт даже открыл дверь и с недоумением спросил: «У тебя все в порядке?»
Он смотрел на меня с жалостью.
Чего-чего, а жалости на сегодня мне было достаточно.
Я не ответил ни слова, забрался на велосипед и поехал вперед, глотая туман.
Крыши напоминали оскаленные зубы собаки, с ненавистью рычащей на небо.

* * *

Та ночь была самой суматошной и захватывающей в моей жизни.
Когда пьяница захрапел на диване, а мать перестала кричать, провалившись в опиумное забытье, я открыл ящик с двойным дном, достал все свои стихотворения, которые двадцать лет записывал на обрывках бумажных пакетов из-под хлеба, листочках из блокнота и полях газет, и перечитал. Их было немного, к тому же я не знал, насколько они хороши, но некоторые, по-моему, имели смысл и звучали неплохо.
Еще днем, дав корм свиньям, я решил, что буду участвовать в поэтическом конкурсе, организованном библиотекой Орласко.
Почему бы и нет?
Может, мое стихотворение кому-нибудь понравится… может, они почувствуют, что этот «бедняга» Данило Мароссо не идиот, не деревенский придурок…
Но имелась одна проблема: стихотворение должно быть о любви, а я не знал, что такое любовь и никогда не писал о ней.
Я думал, думал…
Единственные два существа, которые вызвали у меня в душе чувство, похожее на любовь, – это Собака и Мирелла, мой куратор в начальной школе.
Я поискал написанные в порыве чувства стихи про моего друга, посаженного на цепь. Которые я читал ему безлунными ночами после побоев отца – меня обычно лупили ремнем, Собаку – палкой. Сочиненные в тот вечер, когда он выплеснул тарелку супа в лицо матери.
Когда я пообещал его убить.
Да, эти стихи можно было переделать в стихи о любви, хотя в них чувствовались отчаяние и ненависть. А разве в жизни они не идут рука об руку? Ненависть, любовь, отчаяние, смерть, безумие…
Мне понадобилась пара часов, чтобы найти правильный ритм и подобрать слова; в ночной тишине слышались только лихорадочное дыхание матери да звяканье цепи, на которой Собака ходила кругами вокруг колышка – единственной точки отсчета в ее жизни.
Закончив, я написал чистовик на двух белых листах своим корявым почерком и придумал название:

* * *

КАК СОБАКИ

Бывают дни, когда я не чувствую, что ты любишь меня,
Порой ты этого даже не замечаешь.
Я ищу тебя глазами,
А ты смотришь вдаль,
И твои волосы треплет ветер.

Никому не нужные, как бродячие собаки,
Вымокшие под проливным дождем,
Мы пытаемся заглянуть в будущее,
Чтобы увидеть там белоснежные облака
Нашей надежды.

Внизу я написал свое имя и домашний адрес, чувствуя себя неуютно от осознания собственной уязвимости. А вдруг жюри из учителей и библиотекарей будет потешаться над моим сочинением? И я дам им еще одну причину насмехаться надо мной?
Да какая разница, сказал я себе. Какая разница.
Подошел к столу, сложил листочки со стихотворением и сунул в два белых конверта; услышав лай Собаки, выглянул в окно. Она смотрела на меня. Старая, лапы трясутся, язык как тряпка.
Я провел языком по клею на конвертах. Горько.
Потом тихонечко выскользнул из комнаты, сел на велосипед и повез письма к почтовому ящику.
Конечно, я не думал о победе. Мне было важно принять участие. Доказать , что я существую.
И что поэзия, в каком-то смысле, помогла мне победить ад.

* * *

Маме становилось все хуже, и мысли о конкурсе отошли на второй план.
Она кричала.
Все время кричала.
Ее голова напоминала гнилую тыкву.
Да еще отец, словно криков матери было недостаточно, без конца орал, раздавая мне указания и проклиная Создателя, который наслал чуму на наш дом.
Время от времени я проверял почтовый ящик, но находил лишь квитанции и рекламу кормов для скота; постепенно в глубине души затеплилась надежда , что однажды утром почтальон принесет мне письмо из библиотеки.
Чем больше я читал свое стихотворение «Как собаки», тем больше оно мне нравилось.
Так, может, и жюри…
Как-то раз мне приснилась синьора Мирелла, лежащая на верхушке тополя и завернутая в саван, как загадочная птица из тряпок и кладбищенской земли; она сказала, что я написал очень красивое стихотворение, и скоро вся деревня поймет, что я не идиот, а человек с литературным талантом, которому есть что сказать и которому просто не повезло в жизни.
Закончился февраль, наступил март, пришла весна, стало теплее и ветер, надоевший за зиму и заставлявший Собаку скулить от холода, уже не был таким пронизывающим; а Собака совсем исхудала и стала совершенно безразличной и дряхлой. Каждый день я ждал, что она умрет. И мать – тоже.
Когда наступил апрель, я перестал проверять почтовый ящик, и не мог скрыть разочарования и стыда перед самим собой. Я что, и правда думал все это время, что смогу выиграть конкурс или хотя бы стать призером? Я, тупой крестьянин Данило Мароссо, от которого всю жизнь воняло свинарником, сын дикаря, только и умеющий крутить руль комбайна?
Значит, они были правы.
Они победили.
В ночь перед Пасхой у меня случился нервный срыв. Комната сначала показалась мне красной, потом черной, а грудь невыносимо сдавило; когда я пришел в себя, то понял, что сижу перед печью на кухне: мои стихотворения горели в огне, исчезая навсегда, и я сжег их все, кроме «Как собаки», листок с которым положил в кошелек между купюр. Как вечное напоминание о моем провале.
Я перестал писать.
В первых числах мая мама начала вставать с кровати: и хотя наросты из шишек и гнойников выглядели жутко, она говорила, что чувствует себя лучше. Наверное, рак решил дать ей передышку перед тем, как нанести последний удар.
Наконец наступило девятое мая. Злополучный день.
Накануне вечером с Альп на равнину подул ледяной ветер, редкий для этого времени года; утром пошел дождь, и стало холоднее.
Так иногда случается в наших местах.
Весна на несколько дней отступила, будто хотела напомнить нам, что сезон созревания и сбора урожая длится недолго; скоро туман и холод снова начнут терзать землю, имея на это законное право.
Сырость забралась в толстые стены дома, и я почувствовал, что дрожу от холода, спускаясь по лестнице при свете сероватой зари; на кухонном диване сидела мама, закутавшись в дырявую шаль, а за стеклянной дверью в желтом дождевике стоял отец, который собирался наточить лезвие лопаты. Лежавшая неподалеку Собака наблюдала за ним пустыми глазами.
Огонь в печи погас.
– Подтоплю немного, а то холодно, – сказал я матери, садясь на корточки. Она ответила утвердительным бульканьем, выходившим из изъеденного опухолью рта.
Рядом с печью стояло ведро с сухими ветками и обрывками бумаги, которые мы использовали для розжига, и лежал коробок спичек. Я взял листок, вырванный из местной газеты, несколько прутьев, как вдруг одна вещь на дне ведра привлекла мое внимание.
Желтый конверт.
Такой, в каких обычно отправляют заказные письма.
Открытый и разорванный пополам.
Горло сдавило, в глазах потемнело и заплясали пурпурные огоньки, как той ночью, когда я сжег свои стихотворения.
Непослушными руками я достал конверт и взял в руки письмо.
Оно было адресовано мне.
Потом я увидел отправителя.

Библиотека Орласко. 

И, совместив две разорванные части, я прочитал текст письма.

Уважаемый Данило Мароссо, 
Библиотека муниципалитета Орласко с радостью сообщает о том, что Ваше стихотворение «КАК СОБАКИ» заняло первое место на национальном конкурсе стихотворений, приуроченном ко Дню Святого Валентина, среди более чем ста участников со всей Италии. 
Награждение состоится в зале многоцелевого центра в воскресенье, 3 апреля, в 11:00. Надеемся, что Вы сможете прийти. Еще раз поздравляем. 
С уважением, 
Жюри конкурса 

Я перечитал его еще раз, два раза, три, шесть, двенадцать, оскалив зубы, содрогаясь всем телом, до самых кишок, не в силах подняться с колен, на которых стоял у печки.
Закусил кулак.
До неузнаваемости измененный болезнью голос матери донесся до меня словно откуда-то издалека:
– Данило, что случилось? Что там, что это за письмо?
Я пару раз открыл было рот, но оттуда вырвалось что-то наподобие еле слышного стона умирающего воробья, а потом смог подняться на ноги и увидел.
Его.
Закутанного в необъятный желтый дождевик, с лопатой в руке и черной дырой в груди.
Ну вот, подумал я. Вот и все.
Я схватил кочергу – первое, что попалось под руку, – и, размахивая письмом, вышел на улицу, где лил дождь.
– Почему? – заорал я во всю глотку. – Почему ты мне ничего не сказал? Почему почему почему?
Я подошел к нему совсем близко. Оставалась какая-нибудь пара шагов. Он был совершенно спокоен. Смотрел на меня в упор своими тупыми, мутными от вина глазами.
– Не сказал о чем?
Собака за моей спиной, неистово пытаясь сорваться с цепи, залилась истошным лаем, на какой только были способны ее измученные легкие.
– Письмо! Из библиотеки! Твою мать, ты нашел письмо и выбро… Ты знал! Я выиграл!
Он улыбнулся.
Дьявольской улыбкой.
Ненормальной.
Патологической.
И сказал, как ни в чем не бывало. Источая запах свинарника и вина.
– Ты крестьянин, Данило. А не поэт. Ты должен ухаживать за матерью. Ты отлично управляешься с комбайном. Забудь о стишках. Забудь, заб…
Я не дал ему договорить. Замахнулся и ударил кочергой.
Не знаю, почему – то ли я был вне себя от ярости, то ли потерял равновесие, – но кочерга угодила в плечо, лишь немного порвав дождевик.
Он продолжал улыбаться.
Даже когда в ответ ударил меня в лицо черенком лопаты, и я с выбитыми зубами повалился в грязное гумно.
Позади нас Собака заливалась лаем и рвалась с цепи. Клинг кланг кланг , звенела цепь.
Сплевывая кровь и куски зубов, я ничего не видел, кроме красной рожи моего мучителя.
– Ты должен работать на земле, Данило. А не стишки писать. Охолони немного, чтоб мозги на место встали.
Он отвесил мне такого пинка сапогом под зад, что кости захрустели, а в легких не осталось воздуха; потом схватил за шиворот.
Ему было уже за шестьдесят, но он по-прежнему оставался сильным, как бык.
Он потащил меня по двору одной рукой, держа лопату в другой, и я сразу догадался, что он хочет сделать.
Оставалось десять метров.
Окунуть меня в чан с подливкой.
Пять метров.
Дерьмо и моча свиней.
Четыре.
Вонь, которую я никогда не смогу смыть, никогда.
Два.
– Нет, нет – взмолился я.
И в воцарившейся вдруг тишине – словно вся деревня задержала дыхание, желая насладиться зрелищем, – раздался резкий металлический щелчок.
Я поднял измазанное грязью лицо с разбитой губой и улыбнулся; впервые с того момента, как ее принесли в наш дом, она была свободна.
Прошло целых двадцать лет – и вот, наконец-то, она была свободна.
И бросилась к нам.
Хромая.
Жалкая.
Уродливая.
Бедная, она стала такой от старости (говорят, один собачий год равен семи человеческим), от того, что мышцы ослабели из-за слишком короткой цепи, от того, что шрамов у нее было больше, чем зубов, ведь один Господь Бог знает, как часто ее били.
Собака порвала цепь. Она столько раз пыталась освободиться, столько страдала, яростно дергая цепь и сдирая на шее кожу, что в конце концов у нее это получилось.
Ее глаза больше не были остекленевшими и усталыми.
Они казались совершенно черными, как темнота в пещере.
Как две бездны.
Она кинулась к ноге монстра.
Который повернулся к ней.
– Посмотрите только, кто пришел!
Он попытался ее пнуть, но мой чесоточный друг прыгнул вперед и вцепился зубами в его ногу. О да, вцепился как следует, просто прекрасно, и сжал зубы изо всех сил, в этом можете не сомневаться.
Собака кусала его и смотрела на меня своими черными глазами. Ни на секунду не ослабляя хватку на ноге, которая убивала ее все эти двадцать лет.
Она казалась счастливой.
– Гребаная тварь! – заорал отец, отпрыгивая к стене дома. Он отпустил меня и схватил лопату обеими руками. Размахнулся, и только что наточенное лезвие, просвистев в воздухе, рухнуло на шею Собаке.
Он отрубил ей голову почти идеально ровно.
Я плакал и кричал, и держался за ребра, видя как несчастное тело словно в замедленной съемке падает на землю, кровь хлещет из белой трубы сонной артерии, а голова все еще держится на маленькой полоске кожи с вылезшей шерстью.
Бедные окоченевшие лапы еще долго дергались в предсмертных конвульсиях, и от этого разлетались брызги воды и мелкие камни. Казалось, Собака хочет бегать и бегать – теперь, когда проклятая цепь ее больше не держит.
Теперь, когда она стала свободной.
Эта бедная собака без головы. И просто непонятно, как же она лает , вспомнил я.
И получив пинок в грудь, потерял сознание.

* * *

Меня не окунули в подливку. Благодаря вмешательству четвероногого друга.
Я очнулся рядом с чаном, вонь свиного дерьма била в нос, трупа Собаки во дворе не было. Кровь смыло дождем. Монстра и след простыл. Видимо, он ушел закапывать тело на одном из наших полей.
Я был опустошен. Мертв.
Прихрамывая, я зашел в дом; мать сидела у окна и вытирала слезы.
Она все видела.
Я уже не помнил, когда она плакала в последний раз.
Хотел было ее обнять, но не смог и пошел в душ.

* * *

Он вернулся после ужина, пьяный в стельку, с кое-как перевязанной ногой. Полчаса назад я уложил маму в постель, а сам растянулся на матрасе, плавая в ватном, жидком пузыре кайфа.
Отец подошел к двери в мою комнату, едва держась на ногах, и спросил, словно ничего не случилось:
– Как она?
– Как может чувствовать себя умирающий.
– Ты дал ей морфина?
– Естественно, – я не стал говорить, что одну ампулу принял сам. Поэтому мне было так хорошо. Спокойно. Легко. – Где ты ее похоронил?
– В тополиной роще, по дороге к полю Мартини.
– Это ты должен был заболеть раком, – сказал я. Или только подумал, что сказал. Потом услышал, как он хромает вниз по лестнице и заходит в погреб.

* * *

На этот раз мое забытье прервал крик матери.
Я сполз с кровати, ноги подкашивались, губа и грудь словно были стянуты шнурками боли. Теперь, когда облегчение, принесенное морфином и сном, закончилось, полученные удары давали о себе знать. Острые края сломанных зубов царапали язык.
Шатаясь и сгибаясь в три погибели, я побрел по темному коридору в комнату родителей: оттуда раздавался храп выброшенного на берег кита, а крики матери шли откуда-то снизу.
И были не такими, как всегда.
Она кричала не от боли. А от страха.
Насколько позволяло избитое тело, я бросился вниз по лестнице и увидел, что мать, открыв рот и не переставая кричать от ужаса, показывает пальцем в окно, выходящее во двор.
У нее бывали галлюцинации из-за приема паллиативных препаратов, так как рак уже добрался до нервной системы, и на нервных узлах образовались опухоли; я в два прыжка оказался рядом, чтобы успокоить ее.
Посмотрел туда, куда она показывала пальцем.
За чаном с подливкой, вдалеке, мне померещился какой-то силуэт, высовывающийся из-за столба у входа в свинарник.
Комок шерсти.
Смешной облезлый коричневый хвост, который едва заметно вилял в пелене мороси, сыплющейся из глаз неба, как слезы.
Всего несколько секунд – и он исчез за серым сараем; может, у меня в голове помутилось от побоев? Или морфин еще действует?
Я потер глаза.
Во дворе никого не было.
Ни одной живой души.
Только пустота.
Или…
Почему мама так кричала?
Я взял ее за плечи и спросил, что она видела.
– Мертвую… – послышался шепот, вырвавшийся из плена опухолей. – Мертвую. – Потом она бессильно опустилась на диван, обхватив раздувшуюся голову руками.
Не знаю, сколько я простоял, вцепившись в подоконник и вглядываясь в сырой воздух, убеждая себя, что нельзя поддаваться на провокации безумия, которое десятилетиями не отпускало мою несчастную семью. Потом услышал шаги.
Отец.
– Что там высмотрел? Почему твоя мать так орала? Свиней покормил? Шевелись давай, а я займусь курицами.
Я не стал оборачиваться. Снова увидел комок коричневой шерсти, который обрисовывался на торце сарая, где свиньи копошились в собственном дерьме. Услышал, как отец заворчал, вышел на улицу, где лил дождь, направился к курятнику с ведром корма.
Он что-то насвистывал.
Но еще не успел закрыть за собой дверь, как свист сменился дикими криками.
Немыслимыми проклятиями.
И в его голосе я услышал то, чего не слышал никогда раньше.
Не понимая, в чем дело, я подошел к нему и встал на пороге курятника.
Вы, наверное, уже догадались, что я вовсе не неженка. Мне приходилось у свиней роды принимать, кроликов убивать и освежевывать, котят топить… но когда я засунул голову в курятник и увидел, во что он превратился, м-да, тут меня согнуло пополам и чуть не вывернуло.
Курятник напоминал скотобойню. Запах крови, экскрементов и смерти стеной стоял в воздухе – удушливый, влажный и одуряющий.
– Дьявол дьявол дьявол, – безостановочно повторял отец.
Курицы словно взорвались, их как будто пережевали с бешеной яростью. От сорока пяти куриц остались лишь перья, сломанные кости и размазанные по потолку, стенам и полу кишки. Удивительно, но некоторые были еще живы и могли служить живым тотемом варварства. Они смотрели на нас своими желтыми глупыми глазами и испускали из сломанных клювов мучительные предсмертные стоны.
– Кто это сделал? – спросил я, когда ко мне вернулся дар речи. – Куницы?
Но мы оба прекрасно знали, что никакая куница, даже сотня куниц, и никакое животное из известных нам не смогло бы такое сотворить. И вдруг в этой феерии потрохов и крови и разноцветных перьев я увидел клочок шерсти.
Коричневой, разумеется.
Цвета кофе с молоком, если быть точным.
Отец обернулся и уставился на меня, а я подумал, что его глаза кто-то заменил стеклянными шариками.
Он обожал куриц. И неплохо зарабатывал на продаже яиц. Испачканные в вине губы задрожали. Он сглотнул, фыркнул, как чайник, и, ссутулившись, вышел на улицу, под дождь.
От удовольствия у меня побежали мурашки. Он был напуган, и в первый раз в жизни я увидел в нем страх и бессилие.
– Прибери это говно, – приказал он.
И пока я, улыбаясь, прибирал это говно, тысячи вопросов, как голодные курицы, поклевывали гумно моего мозга.

* * *

Трудно было представить, что ждало нас дальше.
Через несколько дней после бойни в курятнике начали происходить странные вещи, – чем дальше, тем более странные, – и с каждым днем во мне крепла уверенность, что реальность дала трещину, что она никогда не будет прежней из-за невероятных, абсурдных событий, которые на нее повлияли.
Во-первых, мы стали находить собачье дерьмо, разбросанное по двору. Обычно возле колышка, где раньше привязывали Собаку.
На дворе постоянно появлялись четкие отпечатки собачьих лап. Они шли вокруг свинарника и чана с подливкой; мы пытались выяснить, не пролезла ли через щели в заборе какая-нибудь бродячая собака, но следы никуда не вели и заканчивались внезапно. Будто тварь, оставившая их, падала с неба. Отец заделал щели в заборе колючей проволокой, но следы и дерьмо никуда не делись.
Иногда ночами я слышал далекое поскуливание, хорошо мне знакомое; оно больше походило на плач младенца, чем на голос зверя. Эхо разносилось по полям и через тополиные рощи пробиралось под двери и окна нашего старого дома, не давая мне заснуть.
Мать, которую почти покинули силы, без конца твердила, что наш дом проклят и мы должны его сжечь. Отец смотрел на нее мутными глазами, говоря, что вместо мозгов у нее теперь опухоль.
Однажды я проснулся часа в два ночи, пошел в туалет, и, пока стоял перед унитазом, услышал доносящееся с улицы бряканье металла, более громкое, чем храп отца.
Кланг клинг кланг. 
Клинг, кланг, клинг. 
Я подбежал к окну, даже не натянув штаны, распахнул ставни и прищурился, вглядываясь в темноту: ничего не было видно, кроме неясных силуэтов колышка и цепи, оставшихся там с того дня, как Собака отошла в лучший мир. А она действительно сейчас в лучшем мире? Или каким-то непонятным образом осталась в нашем дворе, на наших землях? Чтобы нас истязать?
Утром отец вырвал колышек и выбросил цепь. С каждым днем он выглядел все более нервным и уставшим.
Я злорадно ухмылялся.
До нас дошли слухи, что на почтальона из Орласко, когда он возвращался на велосипеде со смены, напала собака; она тихо подкралась сзади и бросилась на него, откусив изрядный кусочек икры, как будто это сочный бифштекс из телятины.
На границах нашей реальности что-то витало, какая-то сущность, пахнущая псиной, сырой шерстью и ненавистью.
Мы все это знали.
Даже моя мать. Особенно моя мать. Может, все дело в том, говорил я себе, что одной ногой она уже перешагнула черту, отделяющую нас от другого мира.
Отец то и дело наведывался в погреб. Он перестал донимать меня, бить и издеваться. Я знал, что он о чем-то напряженно думает. Знал, что он тоже слышит это мистическое поскуливание, исходившее из самих атомов земли, которая нас кормит. Глаза у него потухли, он целыми днями молчал и за несколько недель постарел лет на пятнадцать, то есть стал тем, кем был всегда: тенью, привидением, жалким подобием человека, ошибкой природы. Но каждый раз, когда он встречался со мной глазами, я видел в них неизменный злобный огонек.
Я бродил по заросшим одуванчиками полям, а моя душа мучилась страхом и ожиданием.
Ни я, ни отец так и не нашли в себе сил сходить и проверить, лежит ли тело Собаки там, где ее похоронили, и никогда не говорили об этом вслух.
Но мы оба знали ответ – да, в темном колодце нашего сознания жила уверенность в своей правоте.
Вот так, загадочным и жутким образом, Собака вернулась.
Хотите спросить, есть ли у меня объяснение всему этому.
Да, конечно, вот оно…
Деревня магическая.
И ужасная.
И хватит с вас.

* * *

Душа матери покинула свое измученное опухолями тело в июне; на смертном одре мать прошептала, что Собака – это дьявол полей. Закрывая ей глаза, я почувствовал зависть.
На похоронах были я, ее муж, священник и люди, которые несли гроб.
Когда мы вышли из церкви и направились к кладбищу, на горизонте, там, где поля встречаются с острым зубом Монте-Визо, я заметил угловатый виляющий хвостом силуэт, и подумал, что этот зверь, наверное, – такая же аномалия, как опухоль, которая унесла жизнь родившей меня женщины: чертов рецидивист, не желающий умирать.
Наступил сентябрь, время сбора урожая. Кукуруза в тот год уродилась отличная; початки словно перешептывались друг с другом на ветру.
Рано утром я выводил комбайн из сарая, и мы принимались за работу; отец на тракторе с прицепом ехал следом, придерживая лодыжками открытую бутылку вина. Такого безобидного, каким он стал теперь, я ненавидел его еще больше.
В последний день уборки, ведя Зверя вдоль оставшихся рядов кукурузы, между стеблями я заметил темную тень, которая следовала за нами, пугало на четырех ногах с коричневой шерстью и засохшей кровью на шее, и понял, что время пришло.
Это было легко.
Мне, но не монстру.
Я резко остановил комбайн, дав по тормозам; режущие ножи перестали двигаться.
– Что случилось? Почему ты встал? – прокричал с трактора отец, тоже останавливаясь в нескольких метрах.
– Не знаю… – ответил я, и почувствовал дрожь внизу живота, как при эрекции или желании сходить в туалет. – Он сам заглох. Наверно, камень попал в шестеренки, посмотри…
– Проклятье, этого не может быть.
Пошатываясь, он слез с трактора, подошел к морде Зверя, – угрюмый, ничего не подозревающий, – и встал между ножами жатки, положив мозолистые руки на раму.
– Тут ничего нет, черт бы…
Я включил первую передачу, запустил режущий механизм – зубы комбайна, его голодное чрево – молотилку, – и нажал на газ.
Отец упал назад, и зубы Зверя сразу же начали кусать его, ухватив за штанины и засасывая внутрь.
Я никогда не думал, что человек может кричать так громко.
А этот хруст костей!
Я включил самую маленькую скорость движения ножей, чтобы он как можно дольше страдал, чтобы пытка длилась бесконечно.
– Господиии… – пока комбайн медленно пожирал его жизнь и кишки, – медленно, очень медленно, – его голос превращался в истошный пронзительный визг, который издавали свиньи, когда их вели на бойню. – Собакааа…
Вот какими были последние его слова на этой земле. Если не считать воя, продолжавшегося еще некоторое время. Иронично, не правда ли? Проклятие, мольба, молитва…
В зеркале заднего вида я увидел, как по транспортеру поползла разноцветная каша из мяса, потрохов, серого вещества и клочков одежды, в то время как куски того, кому я был обязан жизнью – вот такой поворот судьбы! – разбросало между рядами кукурузы, которую он заботливо выращивал на протяжении всего своего существования.
Когда я высунулся из кабины комбайна, меня вырвало так, что в глазах потемнело, но где-то среди стеблей я успел заметить искалеченный силуэт Собаки; огромными прыжками она неслась, чтобы вонзить зубы в то, что когда-то было моим отцом. Через несколько мгновений ее тень затерялась среди початков: наверное, теперь она сможет где-нибудь упокоиться.
Я повалился на руль и стал смеяться и рыдать, пока не потерял сознание.

* * *

Я сказал, что это был несчастный случай. Не помню точно, что наплел. Конечно, было расследование. Меня много раз допрашивали, но в конце концов поверили. Какой с меня спрос – я всего лишь тупой крестьянин, потерявший отца, который умер ужасной смертью, – а такая трагедия ни с кем не должна происходить, ни с кем.
С того дня Собака больше не появлялась.
Но я слышал ее голос и слышу до сих пор.
Через несколько месяцев после трагической смерти отца я проснулся от грохота, который сотрясал всю округу, отдаваясь в моей голове. Решив, что это землетрясение, я кубарем скатился по лестнице, но, как только оказался во дворе, грохот превратился в рычание, доносившееся со стороны деревни, тополиных рощ, кукурузных полей.
Из-под земли.
Я знал, чье оно.
Было полнолуние, и я стал бродить по полям в поисках места, откуда слышался вой.
Через полчаса очутился в тополиной роще, где была похоронена Собака, и в голубоватом свете луны, скользящем между стволами, увидел, что из земли, как кусты, торчат пучки шерсти, густые, коричневые, блестящие и пушистые, и я лег на это мягкое одеяло и проспал до самого рассвета, чувствуя, как подо мной, подо всем Орласко, хрустят гигантские кости, восстанавливаются ткани, сверкают в хтонической тьме маниакальные собачьи глаза – огромные, слепые, – ожидая, когда смогут вернуться на поверхность, снова увидеть звездное небо, висящее над полями, фермами и миром, и свирепо пощелкать зубами от голода, который невозможно утолить…
Именно.
Деревня становится похожа на собачью шерсть. Шерсть чесоточной, голодной собаки, сошедшей с ума от боли, ненависти и сидения на цепи.
Собака по-прежнему голодна.
Я знаю это, я ее слышу, она разговаривает со мной каждый день после захода солнца: она приходит ко мне во сне, а когда я не сплю, то из-под земли доносится ее вой, ее низкий лающий голос, который бродит по полям и прогоняет колорадских жуков.
Она больше не хочет есть черствый хлеб, куриные кости или индюшачьи головы.
Ее голод более древний.
Вековечный. 
Говорят, есть такие кушанья – один раз попробуешь и уже не сможешь отказаться.
Поэтому иногда мне удается уговорить какого-нибудь бомжа в Турине, и мы едем с ним на последнем автобусе до Орласко: я выбираю того, кто больше похож на отца, предлагаю ему деньги, выпивку, – когда человек сидит на кухне, его легко напоить до потери сознания или отключить оставшимися ампулами морфия.
Тогда я везу его на тачке к тополю, где похоронена Собака, вонзаю нож в шею, как отец – свиньям, и закапываю в мягкой земле, среди растущих из нее пучков шерсти, чтобы мой четвероногий друг мог питаться, расти, разминать кости и в один прекрасный день восстать из подземного забвения во всем своем жутком великолепии, стряхнуть с себя перегной, медведок и личинок и понестись по полям – и ни одна цепь в мире не сможет его удержать.
Чтобы сожрать подростков, которые дразнили меня на автобусной остановке, чтобы терзать плоть Орласко, вонзать зубы в его обитателей и в его память, и, наконец, в меня самого.
Я снова начал писать стихи.
И у меня неплохо получается.

Куда деваются зажигалки

Одной совершенно обычной ночью, мучаясь от бессонницы и чувствуя, как сильно дует из старых окон, Эдо Таверна узнал, куда деваются зажигалки.
В два часа он поднялся с кровати, чтобы выкурить сигарету, – вдруг это поможет прогнать мысли о работе, которые не дают заснуть? И вот уже десять минут бродил по комнатам в поисках зажигалки.
Она куда-то исчезла. Зажигалки постоянно куда-то исчезали.
Эдо не сомневался, что положил зажигалку со стилизованным черепом у телевизора. Но там ее не было.
Может, в джинсах? Нет, тоже нет.
И на тумбочке…
Стоя в полумраке, Эдо прокрутил в голове прошедший день. Ну конечно, зажигалку наверняка стащил у него Джиджи, когда после работы в офисе они заглянули в бар, чтобы выпить Спритц. Джиджи этим грешил. Но, блин, украсть зажигалку?..
– Я ведь не специально, у меня что-то вроде клептомании, – он еще оправдывался, этот придурок. Эдо мысленно его послал и пообещал, что лично тоже всыплет, а потом продолжил поиски. В квартире должны быть еще зажигалки – весь вопрос где, конечно.
Дом прячет, но не крадет , любила повторять его мать, а уж она-то знала, что говорит.
Эдо пошарил в углах дивана, в ящиках письменного стола, перебрал даже стопку журналов, лежащих на бачке унитаза.
Ничего.
Сигарету можно зажечь и от плиты на кухне, но теперь это уже дело принципа.
Эдо вспомнил, что у него была синяя зажигалка с белыми узорами – кажется, он уронил ее за спинку кровати месяц назад, когда после секса с одной полноватой готкой, с которой познакомился на Badoo , они курили сигаретку на двоих; девушка называла себя экспертом по Викке, а большую часть вечера болтала о странной книге, написанной каким-то пьемонтским рабочим. Ее разговоры нагнали на Эдо тоску, и он решил вернуться к старой доброй дрочке под ролики на Pornhub .
Решив отодвинуть от стены тяжелую софу, Эдо, с незажженной сигаретой в зубах, изо всех сил дернул на себя сетку, на которой лежал матрас. Он думал – сейчас увидит лохмотья пыли, грязные салфетки, козявки да порножурналы девяностых.
В общем, ожидал найти что угодно, но только не то, что нашел.
Голова закружилась, сигарета выскользнула изо рта и упала на ногу.
– О Господи. Вот это да, с ума сойти, – изумился он и уселся на корточки, не зная, посмеяться над своей находкой или ущипнуть себя за мошонку, чтобы побыстрее проснуться.
За спинкой кровати, в стене, был проем метр на метр. Квадрат темноты. Стараясь найти разумное объяснение, Эдо Таверна решил, что, скорее всего, просто кирпичи обвалились – может, в них накопилась вода, а может, это дефект в конструкции здания.
Потом он увидел, что круто вниз идут узкие, потертые ступени, и все его логические доводы пошли прахом. У проема Эдо завис минуты на две, думая о потайных ходах и средневековых замках, а потом достал мобильник и включил фонарик. Он осторожно, издалека, начал ощупывать дыру лучиком света, медленно приближаясь к ней, словно проем мог в любую секунду закрыться, а штукатурка и цемент – обхватить руку мертвой хваткой.
Виднелись только ступеньки, больше ничего. Похоже, они были каменными, а поверхность покрывала какая-то зеленоватая паутина – то ли плесень, то ли гниль. Проход казался узким, но для одного человека места вполне хватало.
– Эй! – крикнул Эдо в темноту, но абсолютная, пугающая тишина поглотила его голос, не вернув даже эхо.
Сглотнув кислую слюну, Эдо вздохнул, согнул ноги в коленях и перешагнул через порог. Потом начал спускаться, пригнувшись и чувствуя, как низко нависают своды потолка.
Медленно, осторожно, он спускался все ниже и ниже, держа мобильник перед собой. Лестница была совершенно прямой, без поворотов и лестничных площадок.
Эдо шел по ступеням уже, наверное, час, время от времени останавливаясь, чтобы отдышаться и вытереть стекавший на глаза пот.
Это невозможно. Невозможно, потому что он живет на четвертом этаже дома в Розелле, жилом районе Турина. Эдо снова попытался найти объяснение происходящему, но, поняв, что это бесполезно, решил положиться на волю судьбы, не переставая изумляться ее сюрпризам. Любопытство и ощущение, что там, у подножия лестницы, его ждет что-то важное, оказались сильнее страха и голоса, шептавшего Эдо: «Иди обратно, куда тебя несет?»
Через пару часов спуска безжизненный свет фонарика наткнулся на тусклое желтое свечение, шедшее снизу. Эдо выключил мобильник.
Постепенно ступеньки становились более пологими, а когда закончились, Эдо оказался в коротком коридоре, который вел в огромный зал.
Телефон выпал у него из рук.
Нет, зал был не просто огромным.
Ни разу в своей жалкой жизни Эдо не видел такого гигантского  помещения, как этот благоухающий бутаном подземный собор. Стены и потолок терялись из вида. А на блестящем полу, словно сделанном из обсидиана, вселявшего в Эдо ужас своей чернотой, цепочкой стояли все зажигалки, которые он потерял за двадцать пять лет курения.
Зажигалки, провалившиеся между сиденьями машины, украденные у него на безумных подростковых пьянках, забытые в одежде, отнесенной на помойку, купленные у марокканца в Лигурии, те, которыми он открывал пиво, разжигал костры на пляже, от которых прикуривал косячки, нагревал гашиш, разноцветные зажигалки, выпущенные ограниченным тиражом, и, наконец, подаренные и потерянные – бессчетное множество, особенно потерянных.
Все они горели; язычки пламени витками убегали к центру зала, сливаясь в один огромный, ослепительный, желто-синий костер.
Раскрыв рот, Эдо шел вдоль цепочки, узнавая каждую зажигалку, и чувствовал, что глаза застилают слезы. Каждая была связана с определенным моментом его жизни, и эти воспоминания одно за другим проплывали перед глазами.
Как перед смертью. Именно как перед смертью. 
Эдо шел долго, пока, наконец, не добрался до места, где змейка брала свое начало. Увидел зажигалку со стилизованным черепом. Протянул дрожащую руку, чтобы ее забрать. Но металл выскользнул из вспотевших пальцев, и зажигалка упала прямо на другую, маленькую, которую – точно! – у него отобрали в аэропорту Милана в две тысячи втором.
Эффект домино.
Разрушая порядок, зажигалки стали падать одна за другой и гаснуть.
Как зачарованный, Эдо наблюдал за игрой света и тени, которую устроили бегущие языки пламени. Наконец упала последняя зажигалка, и воцарилась тьма.
И в этот момент Эдо Таверна вдруг увидел, что, кроме зажигалок, здесь, в подземелье, собрались призраки всех потерь его жизни, а потерял он немало: чувство собственного достоинства, единственную любимую женщину, юношеские мечты стать звездой футбола, купить дом, завести детей; его охватило раскаяние за ложь, за то, что мало слов поддержки говорил отцу, пока тот был жив, разучился наслаждаться маленькими радостями и за многое, многое, многое другое.
Очень, очень много потерь, и все это ждало его здесь, в подземелье, и у всего этого были зубы, когти, языки и глаза – бездонные, черные, страшные, налившиеся кровью, глядя в которые, можно сойти с ума.
Они приближались.

Копия

Она сразу тебе не понравилась.
С самого начала.
И дело не в затхлом запахе от папок-регистраторов со старыми чертежами, сделанными вручную рабочими, давно покинувшими этот мир; и не в крошечных четках из мышиного дерьма, валяющегося на полках, из-за которых тебе не лезет в горло отличный черный рис Venere , приготовленный Лучаной, Господи Боже. И не в том, что доисторический кондиционер, работающий на обогрев, хрипит, как старик, дышащий через кислородный баллон, и не в темных историях, которые понарассказывали тебе коллеги – якобы, в шестидесятые, когда закладывали фундамент завода, произошел ужасный несчастный случай, а потом там нашли странные камни, вероятно, оставшиеся от какой-то кельтской постройки. Это все пустяки.
Тут дело совсем в другом.
Просто за мгновение до того, как ты нажимаешь на выключатель, возникает стойкое ощущение, что в темноте за копировальным аппаратом Olivetti  кто-то прячется, кто-то буравит тебя взглядом, острым, как гвоздь, и если ты помедлишь, он пригвоздит тебя к старому трухлявому зеленому линолеуму, лишив возможности вернуться в безопасное пространство шумного открытого офиса.
Кто-то или что-то. 
Как только неоновые лампы включаются и обливают все вокруг ледяным светом операционной, оно прячется там, куда тебе не добраться, прихватив с собой твой страх.
Это длится несколько секунд. Даже меньше – мгновений.
– Что опять за херня? – в очередной раз материшься ты, слишком шумно вздыхаешь и включаешь свет в коробке три на четыре из гипсокартона и высоких сборных стеллажей – в комнате для ксерокопирования.
Обычно ты стараешься сюда не заглядывать, а идешь метров двести по коридору в офис по закупкам, соединяя приятное с полезным – сделать ксерокопию и полюбоваться на великолепную задницу Ирен, симпатичной фигуристой секретарши директора по закупкам, которая не упускает случая сделать тебе глазки.
Но не сегодня. И не в ближайшее время.
Какой-то засранец настучал шефу – какого хрена этот тип тут постоянно ошивается? Кто он вообще такой? Пусть идет печатает у себя, тратит свои бумагу и чернила!
Вот козел. Как будто из своего кармана за тонер платит.
Шеф устроил тебе разнос, а ты стоял и слушал, опустив голову и промямлив только: «Простите, я не знал».
Задница Ирен не могла считаться веской причиной.
Разумеется, ты не признался ему, что боишься заходить в копировальную комнату технического отдела, в чьей покрытой язвами утробе, освещенной кислотным светом неонов, стоишь сейчас.
И смотришь по сторонам.
Ничего. Здесь нет ничего странного. Только рулоны бумаги для плоттера, желтые, как древние кости, какая-то папка, вся в комочках пыли – наверняка упала со шкафа несколько лет назад, но никто ее так и не поднял, давно засохший кулич Galup  в целлофановом пакете – грустное напоминание о Рождестве, а потом картотеки, пыль от тонера, стопки бумаг, всякое старье.
На дальней стене висит пожелтевшее фото Моники Беллуччи у водопада; ее бумажная грудь, вся в брызгах, стала морщинистой, как пергамент, съежившись от похотливых взглядов и вольных комментариев.
Ты идешь к копиру, поднимаешь крышку, кладешь на стекло паспорт, закрываешь, увеличиваешь масштаб на двадцать процентов, добавляешь яркость (знаешь, что эта чертова машинка любит оставлять тени на копии) и уже слышишь голос мегеры из муниципалитета: «Да уж, ну и копия, слишком темная, текст не читается, синьор Вентури, придется сделать другую и бла-бла-бла-блааа».
Использовать технику фирмы в личных целях запрещено – это прописано в Правилах внутреннего распорядка, но, боже мой, кому какое дело – ты сам видел, как Чирри печатает сыну в университет работы по пятьсот страниц, Галламини таскает домой стопки листов для ламинирования, поэтому ты уверен, что одна копия паспорта не обанкротит компанию, заключающую сделки на миллионы евро, да никто и не заметит такую мелочь.
Ты ждешь, пока аппарат выплюнет плоды своей работы в пластиковый лоток, сопроводив это хрустом, словно у него есть зубы, и смотришь на свет, просачивающийся из-под крышки. Туда-сюда. Туда-сюда. Для твоего мозга этот цвет – нечто вроде таинственного заклинания, загадочной магии повелителя чернил, тонера и каретки.
Ты вынимаешь паспорт и копию, даже не проверив, хорошо ли она получилась, потом встаешь на цыпочки и смотришь в щель между стеной и копиром. Ты так делаешь всегда. Не можешь иначе. Помнишь, когда в детстве мама просила тебя принести лук или банку консервированных овощей из кладовки, ты обязательно заглядывал в заросли паутины под лестницей – там, говорили твои друзья, в восьмидесятые какая-то наркоманка, впавшая в депрессию, вскрыла себе вены.
Тебе нужно было убедиться, что на этом месте ничего не осталось – ни шприца, ни крови, ни, не дай Бог, женщины, сидящей в углу с остекленевшими глазами и разинутым в немом отчаянии ртом, с изрезанными венами на руках, которые она тянет к тебе, и жгутом у локтя – как тебе иногда снилось.
Придерживаясь за массивный корпус копира, ты засовываешь голову в щель. Пыль, запутавшиеся в паутине мертвые мухи, обрывки бумаги, розетка, больше ничего.
Можно уходить. С копией в руках и кривой улыбкой – мол, стоит на чем-то зациклиться, и такая чушь в голову лезет… А это всего лишь игры теней, игры теней…
Сколько уже раз ты задавался вопросом – а у других сотрудников бывает чувство, что они не одни в этой комнате – в те темные доли секунды, пока не включен свет? Но ведь не будешь спрашивать об этом у коллег. Ты здесь последний в пищевой цепочке офиса – всего лишь стажер, хоть тебе и тридцать пять, и разговоры о загадочном существе в копировальной комнате – совсем не то, что поможет получить полноценный договор, правда?
С тех пор, как ты стал жить с Лучаной, денег все время не хватает. Она потеряла работу и сейчас обивает пороги всех компаний в округе в поисках хотя бы временного замещения, но найти что-то сложно. Вы часто ругаетесь. Единственное, что вселяет хоть какую-то надежду – перспектива получить здесь, после плохо оплачиваемой стажировки, нормальную работу со стабильной ежемесячной зарплатой.
Ты поворачиваешься к дверям. Встаешь спиной к копировальному аппарату и протягиваешь руку к выключателю; когда свет гаснет, тебе снова кажется, что рядом кто-то есть – кто-то не добрый,  и это ощущение горячей волной скользит по кишечнику вниз живота, к лобку и анусу, переворачивая все внутри.
Он смотрит на тебя сзади, уставившись в основание шеи – туда, где начинают расти волосы, – и ты даже видишь его самым краешком глаза. Кто он? И что будет, если ты вдруг резко повернешься и посмотришь в темноту этой конуры без окон, что?
Клэк-клэк-клэ-клэ-клэк! 
Ты подпрыгиваешь от неожиданности.
Это пластико-металлические внутренности в животе копировального аппарата встают на место после работы. Больше нечему так брякать. Хотя звук напоминает клацанье зубов. Ровное, как у метронома.
До лабиринта офисных кабинок четыре шага.
Сохраняй спокойствие. И хладнокровие. Как поется в этом гребаном хите лета. Если не хочешь выглядеть как придурок. 
И все равно ты выносишься оттуда в два прыжка, шириной не меньше, чем у Усейна Болта. В офисе все на месте: коллеги, запах пота, шелест компьютеров, напоминающий трепыханье умирающих мотыльков, щелчки мышек.
Тебе сразу становится легче.
Вглядываясь в темную пасть копировальной комнаты, ты повторяешь себе, что там ничего нет. Совершенно ничего. 
Потом садишься на свое рабочее место, салфеткой вытираешь холодный пот, стекающий по вискам, и смотришь на черно-белую ксерокопию твоего паспорта с фотографией.
Смотришь долго.
Твои попытки понять, что происходит, бессмысленны, как старания очумелой личинки укусить себя за хвост. Во рту становится суше, чем в мешке с мукой, ты не понимаешь, как такое возможно, но замечаешь, что у тебя начинают трястись руки, и стараешься убедить себя, что старенькая Olivetti , по всей видимости, на последнем издыхании. Но ошибка копировального аппарата слишком точечная – неправильно отксерокопировано только твое лицо. И изображение, которое ты видишь собственными глазами, вызывает у тебя дискомфорт.
Тошноту. Внезапную.
Ты закрываешь рот обеими руками – будто в горло засунули зонт и вот-вот откроют, и едва успеваешь добежать до туалета и упасть на колени перед унитазом.
Тревога вместе с густой кислятиной выплескивается наружу, и ты спрашиваешь себя – что не так с твоей головой и хватит ли у тебя сил подняться на ноги с разбитых плиток туалета, где воняет мочой и хлоркой.
Материшься, на губах слюна.
Хорошо, что сегодня пятница.

* * *

Паспорт лежит рядом с клавиатурой. Ксерокопия на листе A4 упала под стол, когда ты вскочил и ринулся в туалет. Ты смотришь на нее, словно это крышка люка в подземелье, куда лучше не заглядывать.
– Андреа, все в порядке? – это Франческини, чертежник, работающий в Autocad , парень средних лет с четырьмя подбородками, он сидит рядом и изучает тебя, как энтомолог – насекомое, глядя исподлобья с кривой ухмылочкой. – Что с тобой? У тебя лицо бледнее, чем жопа эскимоса.
Ты проглатываешь слюну с привкусом ацетона.
Язык едва помещается во рту.
Ноги ватные.
– Наверное, ротавирус, – бурчишь ты в ответ. И, не глядя на соседа, приседаешь, чтобы поднять листок.
– А ведь ты стажер, значит, даже больничный тебе никто не оплатит, – Франческини бьет по самому больному месту, выпученные акульи глаза на жирном лице буравят тебя взглядом. Этот не упустит возможности напомнить, какое шаткое у тебя положение, и свалить на тебя всю свою работу, чтобы самому не париться. Засранец. – Шеф будет психовать, если ты уйдешь на больничный, отработав всего два месяца. Лучше потерпи. Кстати, ты посмотрел чертежи, которые я тебе прислал?
Как же ты его ненавидишь. Эх, сказать бы ему пару ласковых – да только он прав, а тебе сейчас лучше сидеть тихо.
– Да, я все сделал, – просто отвечаешь ты.
– Хорошо. Тогда я тебе еще несколько скину, ладно?
Ты сидишь.
И молчишь в ответ.
Я бы изжарил тебя на твоем собственном сале, жирная свинья,  думаешь ты.
А потом возвращаешься мыслями к листку, который зажат между большим и указательным пальцами – будто это милое письмецо со спорами сибирской язвы, – мгновенно забывая и о своей ярости, и о Франческини.
Хватаешь ртом воздух, как снятый с крючка карп, бьющийся о камни на речном берегу.
Смотришь на ксерокопию паспорта.
Если это шутка коллег, и каким-то образом им удалось перенастроить копир, то, надо признать, они отлично справились. Но такое вряд ли возможно. В горле снова щиплет от кислой отрыжки.
С листка бумаги на тебя смотрит черное, как битум, лицо – блестящее, будто вылепленное, благодаря вспышке, отразившейся от скул, ямочек на подбородке и губ. Это твое лицо, сомнений нет, – точнее, лицо другого  тебя. Как если бы ты, прежде чем сфотографироваться на паспорт, не стал причесываться, а обмакнул голову в ведро с чернилами, в расплавленную пластмассу или растопленный шоколад. Волосы приклеены к черепу и ко лбу, словно мокрый парик. Сам череп при увеличении приобрел неправильную форму, как у макроцефала. Но это ты. Ты. На висках выступают бугорки тьмы, выдавленные из головы, а сама она напоминает бракованный магический шар для гадания, в котором, к вашему разочарованию, оказались пузырьки.
Ты поворачиваешься в кресле и видишь спины коллег, сгорбившихся перед мониторами, погрязших во вселенной чисел и линий.
Подносишь копию к самому носу, прищуриваешься в поисках ответа – может, это просто пятно краски? Еще внимательнее рассматриваешь глаза, которые тебя смущают. Тревога перерастает в страх – человек на листе бумаги отвечает на взгляд с вызовом и насмешкой, и этот взгляд, без сомнения, предвещает недоброе. Результат твоей чудовищной мутации, дитя порока и жестокости. Новое воплощение Андреа Вентури, появившееся после того, как он попал на заколдованную землю, бесплодную и безблагодатную пустошь, где единственный способ существования – ненавидеть всех и вся, где людей питают злоба, обиды и ужасные мысли,
(я бы изжарил тебя на твоем собственном сале, жирная свинья )
где в порядке вещей – извращения и пожелания смерти, которые в твоем мире, хоть и приходят в голову любого человека, но воплощаются в жизнь только шизофрениками, сумасшедшими и маньяками.
Копир дал тебе новые глаза. Вместо тех грустных, в которые когда-то давно влюбилась Лучана, у тебя теперь черные и блестящие склеры. В их глубине светится белая точка, как отражение какого-то внеземного свечения – свечения звезды, которая скоро умрет, взорвется и будет поглощена Солнечной системой.
Ты замечаешь, что щеки, виски и скулы на копии покрыты крошечными бугорками, словно изнутри на них что-то очень сильно давит.
К горлу снова подкатывает тошнота, но теперь, глядя на черное лицо, ты чувствуешь едва уловимое очарование.
Значит, в этой комнате действительно что-то не так… 
Рот полуоткрыт в мефистофельской ухмылке. Изъеденные кариесом зубы цвета слоновой кости беспорядочно торчат из десен. Белые только клыки и резцы, но они уж слишком длинные, прямо как у волка. Зубы и глаза – единственные светлые пятна на черном портрете твоего альтер-эго.
Ты подносишь руку к лицу, инстинктивно ощупываешь его, словно слепой, который пытается понять, как выглядит статуя, потом смотришь в паспорт, в оригинал. Вроде бы все нормально. Все действительно  нормально.
Кроме копии.
– Андреа, ты меня слышишь? Ты в порядке? – Франческини отрывает свой необъятный зад от стула, накрывая тебя цунами кислого пота, и высовывается из-за разделяющей ваши столы перегородки, колыхаясь всеми складками дряблого жира. Он смотрит на листок бумаги, который ты сжимаешь в руках, пытаясь понять, что там изображено. Ты прячешь его под стол и, прежде чем выбросить в мусорку, рвешь на кусочки, мелкие и безобидные, как конфетти. – Я тебе еще чертежей скину. Хорошенько проверь коэффициенты. Если все сделаешь правильно, замолвлю за тебя словечко перед шефом.
– Хорошо. Да, да, – киваешь ты в ответ, хотя думаешь совершенно о другом.
Берешь корзину с бумагой и бежишь к мусорному контейнеру.
В неоновой рутине рабочего дня страхи постепенно отступают. Ты пытаешься сосредоточиться на задании, перебрасываешься парой слов с коллегами, внимательно изучаешь двойной подбородок Франческини (будто это сиськи Розарио Доусон), стараешься придумать рациональное объяснение случившемуся, и опустошенное ненавистью черно-белое лицо отступает на второй план.
За полчаса до конца рабочего дня тебя озаряет идея – нужно вернуться в комнату для ксерокопирования. И попробовать снова. Сделать еще одну ксерокопию, всего одну. Своего рода дежавю.
Единственный способ рассеять сомнения – встретиться с неизвестностью лицом к лицу. 
Перед глазами снова возникает лестница дома, где ты жил до пятнадцати лет, мешочки с крысиным ядом и острые ощущения, которые ты испытывал, когда смотрел вниз, перегибаясь через перила, и старался убедить себя в том, что никакая наркоманка здесь не сводила счеты с жизнью.
Ты долго раздумываешь, а потом достаешь паспорт из бумажника – ты уже готов пойти в ту комнату, но поднимаешь голову, документ выпадает из рук, а с губ срывается приглушенный стон.
Франческини поворачивается в твою сторону с вопросительным взглядом:
– Тебе снова плохо, Андреа?
В прямоугольнике двери ты видишь силуэт – чернее, чем темнота за его спиной. Он за тобой подглядывает. Выделяются только белки глаз да зубы. У него явно недобрые намерения. Ты моргаешь, и видение исчезает.
Он был там на самом деле или нет? 
Предмет, на доли секунды попавший в поле зрения, длинная тень за твоей спиной от солнца, бьющего в глаза, назойливое жужжание мухи, злобный клоун внушения.
Он был там на самом деле или нет? 
Сигнал об окончании рабочего дня еще не умолк, а ты уже катапультировался из своей кабинки, поспешно прощаясь с коллегами и желая им хороших выходных – дыхание тяжелое, подмышки мокрые от пота; в паре шагов от штемпелевальной машины ты притормаживаешь, чтобы немного прийти в себя, и замечаешь задницу Ирен – идеальные полушария процветающей планеты.
– Андреа, привееет! – кажется, она очень рада тебя видеть. И тут же хмурит брови. – Ты такой бледный… Что-то случилось?
– Да, то есть нет… Нет.
Смех Ирен – просто бальзам на душу. Ты не знаешь, куда деваться от пристального взгляда ее прекрасных глаз.
– Так да или нет?
– Ну, утром живот немного болел, а теперь все нормально, – отвечаешь ты, расправив плечи и выпятив грудь колесом. На лице – твоя лучшая улыбка.
– Меня голыми руками не возьмешь.
– Но ты теперь не заглядываешь ко мне. Почему?
Ирен выглядит расстроенной. Она прикладывает бейджик к принтеру, и в декольте становится видна изрядная часть груди. Ты чувствуешь волнение внизу живота. Наверное, если бы Лучана увидела тебя сейчас, то обвинила бы во всех смертных грехах и вмазала ногой по яйцам, но эта картинка быстро стирается.
С доверительным видом ты подходишь ближе к коллеге. От Ирен пахнет вишней. Боже мой.
– Кто-то пожаловался, что я часто тут появляюсь. И шеф устроил мне такую головомойку…
– Да не может быть!
– Клянусь! Мне нельзя больше получать замечания…
Она понимающе кладет руку тебе на предплечье, и ты проклинаешь куртку, которая мешает почувствовать прикосновение ее кожи к твоей.
– Конечно. Вот идиоты. Блин, жалко… В кои-то веки здесь появился парень моего возраста, а то обычно – одни старперы… – Ирен взмахивает ресницами, как веером, и вся светится. – Что ж, зато после работы никто не может помешать нам выпить кофе или чего-нибудь покрепче, если хочешь…
Нет. Ты не хочешь. У тебя есть Лучана. Ты не можешь. Скажи ей. 
Это не так просто. Ты стараешься не проявлять особого энтузиазма, но и не готов закрыть дверь – а вдруг когда-нибудь она приведет тебя в райские сады? Кто ж знает, как все сложится.
– Конечно, почему бы и нет, – отвечаешь ты, выходя из офиса вместе с Ирен и немного краснея.
– Отлично!
Ты чувствуешь себя дерьмом, но в последнее время Лучана ничего не сделала для того, чтобы у тебя не возникло желания завести интрижку на стороне – она лишь жалуется, какое все дорогое и как сложно найти работу. Почему она всегда такая нервная? Когда вы трахались в последний раз?
– Ну, тогда пока. До встречи.
На стоянке Ирен целует тебя на прощание в щеку. Ты смотришь ей вслед, эластичные джинсы так обтягивают ягодицы, что совершенно непонятно, как она может в них ходить. Ее запах, аромат секса и сладостей все еще щиплет нос.
Я бы такое с тобой сделал, шикарная задница… –  эту мысль ты не можешь ни остановить, ни контролировать. – Затрахал бы до полусмерти, Господи прости. 
На стоянку обрушивается порыв ветра, принося с собой пыль и листья, пахнущие медью и осенью. Огромное солнце закатывается за каменистую гриву далеких Альп, зависает на мгновение, и острые языки его пламени, зализывающие след самолета, невольно притягивают взгляд.
Вечереет. Ты садишься в Ford Fiesta,  где отвратительно воняет кокосовым ароматизатором.
Шоссе, забитое внедорожниками, грузовиками и легковушками, как огромная река, медленно тащит тебя по течению к дому. В неисправном динамике крутится песня Ricchi e Poveri… 
Ты устал и хочешь спать; слава богу, впереди выходные, ты уже распланировал их почти в соответствии с канонами Уго Фантоцци: в субботу заниматься всякой хренью, посмотреть кино, может, сходить в пиццерию под окнами, потрахушки (надеюсь!); в воскресенье – встать поздно, а потом, после обеда, посмотреть футбол, выпить пива и все такое.
Ты надеешься, что Лучана будет в хорошем настроении. И не потащит в Ikea . Может, тоже захочет расслабиться. А еще лучше – уйдет куда-нибудь погулять с подругами.
Но дома тебя встречают ледяной поцелуй и холодные глаза – она явно не в духе.
– Привет, любимая. Как твой день? – ты пытаешься разрядить обстановку.
– Пфф, ничего хорошего. Сходила в три фирмы, без толку.
Она дуется, словно обиженный ребенок, вокруг глаз – темные круги. После того, как вы съехались, она подурнела, перестала за собой следить? Или это тебе только кажется?
Прекрати думать о заднице Ирен.
– Эй, ничего страшного, – ты выжимаешь свою лучшую улыбку. – Нужно просто поискать еще немного.
Лучана колет тебя взглядом.
– Ага, конечно, тебе легко говорить… У тебя-то есть работа, хотя бы стажировка…
Приехали. Как же это задолбало. Если не перестанешь жаловаться, что не можешь найти работу, я тебя с балкона скину, ей-богу. Полетишь у меня с четвертого этажа вверх тормашками, понравится тебе, как думаешь? 
Ты не хочешь ссориться.
Совсем не хочешь.
Но вы ссоритесь.
И очень сильно.

* * *

Вы бросаете друг другу громкие обвинения, как много лет назад, когда были почти детьми.
Потом Лучана, рыдая, убегает на кухню. Грохочет кастрюлями, швыряет разделочные доски. Через несколько минут ты подходишь к ней, она стоит у плиты; обнимаешь ее за талию и целуешь в шею.
– Ну прости, милая, – шепчешь ты ей на ухо. – Давай не будем ссориться, давай проведем выходные спокойно? Я очень этого хочу. Пожалуйста.
Лучана расслабляется и что-то мурлычет в ответ. Ты смотришь ей через плечо на сковородку.
В озере масла плавают прозрачные лодочки лука и шипят темные зерна.
Лучана готовит рис Venere .
Мышиное дерьмо.
Пыль и папки.
Копир.
Гребаная комната для ксерокопирования и страшное лицо на листе бумаги, о котором ты якобы забыл, как о неприятном поручении, снова начинают дергаться в складках мозга, словно беспокойно спящий человек.

* * *

В субботу ярко светит солнце, и ослепительно синее небо, очищенное от облаков ночным ветром, как рана, зияет в углу окна, который видно с кровати.
Десять тридцать четыре – мигают на радио-будильнике цифры цвета раскаленной лавы.
Тебя будит запах кофе, воробьиный щебет на балконе и мелодия заставки местного телевидения. На кухне хлопочет Лучана, напевая что-то себе под нос. Видимо, крепкий сон и секс (скорее необходимый для примирения, чем вызванный неистовой страстью), привели ее в хорошее настроение.
Но сам ты чувствуешь себя просто отвратительно. Как будто то, что происходило, ты делал, когда спал, но с открытыми глазами, и вообще, это был даже не ты, а кто-то другой. Суставы и шея болят, мышцы ног сводит, словно после пробежки, в голове мельтешат обрывки приснившегося кошмара – дома́, темнота, бегство по лужайке, замусоренной обрывками бумаги и окурками.
В офисе от кого-то заразу подцепил, наверняка у меня грипп,  проносится в твоем неясном сознании. Лежа на спине, думаешь, не попросить ли Лучану принести завтрак в постель – пожалуйста, кофе и тахипирин, любимая, спасибо, – но мочевой пузырь решает иначе.
Ты ворочаешься в кровати.
Ободренный энергичной утренней эрекцией член упирается в резинку боксеров и матрас: при соприкосновении чувствуется жжение, и это раздражает. Ты тяжело вздыхаешь, немного постанывая.
Встаешь на паркет и подходишь к шкафу с зеркальной дверцей. Осторожно снимаешь боксеры, спускаешь их до колен и смотришь на отражение измочаленного члена.
– Черт! – восклицаешь ты и смеешься, хотя на самом деле ничего смешного нет, но ты смеешься все громче.
Горьким смехом.
Что произошло? Ты пытался трахнуть бешеного гиббона в жопу?
Вряд ли несколько минут секса в миссионерской позе, которым вечером ты занимался с Лучаной, довели твой член до такого жалкого состояния. 
Головка распухла и стала пурпурной, а уздечка блестящей и вытянутой, как медная проволока, крайняя плоть покраснела, будто ее шлифовали напильником, чтобы заострить кончик. До обмякших яичек, которые словно умоляют опустить их в холодную воду, больно дотрагиваться. От волосатого лобка до головки члена тянется полоса засохших красно-коричневых пятен.
Ты наклоняешь голову, чтобы получше их разглядеть, и чувствуешь металлический запах, который ни с чем не спутать: кровь. Но порезов и ранок нет.
– Любимый, ты не спишь? Ты меня звал? Кофе только что сварился, – доносится из кухни голос Лучаны.
У нее месячные? Нет. Кровь точно не ее. Значит, его? Из его тела? В голове мелькают отвратительные картинки, в слюну словно насыпан песок: бесконечное хождение по врачам, обследование простаты, неприятные процедуры, капельницы, твое худое безволосое тело распростерто на белых простынях…
– Я плохо себя чувствую, – отвечаешь ты, натягивая трусы. Ткань трется о мошонку, ты вздрагиваешь. Широко расставляя ноги и придерживаясь за стену, идешь по коридору в ванную, суставы похрустывают. – Я сейчас!
Запираешь дверь, подходишь к раковине, смотришь в зеркало.
Три уродливые царапины бороздят шею от кадыка до ключицы. Они несвежие, уже слегка потемнели, и, наверное, появились, пока ты спал. На груди два синяка размером с пятицентовики – откуда они взялись, ты даже не представляешь. Раньше можно было бы все списать на укусы Лучаны – она любила царапаться, а в позе наездницы превращалась в ассирийско-вавилонского демона, но эти времена давно ушли и вряд ли вернутся.
Ты наливаешь холодную воду в биде и опускаешь в нее семейное достояние, обмывая его успокаивающим интимным мылом из ромашки. Вода становится розовой. Ты осматриваешь член, но на нем заметно лишь небольшое покраснение. Бережно промакиваешь кожу полотенцем и надеваешь свободные шорты, так лучше.
– Любимый, все в порядке? – спрашивает Лучана. Ее голос пробирается по коридору и просачивается в ванную через непрозрачную стеклянную дверь.
– Да. Да, иду.
Ты приходишь на кухню; Лучана, сидя за столом, рассеянно смотрит новости. Сквозь пар от чашки кофе с молоком она замечает три параллельные полоски на твоей шее.
– Эй, это у тебя откуда?
Ты пожимаешь плечами.
– Сам не знаю. Видимо, поцарапался во сне. У меня, похоже, грипп, все тело ломит.
– Бедный… Я слышала, как ты ночью ворочался. М-да, видок у тебя еще тот.
– Спасибо, спасибо большое, дорогая.
Пытаешься изобразить улыбку. И про себя добавляешь: ты еще мой член не видела. 
Но об этом лучше не говорить. Целуешь Лучану в голову и садишься перед маленькой чашкой, в глазах нездоровый блеск, колени не гнутся.
– Я, наверное, позавтракаю и снова лягу в кро… – начинаешь говорить ты, но кухня, стол и все окружающее пространство вдруг куда-то пропадают. Остается только маленький четырнадцатидюймовый экран, где диктор местного телеканала в чудовищной блузке цвета фуксии читает очередную новость, и фотография молодой девушки в правом верхнем углу.
Молодой девушки, которую ты знаешь.
Ирен. Шикарная задница.
Краем уха ты слышишь обрывок последней фразы: ЖЕЛОМ СОСТОЯНИИ ПОСЛЕ ЖЕСТОКОГО НАПАДЕНИЯ.
– Сделай громче, громче, громче! – твой голос срывается на крик, к горлу подкатывает комок.
– Андреа, что с тобой? – Лучана берет пульт и увеличивает громкость. Она смотрит на тебя, как на сумасшедшего. Говорит что-то еще, но ты не слушаешь.
– Тихо! Я ее знаю… – шепчешь ты, пока на экране мелькают кадры – улица, дом, мрачный двор, гараж, разбросанные железяки, приоткрытая дверь котельной, качающие головами люди; у серого Yaris  не закрыта дверца, рядом валяются туфли – один каблук сломан и смотрит в небо, как дерево, в которое попала молния. Голос диктора, немного в нос, с сильным пьемонтским акцентом, лишен всяких эмоций:
«Тридцатилетняя Ирен Ару подверглась нападению и изнасилованию во дворе собственного дома, в жилом районе на окраине Турина. Вчера вечером она вернулась из центра города, вышла из машины, чтобы открыть гараж, и тут на нее набросился неизвестный и затащил в небольшую котельную многоквартирного дома. Там он избил жертву и изнасиловал с жестокостью, поразившей сотрудников органов правопорядка и жителей этого относительно спокойного района региональной столицы. Об исключительной жестокости говорят ужасные следы укусов и ударов».
Потом берут короткое бессмысленное интервью у старушки с морщинистым лицом, на котором застыла гримаса вечного недовольства: «Такая хорошая девушка, я не знаю, куда мы катимся, что будет дальше, а если они будут пускать всех…»
Ты хватаешься руками за щеки, все вокруг плывет, Лучана в ужасе закрывает рот рукой. Голос на заднем плане рассказывает подробности изнасилования.
«Очевидно, девушка отчаянно защищалась, царапаясь и пытаясь ударить напавшего каблуком своей туфли; худшее не случилось только благодаря вмешательству соседа, которому показалось странным, что машина открыта, а двигатель работает. Преступнику удалось скрыться с места происшествия. Он перелез через забор и побежал в сторону находящегося поблизости парка Маддалена. Синьор де Ризи, который спугнул нападавшего и видел, как тот убегал, сегодня утром согласился пообщаться с нами».
На экране крупным планом лицо синьора де Ризи, героя момента. Румяные щеки, жидкие усики, простодушный взгляд – такого не испугается даже декоративный кролик.
– Я вышел из дома и позвал девушку… Синьорину Ару, а этот человек выскочил из котельной. Мне не удалось толком ничего разглядеть, лицо казалось каким-то темным, было чем-то закрыто, только глаза блестели… Думаю, этот человек не европеец. Я закричал, и он побежал, очень быстро, а потом, как человек-паук, ей-богу, просто перелетел через забор, раз – и нет его…
Интервью заканчивается, и на переднем плане снова появляется фотография Ирен.
«Жертва, все еще находящаяся в шоке, в тяжелом состоянии госпитализирована в больницу Молинетте. Угрозы жизни нет. Расследование уже начато, следователи допросят пострадавшую, как только ей станет лучше. Надо сказать, что в этом районе отношения между представителями стран, не входящими в Евросоюз, и итальянцами становятся все более напряженными…»
Ты встаешь и выключаешь телевизор.
– Кто это? – удивленно спрашивает Лучана. – Ты правда ее знаешь?
– Да, мы работаем вместе, – бормочешь ты. – Я… Я разговаривал с ней вчера вечером, перед тем, как пойти домой…
– Какой ужас… Бедняга.
Ты проводишь пальцами по своей груди. В царапинах на теле и ссадинах на члене чувствуется вялая пульсация, словно ленивый свет далеких звезд. В голове засела абсурдная мысль. И плавает в розоватом облаке, как в воде биде.
Я бы такое с тобой сделал, шикарная задница… Затрахал бы до смерти, Господи прости. 
Лучана встает, подходит к тебе; в голосе слышатся сочувствие и забота:
– Андреа, ты неважно выглядишь…
– Да. Мне так плохо, да еще эта новость…
От подступившей тошноты ты сгибаешься пополам. Выходные испорчены. Ты думаешь о том, о чем лучше не думать, в голову опять лезут безумные мысли. Комната для ксерокопий, за копиром клацают чьи-то острые кривые зубы, твое лицо на фотографии напоминает гнойную чернильницу.
– Давай я вызову врача, малыш?
Лучана тащит тебя в комнату, помогает снять рубашку от пижамы; она явно переживает.
Ты сомневаешься.
– Нет, не стоит. Само пройдет. Просто надо отлежаться.
Ты идешь по коридору, сужающемуся, как нора, а перед глазами плывут картинки, где вы с Лучаной отдыхаете в Греции; потом они сменяются черными лицами, которые, ухмыляясь и пуская слюни, изучают тебя косыми глазами.
Ты погружаешься в скрипучие объятия матраса, Лучана укрывает тебя одеялом. Откуда-то издалека доносится ее голос:
– Сейчас приготовлю чай и принесу тахипирин, хорошо? Лежи, не вставай.
Лежи – а у меня есть выбор? 
Но не прошло и полминуты, как ты чувствуешь, что вставать все-таки придется. Еще никогда в жизни тебе не было так плохо. По пищеводу поднимается жгучая волна.
И вот ты уже в туалете, склоняешься над унитазом, извергая сладковатые комки какой-то гадости, которые не имеют отношения к тому, что съедено накануне. Кажется, это не закончится никогда. Сквозь пелену слез пытаешься разглядеть содержимое желудка, а едкий запах желчи вызывает новые приступы рвоты.
На дне унитаза в желтоватой жиже плавают горошины.
Что это такое? Изюм? Шоколадные шарики? 
Ты срыгиваешь, мышцы шеи сводит судорогой. Все зубы болят – и резцы, и коренные. Будто жевал кусок поролона. Сил совершенно нет. Только бы доползти до кровати. Погрузиться в небытие. Умереть. Поспать. Поспать, и, может, увидеть сон. Хотя нет. Лучше не надо. Еще только кошмара тебе не хватало.
Лучана, ты где? Мне плохо. 
Шаги. У тебя за спиной.
– Вставай, осторожнее. Пойдем в постель. Я вызову врача. Давай.
Это Лучана? Или Ирен? Униженная, с распухшим от ударов лицом, выбитыми зубами, порванными колготками, в убогой котельной дома на окраине…
Прежде чем подняться и нажать на слив, в желтой рвотной массе на дне унитаза, которую твой организм произвести просто не мог, ты видишь странные волокна; они плавно колышутся и вытягиваются, как плохо перемешанные в ведре капли краски.
Черные нити такого хищного, такого едкого черного цвета, что ты втягиваешь голову в плечи, несмотря на боль в шее.
Черные, как гнилая желчь, как кишки заброшенного угольного карьера.
Черные, как сажа.
Черные, абсолютно черные, как чернила.

* * *

– Сезонный грипп во всей красе, – с невозмутимым видом заявляет врач после недолгой пальпации твоего живота холодными, словно ледышки, пальцами. Ты не говоришь ему ни о царапинах, ни о странном раздражении на члене, которое начало проходить. – Соблюдайте постельный режим и пейте больше воды. Если в понедельник жар не спадет, вызовите врача… От рвоты принимайте Пласил…
Всю субботу ты валяешься в кровати, ворочаясь с боку на бок и чувствуя жажду – ты обезвожен, высох, как старая оленья шкура. Лучана сетует, что в такую хорошую погоду вам приходится сидеть дома, а можно было бы погулять.
Тебе плевать и на погоду, и на прогулку. Из головы не выходит Ирен
(жертва, все еще находящаяся в шоке), 
и ты хотел бы позвонить какому-нибудь коллеге, чтобы узнать, как у нее дела. Но у тебя нет ни одного номера телефона, ты ни с кем не сблизился за два месяца; в офисе никто не уверен в своем будущем, все думают только о собственных проблемах, и, отработав восемь часов, молча расходятся по домам. Придется ждать понедельника. А можно было бы навестить Ирен в больнице, принести ей букет цветов. Хотя, наверное, она спит под львиной дозой снотворного и болеутоляющих.
Ты дремлешь.
Порой утопая в объятиях сладкого сна.
Вечером тебе настолько лучше, что ты встаешь с постели, идешь в гостиную и садишься на велюровый диван. Только голова еще немного побаливает.
– Смотрите-ка, кто к нам пришел, наш больной, – говорит Лучана, но в ее словах нет ни намека на чувство. Одна скука. – Что приготовить на ужин?
– Ничего, у меня в животе еще не успокоилось. И эта история с Ирен, не могу поверить…
– Да, мой хороший, конечно, ужасно, такая милая девушка… – тебе кажется или в голосе Лучаны звучит ревность?  – Но поесть все равно надо, – сразу меняет тему Лучана. Она не понимает, что ты чувствуешь. И тебе вдруг становится ясно, что вашим отношениям пришел конец, что поезд катится под откос. – Ты со вчерашнего дня ничего не ел. Сырный суп будешь?
Ага, спасибо, и хрена добавить не забудь,  хочешь сказать ты, но просто киваешь и включаешь телевизор. Лучана уходит на кухню.
– Надеюсь, завтра тебе станет лучше, – кислым голосом шепчет она. И начинает готовить.
Ты щелкаешь пультом, пытаясь найти выпуск новостей. Но об изнасиловании больше не вспоминают – по всем каналам говорят лишь о пожаре в роскошном здании «Торино-Бене», где огонь уничтожил дорогие гобелены, черт бы их побрал. Конечно, кого интересует судьба несчастной девушки! Гобелены куда важнее.
Не надо лицемерить,  думаешь ты, чувствуя укор совести. Если бы вы были незнакомы, тебя бы это так не волновало, правда? 
– Дорогой, суп готов!
С ума бы не сойти от счастья. 
Все тело невыносимо ломит.
Ты идешь на кухню, вяло ешь, голова кружится.
Лучана наблюдает, с каким выражением лица ты черпаешь ложкой безвкусную жижу, и предлагает посмотреть фильм. Ты соглашаешься. Очень хочется спать, и, хотя ты весь день провел в постели, бороться с желанием снова прилечь на диван нет сил.
Примерно в полдесятого, посмотрев больше часа историю о сказочном мире Амели (как ты продержался так долго?), ты впадаешь в спасительное оцепенение и сказочный мир своих кошмаров.
Сквозь дрему чувствуешь, что Лучана смеется и щекочет твои ноги, которые ты положил ей на колени, когда садился на диван. Тебе хочется пнуть ее, сказать, чтобы она заткнулась, но кошмар берет верх над реальностью, превращая ее в усталый, то стихающий, то нарастающий гул грязной окраины ночного Турина.
Какая-то непреодолимая сила переносит тебя на самый север мегаполиса, где растут лохматые платаны с когтистыми ветками, а из трещин в асфальте торчат ядовито-зеленые сорняки, как редкие волосины, оставшиеся у пациента после химиотерапии. От жуткого холода зубы у тебя начинают стучать, выбивая ритм, словно обезумевшие кастаньеты.
Клак-клак-кла-кла-клак! 
Ты стоишь босиком и дрожишь, озябший и удивленный. Окна заброшенного производственного склада с разбитыми стеклами улыбаются тебе, как щербатые рты с выбитыми в драке зубами. Ты знаешь это место, в детстве играл здесь в войнушку со своим братом и соседскими пацанами. Кто-то рассказывал, что в семидесятые тут погибли несколько рабочих, причем с ними случилось что-то ужасное. Спущенный желтый мячик, похожий на череп, смотрит на тебя пятиугольными глазницами. Ты пинаешь его и чувствуешь прикосновение дряблой мокрой резины.
Потом подходишь к зданию, черный силуэт которого чернеет на черном небе.
Из стены по желобу вытекают густая жидкость и волны крика. Да. Там кто-то кричит. Человек. Он кричит от боли. И от страха, что боль станет еще сильнее. Он в этом не сомневается. Кричит, потому что слышит, как ты подходишь к огромной раздвижной двери в заброшенный склад, потому что шаги твои предвещают недоброе, потому что не хочет умирать.
Но во сне ты знаешь – он умрет, умрет ужасной смертью. Видеть это невозможно, и ты пытаешься закрыть глаза руками и проснуться, но что-то похожее на два сухих листка падает тебе на щеки. Картинка не исчезает. Ты касаешься скул, берешь в руки две тонкие мембраны, два гнилых полумесяца и изучаешь их. Через несколько секунд понимаешь, что это твои веки. А без век ты вынужден смотреть, влекомый любопытством и отвращением. Ты хочешь  смотреть.
Крики прекращаются. Из желоба льется звон. Мраморная плитка неба разбивается на кусочки, а между ними проступает маслянистый серебристый небосвод. Какая-то сила давит на наш мир, на вселенную-зомби и пытается поглотить реальность, где ты бултыхаешься столько лет.
Ты хочешь вернуть веки на место, вставить их, как контактные линзы, но понимаешь, насколько это бессмысленно. Тебе не страшно, скорее – противно, и ты выбрасываешь их в илистую лужу. Понимая, что это всего лишь сон. Откуда-то, как из старой музыкальной шкатулки, доносится саундтрек к «Амели».
Дверь в помещение (вместо ручки – моток железной проволоки, грохочущей в ночной тишине), медленно-медленно открывается, и твой взгляд, притянутый какой-то неведомой силой, устремляется внутрь.
Там все уставлено станками и ваннами для приготовления химических смесей; никого нет. Ты останавливаешься на пороге, разглядываешь тени, принюхиваешься.
И чувствуешь запах.
Какой омерзительный сон. 
От запаха, щекочущего нос, у тебя начинают течь слюнки, а живот голодно урчать. Все вокруг сразу перестает казаться ужасным и пугающим. Ты ухмыляешься. Похоже, кто-то готовит мясо на гриле или поджаривает на сковороде бекон.
Странно – запах такой манящий, сильный и реальный, во сне так не бывает…
Неужели это Лучана что-нибудь готовит на завтра?
Ты не можешь проснуться. Боже правый, ты просто не можешь проснуться.
Откуда-то снизу, из большого бака, наполовину скрытого станком, напоминающим обезглавленного японского робота, доносится шипение. Ты перешагиваешь через порог.
Спрашиваешь:
– Здесь есть кто-нибудь? – а потом добавляешь идиотскую фразу. – Можно бутерброд с бекончиком?
В ответ у самого твоего носа раздается низкий голос, который становится все тише и тише, пока не переходит в шипение, и ты слышишь нелепые, непонятные слова:
– Это пригород зла. Здесь случаются плохие вещи, здесь внутри человека могут вырасти глаза. Здесь земля питается асбестом, а среду удобряют опухоли и раны; это единственные боги, которым здесь поклоняются… 
Ты делаешь пару шагов, но в нескольких метрах от погруженного во тьму входа в помещение, откуда пахнет грилем и сочными отбивными, мозг вдруг решает, что туда тебе не надо. Дверь начинает трястись и захлопывается с резким грохотом. За секунду до этого ты улавливаешь в темноте, справа от тебя, какое-то неясное движение и при свете луны, висящей за твоей спиной, успеваешь увидеть растянутый в улыбке рот с длинными кривыми зубами, битком набитый беконом, и два уставившихся на тебя белых глаза без век.
В этот момент пузырь внезапно обрушившегося на тебя слепого страха взрывается. И вот ты уже летишь на диван сквозь залитые золотыми вспышками умирающего заката мягкие облака, на которых сидят юные обнаженные девочки и облизывают свои соски.
Ты разглядываешь их, улыбаешься и чувствуешь, как член приходит в волнение. Недовольная Лучана трясет тебя за плечо, диван проваливается в какую-то патоку, и ты просыпаешься в собственной гостиной.
– Андреа, фильм закончился. Да уж, с тобой так весело смотреть – уснул еще на середине… Пойдем спать…
Спать больше не хочется.

* * *

Утром в воскресенье время едва ползет, как крыса, которая завязла в клее. Ты пытаешься прийти в себя, но плохое настроение Лучаны мешает взбодриться. Слава богу, днем ей звонит подруга.
– Андреа, я пойду прогуляюсь с Арианной по виа Рома, раз ты плохо себя чувствуешь. И потом, наверное, тебе захочется посмотреть футбол…
Ты стараешься не показывать своего ликования.
– Конечно, иди. Извини, я тоже надеялся, что выходные пройдут повеселее, но мне действительно так плохо…
– Не переживай, я к ужину вернусь. – Она целует тебя в щеку, без всякого чувства. – До встречи.
Ты валяешься на диване, слушаешь футбольную аналитику перед игрой, проверяешь, в порядке ли член – в порядке, смотришь, как твоей команде забивают три безответных мяча, материшь судью, дремлешь, просыпаешься, идешь в туалет и до возвращения Лучаны даже успеваешь быстренько подрочить, включив видео из раздела «лесбиянки» на Pornhub –  просто хочешь убедиться, что агрегат работает.
Работает.
Вы проводите приятный вечер. Лучана в хорошем расположении духа, она ходила по магазинам – ты не упрекаешь ее в том, что сейчас для этого не лучшее время. Сексом вы не занимаетесь, но валяетесь в постели и обнимаетесь, как раньше.
Все не так плохо,  думаешь ты. Жизнь наладится, надо просто смотреть на вещи позитивнее… 
Незаметно подбирается утро понедельника, пора идти в офис; в животе все еще булькотня, но голова легкая. Ты завтракаешь с опять недовольной Лучаной, которая собирается отослать свое резюме в компанию «Адекко», с раздражением перечитывает его, как египетскую Книгу мертвых, и жалуется, жалуется, жалуется.
– Увидимся вечером, хорошего дня.
Ты надеваешь вельветовую куртку и закрываешь за собой дверь.
Выходя из машины на парковке у бизнес-центра, возвращаешься мыслями к Ирен, ее пятничному предложению выпить кофе или аперитив, как раз за несколько часов до случившегося с ней кошмара…
Проходишь через турникет и прощаешься с солнечным светом, который, если все будет хорошо, увидишь снова только через восемь часов.
В коридоре встречаешь сотрудников отдела, где работала Ирен: с понурым видом, как побитые собаки, они молча проходят мимо, а двубортные пиджаки и галстуки делают их похожими на участников похоронной процессии.
– Извините, – останавливаешь их ты, с трудом подбирая слова. – Я слышал об Ирен, как она?
Тот, который помоложе остальных, качает головой и опускает глаза, не в силах выдержать твой взгляд. Кажется, он вот-вот расплачется, и ты начинаешь переживать, вдруг вопрос был задан неделикатно.
– Плохо. Мы мало что знаем… – он долго молчит, а потом шепотом добавляет. – Но этот ублюдок ее просто уничтожил. Мать Ирен звонила нашему шефу и сказала, что он ее… изуродовал. Откусил нос и искусал все лицо… Придется делать много операций. Я бы этому уроду яйца оторвал. И пусть подыхает от потери крови.
Ты хочешь сказать что-нибудь подходящее к случаю и вдруг начинаешь чувствовать в зубах, царапинах на груди и яичках слабую пульсацию. Поэтому выдавливаешь только:
– Ужасно. Мне очень жаль.
Сотрудники молча переглядываются, опустив головы и нервно курят. Видно, что внутри у них все бурлит от ярости и непонимания. Ты заходишь в open space  и спрашиваешь себя, смотрели ли эти парни хоть раз на задницу Ирен с такой же жадностью, как ты.
В офисе чувствуется гнетущая атмосфера, и даже свет приобретает кисло-зеленый оттенок. Люди обсуждают шокирующую новость, переполошившую вашу небольшую фирму. Кто-то смотрит на тебя, но сразу торопливо отводит взгляд. Из мастерской пахнет охлаждающей жидкостью, бензином и залитыми двигателями.
Ты доходишь до технического отдела, но не успев сесть за стол, замечаешь, что в комнате для ксерокопирования горит свет.
– Вот те раз. Доброе утро!
Никто не отвечает. Но свет гаснет. В тот же миг копир начинает дребезжать, и ты видишь, как его лампа расчерчивает потолок белыми полосами – словно лазер из научно-фантастического фильма.
– Эй, к-кто т-там? Это не смешно, честное слово… Вы слышали, что случилось с Ирен из отдела закупок?
Твой голос разносится по офису, как молитва по огромной церкви. С мольбой, спрятанной между строк.
Ты оглядываешься вокруг: коллеги еще не пришли. Ты один. И даже еще не включил компьютер. Понедельник – идеальный день, чтобы воспользоваться гибким графиком. Похоже, даже жирдяй Франческини, который всегда приходит в рань раньскую, решил сегодня поспать подольше.
Страх снова, как в пятницу, бросается на тебя, вонзая когти в загривок.
Не будь ссыклом. Это просто розыгрыш. Сходи посмотри. 
В комнатке опять горит свет. Копир не шевелится.
– Ха-ха, очень смешно.
Ты кладешь сумку с ноутбуком на стол и решительно подходишь к двери. Заглядываешь в комнатку.
Там никого нет.
Обшариваешь взглядом все внутри, и тихонько присвистываешь.
На полу, рядом с копиром, лежит куча крошек, кусочков глазури и клочки целлофанового пакета.
Чуть дальше – кулич Galup , который валялся тут много лет. От него осталось меньше трети. Да, здесь кто-то неплохо перекусил…
Ты осторожно подходишь к нему и касаешься сухаря кончиком ноги, будто это большое мерзкое насекомое.
Мышь. Ты помнишь, кто-то говорил, что в прошлом году уборщицы нашли в архиве мертвую крысу? 
Но все же это странно – если только в подвалах офисного здания не водятся крысы размером с ротвейлера. Ты уставился на кулич и не можешь отвести глаз. Представляешь себе, как сорвавшийся с цепи, обезумевший от голода зверь разрывает упаковку и набрасывается на добычу, а по полу рассыпаются крошки, изюм и цукаты.
Но больше всего пугают следы от укусов – слишком широкие челюсти, слишком много зубов. На засохшем желтоватом тесте кое-где видны чернильно-черные пятна.
В голове тут же мелькает картинка – ты склоняешься над унитазом, нос в нескольких сантиметрах от вонючей жижи.
Что, черт подери, происходит? 
Офис начинает кружиться.
Вдруг на твое плечо опускается костлявая рука.
Ты вздрагиваешь и оборачиваешься, уверенный, что сейчас увидишь нечто ужасное,
обитателя комнаты для ксерокопирования? 
сердце уходит в пятки, и ты вскрикиваешь.
Оказывается, это твой шеф.
– Я… Вы меня напугали, – объясняешь ты и, показывая на беспорядок, говоришь. – Это, наверное, мышь…
Потом пытаешься успокоиться и улыбнуться, но выражение лица начальника тебе мешает. В нем вдруг проступает что-то живое и человеческое. Куда-то подевались и высокомерие, и ледяной взгляд, с которыми он обычно разговаривает с подчиненными. Верхняя губа нервно подергивается, как желе.
– Все в порядке?
Ты знаешь, что не в порядке. Что случилось нечто ужасное. Ты понимаешь это по его лицу, по тому, как он проводит рукой по лбу – словно желая убедиться, что существует и состоит из плоти и костей. Беззвучно открывает рот, шевеля дряблыми губами, будто пойманная рыба – раз, два, три, и, наконец, с трудом выдавливает несколько слов:
– Франческини умер. Его убили. Убили.
Он улыбается растерянной улыбкой, видимо, сам все еще не верит своим словам. Потом смотрит на пустое рабочее место, где в рамке стоит фотография тучного мужчины средних лет, обнимающего жену и детей – твоего коллегу, который постоянно доставал тебя во время стажировки. Ты не знаешь, что сказать. И ничего не чувствуешь. Просто стоишь с открытым ртом, слушаешь шефа, а сам словно летишь в пропасть.
– Боже. Боже мой. Сначала Ирен Ару, теперь это… Он пропал в субботу вечером – вышел из дома за сигаретами и не вернулся. Жена сообщила в полицию. Сегодня утром, около четырех, его нашли на заброшенном промышленном складе. Похоже… Похоже, что его… Боже мой, это ужасно… Похоже, его сожгли. Сожгли заживо.
Я бы изжарил тебя на твоем собственном сале, жирная свинья. 
Можно бутерброд с бекончиком? 
Что происходит? Ты смотришь кино? Или это все еще сон – сборные стеллажи, гриль, холод, – а ты спокойно дремлешь на диване, завернув ноги в плед Лучаны?
Сознание отказывается объединить обрывки мыслей в единое целое, в голове пустота, она образует туннель, как будто ты смотришь в бинокль с обратной стороны; голос шефа отодвигается и звучит откуда-то издалека. Ты почти отключаешься от реальности, спотыкаешься, тело оседает на пол, все темнеет, сквозь туман чувствуешь, что шеф подхватывает тебя за подмышки и усаживает на мягкий стул. Проваливаешься в пустоту на пару минут, а когда начинаешь приходить в сознание, сначала видишь себя плавающим в цистерне, полной грязи, а потом, пульсируя в черепе, появляется картинка балкона и, наконец, встревоженное лицо шефа.
– Андреа, с тобой все в порядке? Ты… ты так упал, что у меня сердце екнуло. Слышишь меня?
– Д-да, в порядке, извините, – мямлишь ты, но это неправда, ты не в порядке, ты весь в поту, и от тебя воняет так, будто ты не мылся несколько недель.
– Скоро придут полицейские, они хотят задать несколько вопросов… – продолжает шеф. – Мне нужно в правление, Андреа. Ты уверен, что я могу оставить тебя одного?
– Да, конечно, идите, не переживайте, – отвечаешь ты.
– Сиди, не вставай, тебе надо прийти в себя, ты потрясен…
О, вы даже не представляете, насколько я потрясен,  думаешь ты. Понятия не имеете, мой дорогой. 
Ты смотришь, как шеф уходит, качая лысой головой, и надеешься, что скоро появится какой-нибудь коллега по работе.
Работа.
Эта работа.
Если не перестанешь жаловаться, что не можешь найти работу, я тебя с балкона скину. 
Мысль взрывается в твоей голове, как бомба на многолюдном рынке – вспышка, потом слепая тишина и, наконец, паника, с которой едва можно справиться.
Если не перестанешь жаловаться, что не можешь найти работу, я тебя с балкона скину. 
Адреналин вонзает зубы в икры, заставляя встать. Тебе нужно вернуться к Лучане. Срочно. Прямо сейчас. Ты молишься – только бы она уже вышла из дома на улицу, в толпу, в суматоху города, где опасности предсказуемы, а не являются отражением желаний твоей самой черной части.
Самой голодной части.
Ты бежишь. Пробираешься сквозь толпу служащих, стоящих посреди главного коридора, как статуи.
– Прошу прощения, извините… – бормочешь ты, вынимая из кармана мобильник и набирая номер Лучаны.
Звонок. Два. Три. Четыре. Пять. Включается автоответчик.
– Черт! – и ты уже видишь, как она летит с четвертого этажа, туфли падают на асфальт со звуком бьющейся плитки, бедренные кости, ломаясь, хрустят, словно сухие ветки, а черный силуэт на залитом солнцем балконе успевает в тот же миг со змеиной ловкостью юркнуть назад, в квартиру…
На полпути ты вспоминаешь, что оставил сумку с ноутбуком на столе. А в ней – ключи от машины. Проклинаешь себя, проклинаешь пот, щекочущий кожу между лопаток, идешь назад, и все вокруг начинает неуправляемо пульсировать, словно ты наркоман, нарвавшийся на бэд-трип. Стены покрываются кишечными ворсинками, коридор извивается, как кишка – ты в центре этой карикатуры на пищеварительный процесс. Сколько здесь фиброцемента, сколько раковых опухолей и страданий несут в себе сточные воды завода – спрашиваешь ты. Сбавляешь шаг. Пытаешься дышать глубже и вернуться в реальность.
Заходя в свой отдел, снова звонишь Лучане, но она снова не отвечает.
Пока шел, ты превратился в сгусток беспокойства, плавающий в ванне пота. В офисе по-прежнему никого нет. Но свет в комнате с копиром опять погас.
И там точно кто-то есть.
«Самсунг» выпадает у тебя из рук.
Тень. Она решила показаться мне. Больше нельзя списывать все на помехи, пятна или наваждение. Вот она, стоит прямо за дверью, блестит белозубой улыбкой и глазами, а сама чернее окружающей темноты, цвета первобытной ночи на мертвой планете, где нет ни солнца, ни огня, ни сознания.
Обитатель Комнаты. Он танцует. Медленные па напоминают чечетку, отбиваемую сумасшедшим, и ты слышишь, как по полу стучат то ли толстые хитиновые когти, то ли козлиные копыта.
Он говорит. Смеется над тобой. Потому что ты не можешь его прогнать. Его слова – грохот железяк в копире, которые наползают друг на друга с металлическим сухим дребезжанием, изрекая недопустимые истины:
– Ты же рад, правда? Ты же этого хотел, разве нет?
Твоя Копия. Она всегда где-то была, и ты всегда это знал. В чуланах, в темных подвалах, в тех местах, куда не хочется заглядывать…
Уродливая ксерокопия твоего паспорта обрела плоть из тьмы. Она поднимает руку и подзывает тебя, согнув указательный палец, словно приглашая дотянуться до нее.
Ты затыкаешь уши, кричишь «НЕТ!» и зажмуриваешься, а когда открываешь глаза, видишь, что стоишь перед копиром в комнате для ксерокопий, совершенно один.
Ты не помнишь, как туда попал. Между ног сыро, а зубы стучат, словно молотки на наковальне, заставляя тебя плакать от боли, Клак-клак-кла-кла-клак !
Дверь закрывается, в комнате воцаряется полумрак. Только от экрана настроек идет какой-то больной, изумрудно-зеленый свет, и, падая на плакат с Беллуччи, делает ее похожей на инопланетянина, плещущегося в зараженном болоте.
Крышка копира поднята. Ты даже не успеваешь подумать, что нужно бежать, кричать, звать на помощь, как щупальца, мерзкое подобие пальцев, хватают тебя за плечи и затылок, толкают, и ты ударяешься лицом в стекло копира, один раз, два, три. Твой нос ломается, кровь обрызгивает все вокруг, и в зеленоватом свете ты видишь, что она черная, как чернила, как ужасные мысли, приходящие в голову каждому, но которые далеко не каждый осмеливается осуществить.
Потом крышка падает тебе на голову и сдавливает череп. Зубы резко сжимаются, откусывая кончик языка. Жужжа, копир начинает работать, лампа двигается туда-сюда, обугливая сетчатку, и ты слепнешь. Ты извиваешься, пытаясь вытащить голову из аппарата, но знаешь, что все напрасно.
Свет и тьма проникают внутрь тебя.
Ты чувствуешь, как Копия, бесконечное скопление тьмы и зубов, вонзается тебе в горло, уши, нос, анус, снова забирается на место, откуда появилась, заполняя тебя  и крутя тобой, словно носком, надетым на ногу.
Она ласкает твой мозжечок и облизывает язычок, и в голове проносятся картины: вот Ирен бьет насильника каблуком, Франческини, сгорая, издает звериный вопль, и, наконец, Лучана, которая падает, падает и падает – как летательный аппарат в виде человека, не способный летать.
И теперь есть ты, Копия, и лист бумаги. Он медленно падает на землю, совершенно белый, в такой плотной и пустой тишине, что все теряет смысл.
Ты теряешь сознание. Умираешь. Но не совсем.
И за секунду до того, как оказываешься в другом измерении, на новом уровне существования, повторяешь себе, что за копиром ничего нет.
Абсолютно ничего.
Ничегошеньки.
Но это ненадолго. 

Противнус

– Давайте поиграем во что-нибудь противное !
Дети взяли пустой целлофановый пакет. Микеле в него плюнул, Маттиа и Сантина тоже. Марти бросил клок волос, Микаэль – козявку.
– Давайте назовем его Противнус и спрячем в шкафу в классе!
Каждый день ребята добавляли туда что-нибудь, преданно заботясь о слизистой мешанине.
Марко положил ноготь, Сабри – ушную серу, а Джузеппе – корочку запекшейся крови с коленки. Но всех превзошла Кира, принеся молочный зуб.
Когда в 3в классе прозвучал звонок с последнего в учебном году урока, шкаф взорвался.
Падая в обморок, учительница размозжила голову о край стола.
Противнус, покачиваясь, вышел в класс.
Дети со смехом побежали ему навстречу.
И обняли его.
На раскаленном асфальте разлились лужи, долгожданные каникулы оказались призрачной иллюзией.

Озеро без будущего

(с Джаном Марио Молларом)

В кустах рододендрона шелестел ветер, сдувая на водную гладь засохшие цветы. На поверхности воды расходились круги, стирая отражение свинцовых облаков.
Порядком запыхавшись от тяжести рюкзаков и привычки много курить, на горное плато вышли двое мужчин.
Алессио бросил рюкзак на землю и плевком показал на ровный участок, где не было ни больших камней, ни гальки.
– Так, – с улыбкой сказал он, – давай переночуем здесь, а на рассвете начнем. Надо поставить палатку и заготовить дрова.
Пьетро кивнул и стал копаться в рюкзаке, доставая палатку и проверяя, нормально ли удочки пережили долгий переход. Вроде да, но точно он не уверен – Пьетро всего во второй раз в жизни отправился на рыбалку, и эти предметы для него по-прежнему выглядели загадочно. Увидев, что Алессио, его наставник в мире крючков, катушек, приманок и грузил, смотрит с одобрением, Пьетро успокоился.
Вдруг Алессио, почесывая бороду, вопросительно посмотрел на друга и поинтересовался:
– А чего хотел этот старик?
Пьетро перестал рыться в рюкзаке и прокрутил в памяти встречу на тропинке, возле старой хижины, от которой осталась лишь груда камней да ржавых железяк, присвоенных лесом.
– Ничего. Это был «берже́», пастух. Похоже, поддатый. Чокнутый какой-то. Нес всякую чушь про озеро…
Алессио пожал плечами.
– Жизнь у пастухов, конечно, та еще. Все время одни, в любую холодину, понятно, что тяжело, тут поневоле пить начнешь. Неудивительно, что они все немного того… Давай ставить палатку, помоги.
Следующий час они провели в тишине, под теплым солнцем, лучи которого лились в огромную прореху между облаками. Обустройство лагеря было своеобразным ритуалом, и они делали это так много раз за двадцать лет совместных походов, что хватало пары кивков, когда требовалось установить опоры и натянуть тент.
Разложив в палатке спальные мешки и матрасы, парни стали заниматься костром.
Алессио притащил с берега озера большие темные камни и сложил почти идеальное кольцо в нескольких метрах от палатки. Пьетро с ножовкой пошел к оврагу, где валялись остатки десятка, не меньше, кедров, видимо, снесенных сюда лавиной. Сейчас, когда снег растаял, при свете заката, их истерзанные ветрами и выбеленные летним солнцем спутанные ветки напоминали сломанные кости, как будто здесь, на высоте тысячи восьмисот метров, находится кладбище слонов.
Дерево настолько высохло и было так сильно изломано яростью лавины, что ножовка не понадобилась. Несколько раз сходив туда и обратно, они натащили в палатку достаточно валежника, чтобы пожарить сосиски, согреться и пару часов посидеть под звездами.
Они оба знали, что это лучшее время. Все уже сделано, палатка поставлена, можно отдохнуть.
Насвистывая, Алессио принес бутылку Барберы. Они уселись на берегу озера в том удивительном свете, который бывает только в горах и только в час перед наступлением темноты, и подняли пластиковые стаканчики.
– Ну, за что пьем?
– За сиськи, – предложил Пьетро.
– Банально.
– Зато всегда в тему.
– За походы со старыми друзьями.
– Мы не такие старые, – улыбнулся Пьетро, потягивая вино. – За здоровье.
– Да, за здоровье!
Они пили молча, окутанные очарованием природы и тишиной, царившей на плато. Было видно двух ягнятников, охотящихся на противоположном берегу озера, ставшего похожим на жерло вулкана, как будто кровоточащее небо подожгло его лучами заката.
– Ты чувствуешь себя старым? – вдруг задумчиво спросил Алессио.
Пьетро рассмеялся.
– Что за вопрос?
– Ну, нам под сорок… иногда мне хочется скинуть лет десять. Пока мы шли сюда, я так устал… Еще несколько лет назад мы были поживее.
– Время идет, ничего не сделаешь. Ничего. По-моему, лучше об этом не думать.
– Знаю, знаю, мы уже говорили… Просто иногда кажется, что годы летят слишком быстро и все так похожи один на другой, – Алессио сделал глоток, по-прежнему не сводя взгляда с неподвижной поверхности озера. – Вот вернемся из похода, и снова все по-старому – офис, магазин по субботам, квитанции…
– Так-так, у нас, я вижу, самый что ни на есть кризис среднего возраста! Ты правда хочешь поговорить о работе и о том, как это все задолбало? Здесь?
– И что такого? Я просто сказал.
Пьетро сделал смешное лицо.
– Тебе нужна хорошая встряска, Але. Сейчас кое-что принесу.
Он встал, подошел к палатке, достал рюкзак и начал рыться в боковом кармане. Потом вернулся к Алессио и разжал ладонь у него перед носом. В сумерках приятель увидел кусочек бумаги.
– Это то, что я думаю? – спросил Алессио. В голосе слышалась досада, смешанная с любопытством.
– Да, – кивнул Пьетро, сжимая ладонь и вставая в позу циркового зазывалы. – Кислота, двойная доза, прямиком из Амстердама. Я еще не пробовал…
– Где ты это достал?
– В дипвеб. Глубокая паутина, место, полное чудес. Так ты за?
– Пье, ты совсем свихнулся? Мы сюда рыбу ловить приехали, да и вообще… я завязал уже много лет назад, ты же знаешь.
– Вот именно. Это идеальная возможность! Тебе полезно, выбросишь из головы всякую дурь о старости.
– Нет, нет, нет. Высота здесь почти две тысячи метров, на километры вокруг – ни одной живой души. А если нам станет плохо? Если начнутся галлюцинации, как у твоего приятеля, который решил, что его хочет сожрать асфальт? Кто знает, что это за штука, чего от нее будет?..
Сокрушенно вздохнув, Пьетро уселся на поросший лишайником валун. И налил еще по бокалу вина.
– Слушай, можно же попробовать чуть-чуть, просто чтобы понять, какой у этой штуки эффект. Мы собирались возвращаться домой только послезавтра, да ведь? Еще куча времени, чтобы прийти в себя.
– Бред какой. Мы уже не в том возрасте.
– Зато мы люди опытные, знаем, что делать. Давай немного, Але. Встанем на рассвете, забросим удочки, где-нибудь полдесятого закинемся. Четвертинкой. Или даже меньше. Случай-то какой удобный – в кои-то веки никто под ногами не мешается! К вечеру уже протрезвеем, пожарим рыбку на костре, а потом ляжем спать…
Поднявшийся легкий ветерок рассеял дымку над грозными мрачными вершинами, которые скоро покроются снегом, и сделал их очертания более четкими. Алессио глянул на них и почувствовал невероятную тоску. День заканчивался, лето тоже. Солнце спряталось за гнейсовые зубцы гор, озеро превратилось в морщинистую пластину серебра и уставилось на небо с первыми звездами, как слепой глаз. Алессио видел, что друг смотрит на него с надеждой, скривив губы в лукавой ухмылке и размахивая завернутыми в фольгу наркотиками.
Да и правда, почему не попробовать?  сказал он себе. Может, Пьетро прав. Может, мне полегчает. 
Он встал и закурил сигарету, вглядываясь в сумерки, которые глотали дневной свет, а потом возвращали его звездам. Яркая точка спутника лениво пересекала небосвод, равнодушная ко всему на свете.
– Хорошо, давай. Но я буду самую малость, только за компанию. Лучше места нам и правда не найти…
Пьетро вскочил и стал приплясывать, подпрыгивая на месте, как туземец.
– Алессио Броджи, я знал, что ты не сможешь мне отказать, старый ты торчок!
Они засмеялись, а когда последние лучи солнца спрятались за горами, разожгли костер. Стало холодно. По оврагам разносилось блеяние горных козлов, и от этого холод казался еще сильнее.
Под защитой костра они продолжали пить, а когда почувствовали, что вино ударило в голову, поджарили на костре сосиски, нанизав их на прутья, заостренные перочинным ножиком. Получилось вкусно.
Доев, Пьетро сходил за одеялом. Они с Алессио принялись разглядывать туманный след Млечного пути.
– Какое небо… Страшное, – прошептал Алессио едва слышно. Казалось, они были чужеродным пятном в этом величественном пейзаже, и их пьяный смех над старыми, пошлыми анекдотами в тишине звучал глупо и бессмысленно.
Где-то около одиннадцати вечера они бросили в костер последнюю деревяшку. Жар огня едва справлялся с холодом летней ночи. Они сидели, пока не догорела последняя головешка, пока не погас последний уголек. Потом допили вино и согласно кивнули – пора ложиться спать.
Пьетро заснул, едва успев забраться в спальный мешок, и захрапел, хрюкая и что-то бормоча себе под нос. Его другу понадобилось немного больше времени. За мгновение до того, как глаза Алессио закрылись, отгораживая его от мира, ему послышался плеск форели в озере, как будто она выпрыгивает из воды и падает обратно с грохотом, отдающимся на немых макушках вершин.

* * *

Всю ночь в скалах завывал ветер, горестное пение которого разбудило Пьетро, выдернув из запутанного сна о широких красноватых трещинах на плато, похожих на раны от порезов.
Алессио спал рядом, забравшись в спальный мешок с головой. Пьетро видел его силуэт и слышал размеренный негромкий храп. Он попытался дышать в такт с другом в надежде побыстрее заснуть, но почувствовал, что ему нужно в туалет. Во рту стоял привкус вина, и, пока Пьетро тихонько прокашливался, ему в голову вдруг пришла в голову крамольная мысль – не пописать ли во фляжку. Было так холодно, что замерз кончик носа, и вылезать из теплого спальника совсем не хотелось.
Ну ладно, все равно он уже проснулся. И пока не сходит в туалет, не уснет, это уж точно. Как ленивец, Пьетро медленно выполз из спального мешка и вздрогнул, когда капля конденсата упала ему на шею. Потом долго возился с ветровкой и фонариком. Наконец выбрался наружу, на сырую траву.
Было темно.
Звезды окутал саван густых, как смола, туч.
Стояла тишина.
Стоило ему выйти из палатки, как ветер стих, будто кто-то нажал на выключатель.
Отсюда, с площадки, на которой они сидели вечером у костра, пили вино и болтали о наркотиках и быстротечности жизни, озеро казалось пятном темноты в темноте. Его жидкую черноту не разбавляло ни одно отражение, а ровную поверхность – как у листового железа – не волновала ни одна рябь. Ничего мы завтра не поймаем, уж точно, подумал Пьетро. Вода какая-то неживая, вряд ли тут кто-то водится.
Занервничав от неприятных мыслей, он поспешил зажечь на лбу фонарик, благословляя это изобретение. В лучах света увидел завитки полупрозрачного тумана и висящую в воздухе вуаль влаги.
Ему это не нравилось. Совсем не нравилось. Все здесь какое-то… Ему вдруг стало ужасно одиноко. В горах и раньше так бывало, особенно ночью, но сегодня он чувствовал это остро, как никогда. Вот бы Алессио проснулся… выкурили бы по сигаретке, поболтали, посмеялись…
Наверное, все из-за сосисок – уже несколько месяцев у него были нелады с пищеварением, – подумал Пьетро, прокладывая себе путь светом фонарика.
В нескольких метрах, рядом с небольшой скалой, он повернулся спиной к озеру и расстегнул ширинку. От струи, бьющей в землю, шел пар.
Он почти закончил, когда услышал звук шагов по камням, а потом возню, будто кто-то сопротивляется.
Томп, тумп, трррр. 
Пьетро замер, держа член в руке; сердце бешено заколотилось. Казалось, звук доносится с берега, который не больше чем в десяти метрах за спиной.
Томп, тумп, трррр. 
Осторожно повернув голову, Пьетро посветил фонариком в сторону звука.
Там что-то шевелилось.
На берегу озера копошилось коричневатое пятно.
Пьетро едва удержался, чтобы не позвать Алессио, но смог взять себя в руки. Заколдованный тишиной и мраком, он продолжал стоять не шевелясь.
Потом повернулся к озеру, порыскал фонариком по берегу.
Тихо спросил: «Кто там?» – идиотский вопрос, – и вдруг увидел серну, наклонившуюся к воде. Она пила.
Очарованный картиной, Пьетро сделал к ней пару шагов: «Вот тебе на, а я чуть концы не отдал…»
Это было взрослое, крупное животное. Оно стояло возле самой воды, согнув передние ноги и упираясь коленями в каменистый берег. Пьетро посветил на нее фонариком, но серна словно бы не замечала приближающегося человека. Он старался идти как можно тише. Только когда между ними осталось метров пять, животное подняло голову, понюхало воздух и повернулось.
Фонарик осветил морду и переднюю часть тела, заставив Пьетро проникнуться жалостью.
Это была старая, дряхлая серна. Рога растрескались, шерсть вылезла. Она походила не на благородную обитательницу гор, а на гигантскую рогатую крысу.
Один глаз был изранен и слеп.
Свет фонарика не отразился в зрачке, а закружился по орбите в мертвой молочной мякоти.
Когда Пьетро подошел еще на один шаг, серна, качнувшись, выпрямила передние ноги и заковыляла вдоль восточного склона долины, а потом с трудом вскарабкалась на каменную гряду.
Жалость в душе Пьетро сменилась отвращением. Прежде чем животное исчезло за невысоким гребнем, он увидел, что серна едва идет. Скорее, ползет. Задние ноги мертвы, они не шагают, а просто тащатся по земле. Конечности показались Пьетро одеревеневшими, искалеченными ужасной болезнью или страшным падением, хотя, возможно, это проказы света и тени сыграли с его зрением злую шутку.
Несколько секунд понадобилось Пьетро, чтобы выбросить из головы видение и рысью вернуться к палатке. Трясущимися руками он расстегнул молнию, убеждая себя, что все нормально.
Алессио по-прежнему спал.
Пьетро хотел разбудить его, рассказать об ужасном звере, который притащился к озеру на водопой, о том, каким одиноким он почувствовал себя, когда вылез из палатки в ночную темноту спящих гор.
Но сразу передумал. Он знал, что скажет Алессио: «Насмотришься фильмов ужасов, а потом от каждого шороха в темноте готов в штаны навалить, придурок».
И еще издеваться начнет. И будет прав.
Поэтому Пьетро попил воды, забрался в спальный мешок и натянул капюшон на голову. А потом пододвинулся немного ближе к другу, чтобы стало теплее.
Это точно сосиски, не иначе. Они не переварились. 
Пьетро долго крутился в спальном мешке и смог заснуть только когда в серый, безликий и холодный мир проникли первые лучи восходящего солнца.

* * *

Утро было холодным, хотя склоны гор обливал солнечный свет; мрачная зелень деревьев побледнела, а в темноте трещин обнажились мозаики камней, по хаотичному рисунку которых прыгали белые струйки воды.
Пока Пьетро возился с горелкой, готовя кофе, Алессио разбирался с удочками: привычными движениями привязывал крючки и вертлюги, время от времени поднося руку ко рту, чтобы перегрызть леску. Иногда как будто сам себе объяснял, что делать, но без особого энтузиазма. Казалось, настроение у него так себе – Пьетро догадывался, что Алессио не терпится начать ловить рыбу.
Они выпили кофе, сидя у потухшего костра, а потом собрали все необходимое и пошли к озеру, между камышей, окутанные сигаретным дымом.
Алессио внимательно посмотрел на водную гладь, а потом на друга, зажав сигарету в углу рта и прищуриваясь.
– Как я тебя учил в тот раз, забрасываешь и сматываешь, забрасываешь и сматываешь. Если рыба ударит, крути катушку и следи за фрикционом. Да ладно, не парься, все равно ничего не поймаешь…
– Иди ты. Кстати, может, по пивку?
– Алкаш. А ну покажи, что будешь делать, – ухмыльнулся Алессио, забрасывая блесну резким движением. Она упала в воду рядом с камнями, напоминавшими спину динозавра.
В следующие два часа разыгрывалась пантомима забросов, сматывания и проводки в воде. Алессио ловко обращался с удочкой, словно она была продолжением его тела, а Пьетро то и дело забрасывал не туда, цеплял крючком кусты и ругался.
– Да тут ни хрена не клюет! – воскликнул он после того, как в очередной раз вытащил удочку с пустым крючком, и, положив ее на траву, предложил. – Меня это уже заколебало. Может, немного встряхнемся?
Алессио покивал головой, не сводя глаз с ровно размывающейся катушки; он старался придать колеблющейся блесне как можно более естественное и плавное движение:
– Захвати еще пару банок пива.
Пьетро пошел к палатке. А когда вернулся, его лицо напоминало лицо ребенка, очень довольного своей проделкой. В левой руке он держал банку Moretti , а на правой ладони нес две уже разрезанные четвертинки кислоты.
– Под язычок и хорошего трипа! – прокомментировал он.
Алессио подумал, что, наверно, зря согласился попробовать наркотик; но раз обещал… К тому же мысль о сладком трипе, о погружении в умиротворенное прекрасное состояние, которое может дать только ЛСД, приятно волновала его, это правда. Он взял бумажный треугольник, пропитанный кислотой, и сунул в рот.
– Хорошего путешествия! – хихикнул Алессио. – А теперь давай-ка поймаем какую-нибудь форельку, пока не вставило!
Но клева не было. Они уже допили пиво, раз десять забросили удочки в разные места, но ни одной рыбешки так и не вытащили. Пьетро в конце концов наловчился отправлять леску туда, куда планировал, но все напрасно. Часов в одиннадцать занервничал и Алессио.
– Блин, здесь и правда не ловится. Да и тебя, похоже, обдурили, когда продали эту дрянь, – нахмурившись, проворчал он.
Ничего не ответив, Пьетро мрачно посмотрел на друга.
Они забросили удочки еще раз десять, прежде чем Алессио заметил, что пейзаж изменился. Сначала только вдалеке, а потом повсюду. Отражения в озере приобрели более теплый оттенок, а блестящая черная удочка окрасилась в невероятные цвета – фиолетовые полосы переходили в разводы оранжевого и зеленого. Тени гор и деревьев задрожали, стали растягиваться, дышать и становиться мягче.
Рука Алессио, держащая катушку, отяжелела, пальцы превратились в потные резиновые трубки и с трудом крутили ручку. Лоб покрыла испарина, а подняв глаза, он увидел, как облака на небе сворачиваются в немыслимые спирали и загогулины.
– Черт возьми, зря я сказал… похоже, начинает действовать.
– Двойная доза, – пробормотал Пьетро с идиотским выражением лица. – Для кислоты требуется терпение, как и для рыбалки. Я тоже чувствую… Бросай удочку и ложись. Сейчас открою последнее пиво.
Алессио решил так и сделать, почувствовав желание созерцать новую реальность, которая вдруг стала очень интересной, да и честно говоря, он едва держался на ногах. Уже собрался вынуть удочку, как вдруг катушка резко перестала крутиться.
Наверное, крючок зацепился за какую-нибудь корягу на дне или запутался в водорослях. Твою же мать. Теперь придется резко дергать за леску, надеясь, что блесна распутается и удастся забрать искусственную приманку.
– Проклятье, у меня крючок зацепился за что-то на дне. Да эта колебалка бешеных денег стоила!
Пьетро бросил свою удочку и, шатаясь, подошел к Алессио:
– Тебе помочь?
– Нет, сам справлюсь, сейчас уже достану, – ответил тот, сильно дергая удочкой из стороны в сторону. Но когда увидел, что леска расслоилась на нити паутины, которые тут же запутались между собой, он забеспокоился.
Подергал обеими руками, еще раз и еще, но ничего не изменилось.
Вдруг леску рвануло и потянуло. Вибрация пробежала по удочке в руку и больно прострелила спину.
Может, это не дно. Может, он что-то  все-таки поймал.
Мир стал закручиваться в яркие спирали, цвета пульсировали, но Алессио, готовясь к сражению, только крепче сжал удочку. Ее начало выгибать – рыба уверенно, по прямой уходила к центру озера.
Пьетро стоял у него за спиной, перетаптываясь с ноги на ногу. Будто под ним пульсировала земля. Между травинками он видел затаившийся муравьиный мир.
– Ты что-то поймал? Господи, клюет, клюет! – обрадовался он.
Алессио кивнул. Не слишком уверенными движениями открутил ключ на пол-оборота в верхней части катушки, которая разматывалась все быстрее и быстрее.
– Давай, давай, вытащи эту скотину, сегодня мы ее и съедим! – подзадоривал его друг.
Алессио еще крепче вцепился в ручку, вдруг ставшую скользкой, и начал сматывать леску, пытаясь заставить рыбу, медленно уходящую по прямой, изменить направление.
– Она так тянет – сразу видно, что не мелочь какая-то.
– Да это гребаная горная форель, говорю тебе, вот потому и тянет!
Пьетро даже не отличает горную форель от лосося, хихикнул про себя Алессио, а потом снова сосредоточился на деле и стал серьезным.
Но рыба вела себя очень странно. Насколько он знал, форель должна идти рывками, бить хвостом и выпрыгивать из воды, пытаясь освободиться. За свою жизнь он поймал не одну сотню, и в реке, и в озере, и прекрасно знал, как ведет себя рыба, попавшая на крючок. Конечно, на рыбалке всякое бывает – может леска порваться, развязаться узел, который крепит вертлюг, крючок отвалиться, да и характер у каждой форели свой – но обычно все довольно предсказуемо.
А сейчас все было иначе: рыба не плескалась в воде, как делает лосось, и похоже, даже не пыталась бороться, а просто тянула – медленно и ровно.
– Уж очень странно идет, – сказал Алессио, не прекращая сматывать леску. – Больше похоже не на форель, а на осетра.
– Может, это и правда осетр, – предположил Пьетро. Зрачки у него так расширились, что не стало видно голубой радужки.
– Не неси чушь, тут тысячи на две километров в округе осетры не водятся. Сейчас я ему покажу…
Алессио крутанул катушку, подтягивая добычу. Но рыба упиралась с такой силой, что сама едва не утащила Алессио в ледяную воду. Удочка изгибалась все сильнее – казалось, она вот-вот не выдержит и сломается. Пьетро от возбуждения скакал вокруг, то и дело хлопая друга по плечам.
– Если ты не прекратишь, я тебе удочку в задницу засуну! Иди за сачком! – прикрикнул на него Алессио. Хотя, если честно, он не верил, что рыбу удастся вытащить на берег.
Вдруг натяжение ослабло. Алессио, в противовес отклонившийся назад, повалился на землю, но удочку не отпустил.
Наверное, сорвалась, решил он, а потом почувствовал, что на крючке по-прежнему что-то есть, только больше не сопротивляется. Что за черт? – встревожился он и отключил фрикцион, продолжая сматывать. Казалось, добыча даже не шевелится.
– Сдохла она, что ли? Как будто ботинок тащу…
Прищурившись, Алессио хмуро вглядывался в воду, но перед глазами только накладывались друг на друга какие-то сложные мандалы, которые возбужденный кислотой разум проецировал на темную водную гладь.
Тем временем Пьетро сходил за сачком и опустил его в воду, ожидая, пока друг подтянет форель поближе.
– Давай, еще немного.
Рыба уже показалась из воды, а Алессио так и не понял, что же они, собственно говоря, поймали. Вместо вытянутой морды и красных пятнышек он увидел серую вязкую на вид массу, на которой причудливо отражался солнечный свет.
– Это что еще за фигня? – громко спросил Алессио, но Пьетро вытаскивал из воды сачок и ответить не успел.
В следующую секунду рыба лежала на берегу.
Только на рыбу она была не похожа.
Да и вообще не похожа ни на что, когда-либо виденное раньше.
Тридцати сантиметров в длину, пятнадцати в ширину. Овальной формы. От странного кожистого позвоночника отходили пластины. Голова и тело составляли единое целое, но голова казалась более выпуклой, твердой, как купол. Где-то во рту, который под таким углом разглядеть было невозможно, еще оставался крючок. С обеих сторон головы торчали усики; разматываясь, они окрашивали траву фиолетовой, пенистой слюной. Существо лежало спокойно, не билось, как любая вытащенная из воды рыба, но точно было еще живым, пульсировало, словно могло пуститься в бегство в любой момент.
Рыбаки уставились на него с изумлением.
– Первый раз в жизни такое вижу, – пробормотал Алессио, в замешательстве проводя рукой по волосам и слыша, как стук сердца странно отдается в ушах.
– Ты у нас эксперт. Но… ты ведь видишь то же самое, что и я, да? Это невозможно… – Казалось, Пьетро сейчас вырвет. Он опустился на корточки, потом на траву. – Бог ты мой.
– Это, наверно, какое-то вымершее существо… – сказал Алессио, приседая рядом. Солнце закрыло облаком, и он вдруг почувствовал, как руки и ноги закололо ледяными иголками, во рту пересохло, а теплая волна ЛСД вызвала приступ паники. – Похоже… блин, это похоже на трилобита. Невероятно.
– Да, точно, трилобит, никак не мог вспомнить, – подтвердил, хлопая глазами, Пьетро. – Але, но если мы оба его видим, значит, это не из-за наркоты. Не…
– Ага, я знаю. Только такого быть не может, понимаешь? Они же вымерли миллионы лет назад!
– А вдруг не все?
Алессио будто не расслышал, что сказал друг. Ему очень хотелось протянуть руку, потрогать трилобита, перевернуть его, рассмотреть, убедиться, что это действительно он, а не наркотический бред. Существо била дрожь, оно извивалось, его содрогание наводило на мысль о полной чужеродности удивительного создания природы этому месту и этому времени.
Алессио коснулся хвоста трилобита, и под слизистой фиолетовой пеной кончики пальцев почувствовали твердую, хитиновую поверхность.
Он вдруг перенесся в детство.
Вот маленький Алессио на море, в Борджетто, со своими родителями, плещется у берега в волнах.
Вдруг ногу обжигает, так сильно, что вся радость от отдыха сразу улетучивается.
Он кричит.
Папа подхватывает его на руки и вытаскивает из воды.
– Медузы, медузы! – раздается женский голос.
Коснувшись трилобита, Алессио на долю секунды почувствовал почти такую же боль, как тогда, только в сто раз сильнее. Продлись она хоть немного дольше, даже на одно мгновение, он, наверное, сошел бы с ума и отдал бы все на свете, лишь бы это прекратилось.
– Что б тебя! – вскрикнул он, отмахиваясь и отпрыгивая от существа. Мандалы, которые украшали все вокруг, превратились в хищные свинцовые шестеренки. Трава рядом с существом желтела и вяла, хотя, возможно, это был обман зрения.
– Что случилось? – встревоженно спросил Пьетро, пытаясь подняться на ноги.
– Жжется!
– Жжется?
– Да… эта штука… меня обожгла, – ответил Алессио, видя, что на кончиках пальцев появились белесые пузыри.
– Не надо было ее трогать… Да, странное озеро, не зря старик предупреждал…
– А что именно он тебе сказал? – Алессио почувствовал панику, слыша, как дрогнул голос друга.
– Да он говорил на диалекте, я не все понял, но вроде о том, что здесь водятся ведьмы и колдуньи…
– Колдуньи… – повторил Алессио, вытирая руку старой банданой. – Здесь, в Пьемонте, им повсюду мерещатся колдуньи… Блин, рука-то болит, я прямо чувствую, как в ней кровь пульсирует…
Пьетро жестом попросил его замолчать и уставился куда-то за спину Алессио. Тот резко обернулся, а мозг закружился в черепушке, словно в танце.
На сером гравии тропинки виднелся маленький силуэт в темной одежде.
– Кто-то идет.
– Отлично, спросим, видит ли он тоже трилобита. Если нет – я купил лучшую кислоту со времен Вудстока, – пошутил Пьетро, пытаясь сбросить напряжение. Он подошел к твари и, стараясь не дотрагиваться, положил на нее сачок. – Але, а что, если это открытие века? Может, здесь, в озере, какие-нибудь подходящие условия, и эти доисторические трило-штуковины выжили и…
– Ты можешь помолчать хотя бы одну секунду? – задыхаясь, не сдержался Алессио. Он разглядывал свою руку, пытаясь понять, насколько опасен ожог, и чувствовал, что вот-вот провалится в бэдтрип. – Не надо было тебя слушать. Все из-за этой дряни, которую ты купил в интернете… И неизвестно еще, что будет дальше…
Пьетро замолчал. Тоже ошалевший от двойной дозы кислоты и удивительной находки, он догадывался, что чувствует друг. Опустился рядом и похлопал его по плечу, пытаясь успокоить.
Они сидели и, поглядывая на фигуру, поднимающуюся по тропинке, смотрели, как рушится и возрождается мир, поглощая все вокруг. Иногда переводили взгляд на облако в форме восьминогой борзой или на верхушки сосен в долине, сливающихся в единое ярко-зеленое море. Говорили о чем-то важном, из чего потом не вспомнят ни слова. А на какое-то время, когда опьянение повысило уровень серотонина до максимума, даже забыли о невероятном существе, бьющемся под сачком. Их мысли вихрями носились по замысловатым траекториям и открывали непостижимые истины, вдруг становившиеся простыми и понятными.
Шум тяжелых шагов позади вернул Алессио и Пьетро в реальность.
Вздрогнув, они резко обернулись и увидели старика, которого уже встречали в лесу. Он обошел их. И встал рядом с рыбиной. Одетый в тяжелое темное молескиновое пальто, старик опирался на изогнутую палку и мрачно смотрел на них; рот скрывали густые закрученные на кончиках усы.
– Здр-здравствуйте… – выдавил Алессио, чувствуя, как напрягся Пьетро, когда старик сделал по направлению к ним пару неуверенных шагов. Он двигался неуклюже и неестественно, словно в ногах было слишком много суставов. И не ответил на приветствие, а просто уставился на них своими серыми, древними склерами, подернутыми непроницаемой дымкой грусти.
– Озеро худое. Я ж вам толковал, – казалось, слова вытекали изо рта, как из бездонной ямы, по краю которой, словно зазубрины, торчали несколько коричневых зубов. Его глаза, глаза человека из другого мира, теперь, не отрываясь, смотрели на существо, продолжавшее извиваться под сачком.
С этим стариком было что-то не так. Друзья не могли понять, что именно, хотя не сводили с него взгляда. Но чувствовали смутную неприязнь. Старик подошел совсем близко. Оглядел их с ног до головы, а потом повернулся и уставился в воду. Ветер взъерошил его седые пряди и озерную гладь – по ней словно дрожь пробежала.
– Не надо сюда приходить. Здесь случается дурное. Озеро плохое, древнее, а земля неживая, здесь гнилые среды, веками в ней копились окаменелости и мертвые звери… Здесь время течет странно, отчего душа превращается в камень. А люди иногда пропадают, иногда просто не могут вернуться в долину…
– Почему… о чем вы говорите? – спросил Алессио. Он хотел было встать, но ноги и руки отяжелели и стали как каменные.
Старик что-то неразборчиво прохрипел в ответ, а потом отвернулся. Наклонился, положил посох, взял трилобита в руки, изуродованные артритом, и погладил его по боку.
– О, Время… – произнес он, продолжая стоять, согнувшись на кривых ногах.
Потом повернулся к Алессио и Пьетро, держа трилобита в руках, как новорожденного. Казалось, контакт с фиолетовой слюной существа не нанес ему никакого вреда, а прикосновение не обожгло руки. Трилобит свернулся с враждебностью, которой раньше за ним не замечали, и прижался головой к сердцу старика; тот зажмурился, обнимая существо крепче и убаюкивая, как заботливый отец.
– О, Время… – невнятно промямлил он. – Как быстро оно бежит, а иногда – как медленно тянется… – И сладким, противным голосом затянул колыбельную.
Потом открыл глаза, и Пьетро с Алессио одновременно чертыхнулись.
Глаза старика были красными, а по щекам бежали багровые струйки с густыми комочками, прилипавшими к воротнику рубашки. Казалось, целые ручьи текут по лицу, заливая грудь.
Кровь.
Изогнувшись, усики трилобита вытянулись, словно принюхиваясь, словно сейчас существо начнет пить ее, как младенец, сосущий материнскую грудь; все его тело содрогалось в резких отвратительных конвульсиях.
Застонав, Алессио закрыл лицо руками, чтобы не видеть тошнотворного зрелища. Пьетро приобнял его и хотел что-то крикнуть, но слова так и замерли у него на языке.
Не в силах больше выносить этот кошмар, друзья вскочили на ноги, и, пошатываясь и спотыкаясь, бросились наутек.
Пьетро, больше привыкший к горным походам, опередил Алессио; тот бежал, согнувшись чуть ли не пополам, и чувствуя, что воздух, как купорос, обжигает легкие. Неважно, куда и зачем – главное, подальше отсюда, от этой немыслимой реальности, объяснить которую их ум был не в состоянии.
Они удирали в ужасе, без оглядки, думая только о том, чтобы не запнуться за что-нибудь и не упасть. Под ногами мелькали камни и начавшие желтеть стебли травы, рисуя в воспаленном мозгу друзей красочные диорамы.
Потом они с головокружительной скоростью ринулись вниз по хребту со склонами, усыпанными гравием; мелкие камни ручейками стекали из-под ног. Кроме маленького кедрового перелеска с искривленными ветром деревьями, внизу не было никакого укрытия; они бросились туда, молясь, чтобы ужасный старик не стал их преследовать.
Почти добежав до рощи, Пьетро поскользнулся и, вскрикнув, рухнул на землю:
– Черт подери, лодыжка!
Хорошо, что Алессио не пришлось тащить его на себе. Он присел рядом, помог Пьетро подняться и дохромать до деревьев.
Прислонившись к стволам, с застывшими от напряжения лицами, друзья, наконец, осмелились посмотреть в сторону озера. Но его теперь скрывал гребень. В воздухе висела абсолютная тишина, а когда набегала туча, отнимая свет и надежду, казалось, что становится еще тише.
– Безумие какое-то… Все из-за твоей гребаной кислоты! – рявкнул Алессио.
– Слушай, я уже много лет ей балуюсь… И знаю так же хорошо, как ты – форель и реки. Клянусь тебе, такого со мной никогда не было. Дело не в кислоте. Она так не работает, она не может настолько изменять реальность.
– То есть я должен поверить, что трилобит и этот старик… Что происходит, черт возьми? – в его голосе теперь слышалась не злость, а желание услышать слова поддержки.
Пьетро постарался успокоить его, как мог:
– Але, я не знаю… но давай сделаем вот что. Подождем здесь, пока эффект от наркоты пройдет. Несколько часов. Попробуй отдохнуть, поспать, а я постою на страже, если вдруг стар… если вдруг это существо придет сюда. Потом сменим друг друга. Главное держаться вместе…
Тут Пьетро заметил, что среди листьев над их головами распускаются невероятные цветы. Потом и трава покрылась шишкообразными переливающимися грибовидными наростами, а свинцовый свет начал пульсировать, напоминая вспышки стробоскопа в замедленной съемке.
Нет, о возвращении в долину, к машине, сейчас нечего и думать: они не в себе, а идти часа три, не меньше, по тропе класса ЕЕ. Надо ждать завтрашнего дня.
Я так хочу домой,  подумал Пьетро, глядя в расширенные зрачки Алессио; по телу друга то и дело пробегали судороги. Я просто хочу вернуться домой .

* * *

Уснуть никто из них не смог. Стоило закрыть глаза, как в голове начинал кружиться вихрь геометрических узоров, к горлу подступали тошнота и паника. Лодыжка Пьетро распухла и стала похожа на свиную колбасу, а у Алессио начала неметь рука, которой он коснулся трилобита. Пузырьки постепенно исчезали, но пальцы покалывало, как бывает, когда руку отлежишь.
Они ни слова не проронили о случившемся, будто боялись, что от их разговоров страшный старик материализуется рядом. При этом все время оглядывались по сторонам, невольно ожидая увидеть его в любой момент, с трилобитом, прижатым к груди. Но заметили только сурка, стоящего возле норки и с любопытством разглядывающего незнакомцев, да гигантского королевского ястреба, который с пронзительными криками парил над утесами.
Действие наркотика заканчивалось. Трава больше не перекатывалась волной по лугам, а действительность перестала биться в конвульсиях. Только край видимого пространства все еще казался покрытым чешуей. Они чувствовали себя совершенно обессилевшими.
– Чуть-чуть осталось. Надо еще подождать, – прошептал Пьетро, наблюдая, как края причудливых облаков сплетаются со щупальцами тумана, поднимающегося из долины. – Уже отпускает.
– Да, – согласился Алессио. – Но мне все еще нехорошо. И рука… Я так устал, Пьетро. Будто мне восемьдесят.
Они прождали до сумерек, терзаемые вопросами без ответов и смутным ощущением встречи с неизведанным.
Когда на небе зарделся фантастический закат, двойная доза кислоты напоследок ударила по мозгам, словно рыба хвостом по воде; с изумлением открыв рот, друзья увидели, как в горящем небе языки пламени пытаются разорвать черную завесу облаков, а игра контрастов делает горы, освещенные серебристым светом, похожими на футуристические небоскребы, которые пьемонтская земля выплюнула в небо.
Чары невероятного зрелища рассеялись, когда стало уже темно. Долину окутывал голубоватый свет луны, без устали штурмуемой процессией облаков. У обоих в голове засела одна и та же мысль – сегодня к озеру возвращаться нельзя, тут и говорить нечего. А вдруг старик с залитыми кровью глазами, разинутым ртом и коричневыми зубами поджидает их, сгорбившись перед палаткой?
Они продолжали сидеть под деревьями, несмотря на холод и кладбищенскую сырость, пробирающую до костей. Становилось все холоднее, и оба поняли, что провести ночь здесь было бы глупо – на них лишь легкие толстовки, а в палатке лежат куртки, оставленные утром, которое теперь казалось бесконечно далеким.
Надо возвращаться. Предстоял тяжелый подъем, и Пьетро вряд ли осилил бы его без помощи Алессио.
Лунный свет придавал пейзажу металлический оттенок, а когда попадал на пластинки слюды, зажигал огоньки под ногами. Тишина покрывала все вокруг непроницаемой торжественной мантией; лишь иногда кое-где осыпались камни, и у друзей сердце уходило в пятки.
Пьетро вслушивался в звуки ночного леса и вдруг заметил, каким хриплым и тяжелым становится дыхание Алессио, словно того одолевает страшная усталость. Он положил руку на плечо друга и обнаружил, что оно влажное от пота. Предложил остановиться, немного отдышаться, передохнуть, но Алессио лишь что-то прохрипел в ответ, не сбавляя шаг.
Вокруг, в темных ущельях между скалами и густых кронах деревьев, по-прежнему кружились маленькие вихри, рисуя затейливые узоры – прощальный привет от ЛСД.
Палатка блестела от росы, как серебристый космический корабль, прибывший из далекой вселенной и потерпевший кораблекрушение. Никаких следов чужого присутствия не было видно – казалось, ничто не может нарушить царящее вокруг холодное оцепенение. Нога болела, и все же Пьетро попытался пошутить, подбодрить Алессио, но тот ничего не ответил, лишь молча забрался в палатку. Он тяжело дышал, под глазами легли черные круги. Пьетро остался один.
Надев всю одежду, которая была с собой, и закурив, Пьетро решил остаться на страже в тамбуре палатки. Мелкие капли дождя, холодные, как ледышки, не попадая в такт, выстукивали по крыше грустную мелодию.
В трупной бледности лунного света, казалось, все вокруг таит угрозу. Что такое продолговатое и темное лежит вон там, на берегу – камень или жгущееся ископаемое, которое выползло из воды, чтобы снова потрясти их воображение одним лишь своим существованием? А черный силуэт на другом берегу озера – это старик или ствол дерева? Он как будто смотрит прямо на него…
Успокойся. Все нормально , приказал себе Пьетро. Надо подождать до завтра. Завтра все закончится. Вон, дождь пошел. Еще одна затяжка, и тоже заберусь в палатку, а то чего тут стоять… Вся эта дурацкая история останется в прошлом, и мы будем вспоминать о ней, как о забавном приключении; будет чем посмешить друзей, сидя после работы в баре. 
Сигарета, которую он держал двумя пальцами, потухла. Морось сменилась ливнем, и отовсюду слышалось журчанье ручейков и водопадов, сбегающих по склонам.
Пьетро забрался в палатку, застегнул молнию и залез в спальный мешок.
Алессио уже храпел, тяжело, протяжно, как при воспалении легких.

* * *

Рассветные лучи и боль в лодыжке разбудили его резко, как пощечина.
Всплывшие в памяти странные, запутанные события вчерашнего дня показались ему сущим пустяком.
Скорее всего, дело в наркотике – просто он оказался сильнее всего, что они пробовали раньше. Ну, их и проперло. Плюс они тут одни, больше нет никого. Вот ситуация и вышла из-под контроля. Повели себя как два новичка.
Конечно, что-то из озера они вытащили, но уж точно не трилобита. Может, пресноводную креветку, хотя те вряд ли живут так высоко в горах. Да и старик действительно был, говорил всякие странные вещи, но не плакал кровью и не держал трилобита в объятиях, как ребенка.
– Бритва Оккама, – словно прочитав его мысли, пробормотал Алессио. Он сел, оставаясь по пояс в спальном мешке; на отдохнувшем лице сияла улыбка. – При равных факторах самое простое объяснение является предпочтительным. А самое простое объяснение состоит в том, что два придурка, то есть мы, поймали бэдтрип. Как твоя лодыжка?
– Лучше. Намного лучше. Но побаливает все равно.
– Я не все помню… но в следующий раз, если предложишь мне кислоту, которую купил в интернете, я тебе дам просраться.
Они засмеялись и вылезли из палатки, продолжая дурачиться.
Оранжевое солнце заливало землю жаркими лучами. Облака ушли, уступив место небесной синеве – такой яркой, что пришлось зажмуриться.
– Кофе будешь? – спросил Алессио.
– Даже двойную порцию.
– Я поставлю.
Пока друг возился с котелком, Пьетро снял куртку и пошел к озеру, чтобы умыться. Слышалось умиротворяющее попискивание сурков и жужжание насекомых.
Как хорошо , подумал он, глядя на траву, сминающуюся под ногами, но, подойдя к берегу и подняв глаза, похолодел от ужаса. Открыл рот, чтобы крикнуть, но в горле вдруг пересохло, и он не смог произнести ни слова.
Озеро исчезло.
Там, где простиралась водная гладь, теперь лежали лишь камни и грязь. Дна не было видно.
А под ними что-то шевелилось. Вдруг в глубинах бывшего озера, в грязной жиже, послышался звук какого-то бульканья, заполнивший долину, и раздался громкий хлопок.
– Але? – крикнул Пьетро, чувствуя, что невидимая безжалостная сила настойчиво тащит его к берегу, как беспомощную куклу. Шум становился все громче, все оглушительнее.
Пьетро открыл рот, но из-за сотрясавшего горы рева не услышал собственных криков ужаса.
Он стоял на берегу высохшего озера и не мог закрыть глаза.
Словно век больше не было.
Запах, невероятно сильный, ударил в нос так, что едва не сбил с ног.
Запах ископаемых, веками мокнущих в воде древнего озера.
Но откуда этот рев?
Как будто тысячи живых существ бьются в предсмертной агонии.
Рыбы.
Форель, лососи и многие, многие другие, которых невозможно описать словами. Древние  существа, появившиеся, когда человечества еще не существовало.
Несметное количество. Задыхаясь и обливая друг друга рвотой, извиваясь чешуйчатыми телами, они бились в грязи и умирали. С хлюпаньем судорожно раздувались жабры, плавники и хвосты мелькали в панталассе разложения, превращающего бывшее озеро в болото, а тусклые, зеленоватые глаза обреченно смотрели на Пьетро, словно спрашивая, за что они так страдают?
Пьетро зажал уши руками.
Сделал шаг назад, почувствовал, как перехватило горло, и бросился к палатке.
Которой больше не было. Как не было ни Алессио, ни рюкзаков, ни гор.
Горы превратились в трилобитов.
Огромных каменных трилобитов, с грохотом рухнувших на Пьетро, на мир, на Вселенную.

* * *

Рассветные лучи и боль в лодыжке разбудили его резко, как пощечина.
Они просачивались сквозь синтетическую ткань палатки, в которой стало тесно и сыро, как в склепе из полиэстера и пластика.
Он по привычке позвал друга. Но никто не ответил. Пьетро сел, удивляясь, насколько здесь холодно. Об Алессио напоминали только разложенный спальный мешок да фонарик, валявшийся в углу.
Наверное, давно проснулся , решил Пьетро и вылез из палатки. Пахло ржавчиной. Дымка, волнами спускающаяся с горных вершин, покрывала долину серым саваном.
Справляя малую нужду, Пьетро оглядывался по сторонам, всматриваясь в серую гармонию камней. Как вдруг у самого берега различил силуэт. Он быстро перебрал в голове события вчерашнего дня, спрашивая себя – кто бы это мог быть, – но потом узнал флуоресцентные узоры на куртке друга и успокоился. Поднял с земли палку и, опираясь на импровизированный костыль, чтобы поберечь лодыжку, побрел к Алессио.
– Але, что ты делаешь?
Друг сидел на берегу озера спиной к Пьетро, натянув на голову капюшон. Со спиннингом в руке. А в ответ только промолчал.
– Тебе что, вчера мало было? – неуверенным голосом спросил Пьетро, не очень хорошо понимая, как себя вести. – Хватит, а, давай не будем. Соберем вещи и пойдем домой. Может, пообедаем в «Три ступеньки»?
Тишина.
– Эй, да что с тобой?
Прихрамывая, Пьетро подошел к другу. Отсюда озеро казалось маслянистой доской.
Так и не дождавшись ответа, он тронул Алессио за рукав, и тот медленно-медленно повернулся; удочка упала на землю.
Что стало с рукой? – изумился Пьетро, – той, которой Алессио прикасался к трилобиту?
Кожа словно высохла, омертвела и частично покрылась коркой. Рука безжизненно болталась в закатанном рукаве, а пальцы превратились в лапу таинственного доисторического зверя.
Пьетро поднял взгляд на лицо Алессио и почувствовал, как у него закружилась голова.
Лицо, в котором за долгие годы дружбы он изучил каждую черточку, бороздила густая сеть морщин. Вместо копны черных кудрей на лоб свисали седые пряди, а под ними чернели впавшие, подернутые пеленой катаракты глаза, напоминающие пустые глазницы черепа. На высохшем лице выделялись туго обтянутые кожей скулы, а сухую, как желтоватый пергамент, кожу щек покрывали старческие пятна. Так часто смеющийся рот теперь казался трещиной с пурпурными краями, из которой торчали слишком большие зубы. «Здоровая» рука, все еще вцепившаяся в удочку, стала совершенно худой – одни сухожилия и дряблая кожа, болтавшаяся на кости, как слишком свободная перчатка…
Казалось, за одну ночь Алессио постарел лет на пятьдесят.
Пьетро зажмурился и тряхнул головой, пытаясь отогнать прочь ужасное видение.
Черт бы побрал этот наркотик, продолжавший железной хваткой держать его нейроны. Это из-за него галлюцинации никак не проходят. Но когда Пьетро открыл глаза, на него по-прежнему смотрел тот, в ком еще вчера он узнавал друга. Два блестящих черных зрачка, два черных камня со дна озера, из которых сочилось безмерное сострадание и отчаянный страх.
– Але… Я… Что случилось… Как будто…
– Как будто время, – закончил Алессио замершую на губах друга фразу слабым, скрипучим голосом, переходящим в шипение, – как будто время остановилось навсегда.
Пьетро вздрогнул, внезапно осознав, что пути назад нет, что теперь уже невозможно вернуться к привычной реальности такого далекого мира с его квартирами, пробками, магазинами, пустыми радостями и пустяковыми желаниями.
– Мы утонули в озере времени, – выдавила из себя посмертная маска, спрятавшая лицо тридцатилетнего парня. Алессио протянул Пьетро руку, изуродованную прикосновением к трилобиту. – Помоги мне.
Пьетро с омерзением отшатнулся (он и сам не ожидал, что это чувство вызовет такой дорогой ему человек). И, пытаясь найти подходящие слова, промямлил:
– Але. Але. Я не знаю… С тобой что-то случилось. Я заберу тебя. Трилобит. Поедем в больницу, да… Надо идти домой.
– Дома больше нет, некуда возвращаться, – возразил череп и скорчил гримасу, выставив желтоватые зубы.
Пьетро охватила такая невыносимая тоска, что он чуть не заплакал. Перед глазами поплыло. Он вытер навернувшиеся слезы, чтобы не показывать их существу, не сводившему с него глаз, в которых читалась страшная догадка.
А потом глянул на руку, чувствуя, что она стала скользкой. И увидел алую кровь.
Пьетро закричал. И бросился бежать.
Подальше от Алессио, от палатки, от маслянистого озера, полного ужасных загадок.
Вниз по тропинке.
Прочь.
Но бежал он недолго.
Через пару десятков метров Пьетро почувствовал, что больше не может даже идти. Кости хрустели, как стебли камыша на ветру. Пьетро зажмурился, а потом снова открыл глаза, обливаясь кровавыми слезами. Сделал последний шаг, упал на землю и остался лежать, спиной в пыли, головой между камней.
Он знал, что больше не встанет.
Прежде чем ослепнуть, прежде чем испустить свой последний крик, который услышат лишь тысячелетние вершины, он чуть приподнял голову и в последний раз посмотрел на озеро.
На поверхность, рисуя на мертвой воде знаки тайного языка, всплывали серые тени трилобитов.

Двухъярусная кровать

Я сплю наверху, а Стю внизу.
Вообще-то моего брата зовут Стефано, то есть Сте, но я всегда называю его Стю, потому что он дурачок. И все время писается по ночам. Да, он меня младше, ну и что?
Он, конечно, не идеальный, и я часто прикалываюсь над ним, но мама с папой любят его больше, а на меня почти не обращают внимания… Я не в обиде – он мой брат, и я его тоже люблю.
По вечерам родители рано отправляют Стю в постель. Потому что он маленький и утром должен идти в детский сад. И каждый вечер он хнычет, что хочет спать с ними. Ему четыре. Мне семь с половиной, и я могу ложиться, когда хочу. Ну, почти. Скажем так, ложусь, когда хочу спать.
Сижу, смотрю с мамой и папой телевизор или валяюсь на ковре и играю сам с собой. Потом, когда начинаю зевать, папа качает головой, а мама говорит: «Иди спать, забирайся наверх», я захожу в туалет, посылаю воздушный поцелуй маме с папой с порога их комнаты и иду в детскую.
Стю никогда не гасит ночник, потому что боится темноты, ссыкунишка.
Я медленно забираюсь по лестнице и ложусь на верхнюю кровать. Иногда мне быстро удается заснуть, иногда – нет, или я засыпаю, но вдруг просыпаюсь снова, если снится кошмар – как-то раз мне приснилось, что из колодца в полу темного погреба высовывается странный человек, у которого вместо головы – книга.
Иногда я не могу уснуть, потому что Стю сопит, как поросенок, или в голову лезут всякие плохие мысли, и я кручусь и кручусь на матрасе, вздыхаю и раздражаюсь. А матрас у меня на пружинах – знаете, наверное, – он очень скрипит.
Так вот, если я долго кручусь в кровати, мой младший брат почти всегда просыпается.
И начинает хныкать:
– Нико, не надо, пожалуйста. Хватит, – таким писклявым голосом, как у совсем маленьких детей. – Хватит…
От этого я раздражаюсь еще больше, начинаю прыгать на кровати, пружины визжат, а Стю внизу всхлипывает и рыдает.
Бывает, я просто впадаю в бешенство, и если хочу поиздеваться над Стю, то свешиваюсь с кровати, закатываю глаза – так, чтобы виднелись одни белки, начинаю строить ему страшные рожи и шептать: «Ссыкунишка, ссыкунишка, ссыкунишка!»
Ничего не могу с собой поделать.
Тогда Стю начинает кричать, как ненормальный, биться в истерике, и в комнату приходят мама с папой.
А я, хитрец, ложусь неподвижно и притворяюсь, что сплю.
Стю вопит так, что чуть ли не задыхается. И иногда писается в постель. Потому что он ссыкунишка.
– Это просто плохой сон, солнышко, ничего страшного, все хорошо… – утешает его мама, а папа фыркает и смотрит в мою сторону. Я чувствую его взгляд и иногда мамин тоже… Но все равно поворачиваюсь спиной, делаю вид, что сплю, и мне никто ничего не говорит.
Потом они уходят, забрав Стю с собой. Я слезаю, приоткрываю дверь детской, смотрю на свет, просачивающийся в коридор из спальни родителей, и слушаю, как они утешают бедного маленького Стю, который все всхлипывает и всхлипывает, пока не засыпает.
Тогда мама с папой встают, идут на кухню. Пьют воду или вино и спорят, я это слышу. Даже ссорятся. Папа, как всегда, расстроенный и злой.
– Я хочу спать нормально, Анджела! Я больше так не могу! Когда уже все это кончится?! Эти кошмары! Сколько еще он будет писаться в кровать?
– Твою мать, я-то откуда знаю? – мама тоже расстроенная и злая. Если она матерится, то, значит, ооочень  злая. – Ему, думаешь, легко? У него старший брат умер, черт подери!
– Всем нелегко, Анджела. Просто я больше не могу, – устало отвечает папа. Они плачут, иногда обнимаются, иногда нет, и идут спать. Потом воцаряется тишина.
Тогда я закрываю дверь, выключаю ночник Стю, забираюсь наверх, стараясь не думать о плохом, а только о хорошем, только о хорошем, и в конце концов тоже засыпаю.

Лес, развилки

У нее будут новые зубы.
Белые, ровные, красивые.
Будут, будут, будут, – напевает она про себя. Больше не придется плакать над безумными счетами, которые выставляет Капеллетти.
Только бы все получилось. Только бы Марио не стал возражать.
Если и в этот раз он будет против, если начнет ворчать из-за денег, операции или из-за чего-нибудь еще, тогда… тогда она сделает все сама. Поедет в Румынию одна.
Чтобы установить импланты.
Чертовы новые зубы.
Стоя перед зеркалом, Мириам Орсини широко открыла рот: коренных почти нет, остальные изъедены кариесом, и, как это ни печально, напоминают кладбище пломб.
В туалете офиса пахло хлоркой и дерьмом.
Одиночеством.
Вспомнив идеальные зубы Луаны, Мириам чуть не заплакала. Они вселяли такую надежду.
Полжизни она провела, решая проблемы с зубами. Ежемесячные визиты к своему стоматологу, Артуро Капеллетти, стали для нее бесконечно повторяющимся кошмаром – буры, слюноотсосы, деньги, улетучивающиеся из кошелька.
Большие и малые коренные всегда доставляли ей море хлопот: кариес, абсцессы, пломбы, анестезия, удаления. Ее, красивую тридцатисемилетнюю женщину, преследовали наследственные проблемы с зубами, а денег на качественное лечение не было.
Она сложила ладони лодочкой возле носа и выдохнула, а потом понюхала воздух и щедро плеснула в рот жидкость для полоскания: с недавнего времени ей стало казаться, что изо рта пахнет – словно из-за бесконечного лечения и ударов по самооценке надуманная вонь превратилась в реальную.
Марио все время повторял, что зубы стали ее навязчивой идеей, но, по сути, он просто хотел, чтобы она от него отвязалась.
Мириам все чаще спрашивала себя, какой была бы ее жизнь, если бы она вышла замуж за другого, если бы они с Марио не встретились, если бы тем вечером много лет назад она не пошла бы в паб, а осталась дома… Может, у нее уже родились бы дети, и жила бы она побогаче…
Куда делся тот нахальный парень, который так хорошо умел ее рассмешить и прикасался к ней, как к самой большой драгоценности на свете?
Почему они больше не трахаются?
Потому что у нее пахнет изо рта ?
Из-за плохих зубов?
Она совсем пала духом.
Как вдруг, словно по мановению волшебной палочки, в конце месяца в офисе появилась Луана. Пришла работать в отдел закупок. Девушка с улыбкой модели.
Однажды за обедом они разговорились о зубах. Может, Луана заметила, что Мириам, когда улыбается, всегда прикрывает рот рукой. Луана положила в рот большой кусок бифштекса, а потом выплюнула его.
– Боже, мясо резиновое, совсем не жуется; хотя всего год назад я и рыбу-то едва жевала.
– Почему? – спросила Мириам.
– Пародонтоз. Та еще гадость. – Луана скорчила гримасу. – У меня десны воспалились, зубы начали шататься. И выпадать. Стоматолог сказал, что придется вставлять все зубы, полностью, а у нас, в Италии, это бешеных денег стоит… Я чуть с ума не сошла! Потом от консьержки узнала об одной клинике, в которую ездила ее дочь, в Румынии. Посмотри, как сделали!
Мириам принялась разглядывать обе челюсти – вот это зубы, словно вылеплены самим Антонио Кановой!
– А что за клиника?
– Слышала о стоматологическом туризме? Некоторые фирмы организуют самые настоящие туры. В Румынии есть крутые клиники, видела бы ты только… Ко мне там относились как к принцессе. Отправляешь документы, тебе высылают предварительный расчет, и вуаля – едешь вставлять зубы. Все организует агентство. Очень многие итальянцы так делают. Знаешь, что круче всего? Мне это обошлось в три раза дешевле, чем стоило бы в Италии.
– В тр-ри ра-за? – переспросила Мириам и тут же добавила: – У меня тоже большие проблемы с зубами. Надо бы давным-давно заняться, но муж потерял работу и… знаешь, как бывает…
Понимающе улыбнувшись, Луана порылась в сумочке и вытащила из нее рекламную брошюрку.
– Вот тут вся информация. Позвони, попробуй. Эта клиника в таком сказочном месте находится, в Трансильвании. Вид – как на открытке.
– О, муж обожает фильмы про вампиров. Может, в этот раз не станет…
Вот так все и началось. И теперь она, закрывшись в ванной, стоит перед зеркалом и мечтает, что скоро все останется в прошлом – запах жженых зубов, раздражение от лекарств на губах и бешеные счета за лечение.
Не разжимая губ, она улыбается собственному отражению, а тем временем сирена извещает об окончании рабочего дня. Она выходит из здания, каблучки выстукивают тарантеллу по линолеуму, душа ликует, от восторга теснит грудь.
В кармане лежит брошюрка.
Переполненное надеждой сердце колотится как бешеное.
Шагая к машине под розоватыми закатными облаками цвета десен, она пытается заставить себя не поддаваться эмоциям. Но едва успев сесть в автомобиль, набирает номер клиники.
К черту.
Она поставит Марио перед фактом.
Слушая гудки, Мириам делает глубокий выдох и молится про себя, как в детстве, когда в темной комнате раздавался скрип мебели, а до восхода солнца было еще далеко.

* * *

Бесконечное утро.
А день еще длиннее.
Стрелки часов едва ползут, как три слизняка по шершавому цементу циферблата.
Перекусив фокаччей с ветчиной и бри, он отправил резюме в очередную фирму, выключил компьютер и пошел в гараж. В одном из окон, выходящих во двор дома «Аврора», увидел свое отражение – сорокалетнего мужчину, который давно не заглядывал в спортзал.
Под глазами – круги. Лишний жирок не скрывает даже мешковатый костюм.
Он чувствовал себя старым. Совсем бессильным.
Потеряв работу, перестал за собой следить. Все больше времени проводил в гараже, натирая до блеска металл старого «фольксвагена», доставшегося от отца. Это позволяло ему расслабиться, создавало иллюзию деятельности.
В ожидании хоть каких-то изменений.
Он сел в машину и включил радио. Шинейд О’Коннор пела о потерянной любви, с которой ничто не может сравниться. На душе стало тоскливо, и Марио Аррас поспешил сменить радиостанцию.
Любовь, как же без нее. 
В последнее время у них с Мириам совсем не клеилось.
Да и с чего бы клеиться? 
Его уволили неожиданно, сославшись на кризис в автопроме. После этого Мириам начала смотреть на него по-другому. Как на предмет мебели. Порой его одолевали усталость и тоска – такая тоска, что хотелось запереться в ванной и рыдать, или такая усталость, что не было сил встать с кровати. Обратись он к врачу, тот наверняка посоветовал бы ему «подумать о себе». Другими словами, сходить к психотерапевту.
Когда они с Мириам трахались в последний раз? 
Марио не помнил.
А он ведь из кожи вон лез, чтобы найти новую работу. В сорок два это непросто.
Он действительно из кожи вон лез? 
Теперь они ругались каждый день, как по расписанию. Последняя ссора, после которой он боялся, что жена его бросит, касалась зубов.
Она хотела сделать зубы. Он был против – считал, что они не могут себе позволить такие траты. Нужно подождать, пока он найдет работу. Она назвала его придурком и заявила, что сидя на диване и пялясь в телевизор на то, как играет «Ювентус», работу не ищут.
Они не разговаривали неделю. Мириам все больше времени проводила в офисе, а он сидел за компьютером, рассылая резюме с сопроводительными письмами и просьбами о собеседовании. На которые его никогда не приглашали.
Эфир авторадио взорвался чудовищной песней в жанре трэп:
– Мы станем богачами, богачами навсегда, или нееет… Но ничего, да, ничегооо… 
Он вылез из машины и подошел к шкафу, где лежали принадлежности для чистки приборной панели; в этот момент дверь гаража с жутким скрипом распахнулась, заставив его обернуться.
В прямоугольнике неонового света стояла Мириам – в непривычной позе с необычным видом.
Она выглядела счастливой, просто вся светилась.
Давно уже он не видел ее такой.
– Привет, дорогой! Как прошел день? – прощебетала она. Потом подошла поближе и чмокнула в щеку. Зрачки узкие, не больше булавочной головки. – Решил привести в порядок машину?
– Да, я только что спустился. Думаю… Не заметил, что уже поздно, и ты скоро придешь с работы.
– Ага, время летит, правда? – с загадочной улыбкой она разглядывала его, кусая губы.
– Мириам, что-то случилось? – сейчас она скажет, что у нее другой, а с ним все кончено, испугался он.
И тут Марио Аррас обнаружил у себя в руках брошюру. На первой странице – фото какой-то больницы, а поверх заглавными буквами написано:

КЛИНИКА «ДЕНТИКА» – ЛУЧШИЕ СТОМАТОЛОГИ В РУМЫНИИ!
МЫ ВЕРНЕМ ВАМ УЛЫБКУ! 
Больше никаких хождений по врачам! 
Наш профессионализм позволит Вам решить свои проблемы раз и навсегда! 
По низкой цене! 

Он даже не успел полистать брошюру. Изо рта жены, смывая его мысли, хлынул поток слов, захлестывая Марио волнами энтузиазма, планов и убежденности.
Она уже все решила.
Позвонила в клинику, узнала, какие справки необходимы для предварительного расчета.
Если сумма ее устроит, она полетит в Румынию.
Придется поэкономить, конечно.
Оплата – безналичными после операции.
В конце концов, они не бедствуют.
И детей у них нет.
Если он готов поехать с ней, она будет рада.
Вдруг эта поездка поможет перезапустить их брак.
– Марио, я хочу себе новые зубы. Хочу жевать и улыбаться, как все нормальные люди.
Он посмотрел ей в глаза – никогда в жизни они так не блестели – и понял, что не может сказать нет. Иначе Мириам сожжет его одним взглядом.
– Хорошо, – пробурчал он. – Конечно. Если ты доверяешь этой клинике, и коллега там делала… Ладно, посмотрим, сколько они насчитают… Ты сказала, это в Трансильвании?
– Ага. Луана говорит, что там просто офигенно, надо остаться на пару дней. Давай устроим себе миниотпуск, а?
– Трансильвания… Да, там знают, что делать с зубами… Может, успеем съездить в замок Дракулы.
Мириам засмеялась, и в голубоватом свете неоновых огней, в гараже, где пахло выхлопными газами, дыры между зубами показались еще чернее, чем раньше.
Она обняла мужа.
Они пошли домой и трахались так, как не трахались уже много лет, а возможно, и никогда.
Съели тост и выпили в постели бутылку красного, как подростки.
Марио Аррас долго не мог заснуть; а потом ему приснился сон, будто он лежит на кушетке у психотерапевта, уже открывает рот, собираясь сказать, что чувствует себя ничтожеством, как тот вдруг выбивает ему зубы фарой от «Фольксвагена Маджолоне».

* * *

Она отправила папку с историей болезни; сотрудница клиники, которая прекрасно говорила по-итальянски, вскоре перезвонила и сообщила, что расценки будут высланы в ближайшие двадцать четыре часа.
У нее будут новые зубы, будут, будут! 
На следующий день она не пошла обедать в столовую, а осталась в офисе, чтобы порыться в интернете. Прочитала, что «Дентика» – клиника, специализирующаяся на зубных протезах, – открылась в 1997 году; в ней проходят лечение преимущественно итальянцы. Отзывы были фантастические. Пациенты хватили чистоту, скорость и крайне низкие цены.
В общем-то для этого мы и поедем так далеко, да? 
Посмотрев карту, Мириам выяснила, что клиника находится на великолепной равнине в девяти километрах севернее Клужа-Напоки, третьего по величине города Румынии. В самом сердце Трансильвании, но слишком далеко от знаменитого замка Дракулы. Марио расстроится.
Ну, что поделаешь. 
Переходя по ссылкам, она наткнулась на неприятную статью о людях, живущих в канализации Бухареста, в подземном мире, где сотни отчаявшихся нашли убежище после падения режима Чаушеску. На одной из фотографий были запечатлены дети, которые нюхали клей из жестяной канистры. Они смотрели в объектив камеры подернутыми пеленой, мутными, как у стариков, глазами, и улыбались, обнажая остатки гнилых зубов.
Мириам с отвращением закрыла страницу.
На следующий день ей прислали счет. Открыв pdf-файл, она чуть не пустилась в пляс прямо в офисе.
Три тысячи евро.
Все включено.
Отъезд в Румынию через месяц.
Их заберут в аэропорту Клужа и отвезут в клинику, где предоставят номер для пациента и сопровождающего.

* * *

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ: приезд вечером и заселение.
ДЕНЬ ВТОРОЙ: утром – предоперационный осмотр, днем – установка трех титановых имплантов в нижнюю челюсть и двух в верхнюю под местной анестезией.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ И ЧЕТВЕРТЫЙ: отдых после операции, свободные дни.
ДЕНЬ ПЯТЫЙ: оценка результата.
ДЕНЬ ШЕСТОЙ: возвращение в Италию.
От них с Марио требуется только приехать в аэропорт Турина.
Дрожащими руками она заполнила документы – страховку, согласие на операцию и на обработку персональных данных, – и отправила их, чувствуя легкость и удовлетворение.
Ей и в голову не пришло посоветоваться с мужем.

* * *

Он валялся на диване, думая о завтрашнем дне.
Интересно, в Румынии вкусная еда? И какая?
Мириам в комнате собирала чемоданы. Насвистывала и время от времени о чем-то его спрашивала.
Так радостно видеть ее счастливой!
Он тоже хотел бы быть счастливым, но не мог.
Он повторял себе, что это путешествие поможет развеяться. Выкинуть из головы плохие мысли.
О безработице.
Кризис, кризис, когда уже закончится этот чертов кризис? 
Годы молнией летели один за другим.
А некоторые дни тянутся бесконечно долго, почему? 
О деньгах.
О будущем.
О браке, трещащем по всем швам.
Время бежало, а он целыми днями слонялся по дому или начищал отцовский «фольксваген» в ожидании письма, которое все не приходило.
Почему время словно замирает, когда сидишь без дела? Почему несется с невероятной скоростью, когда работаешь? 
Он не знал ответов на свои вопросы. Может, потому что ответов не существовало.
В Румынии ему хотя бы не придется скучать, как дома. По крайней мере, он на это надеялся. И надеялся, что в номере будет телевизор, и он сможет посмотреть футбол. На Криштиану Роналду, который надирает всем задницы.
Жаль, что они так далеко от Брана, где находится замок графа Дракулы. «Дракула» Фрэнсиса Копполы – его любимый фильм. Но съездить не удастся. Ну, по крайней мере, как утверждает Мириам, места вокруг клиники очень красивые, хотя ему всегда представлялось, что в Трансильвании, кроме скалистых утесов, свинцовых туч да летучих мышей больше особо и нет ничего.
Он не летал на самолете много лет. И, если честно, побаивался.
Но все уже решено.
Мириам сама все решила.
Румыния, новые зубы, новая жизнь.
Он не помнил даже названия города, куда они полетят завтра.
Но название клиники помнил.
«Дентика».
Смешное название.
Он встал и пошел помогать жене собирать чемодан, надеясь, что ему передастся ее хорошее настроение.

День первый

– Какая красота! – Мириам, прилипшая носом к иллюминатору, ткнула в бок мужа, который не хотел туда смотреть. Совсем не хотел.
– Красота? Страшно-то как!
Она засмеялась, прикрывая рот рукой.
За две минуты до этого пилот объявил, что в Клуже сильная гроза, и пока она не пройдет, придется кружить над городом.
Облака напоминали горы. Каждые пару секунд на серебряной мантии надувались фиолетовые пузыри. Молнии. Похожие на гигантских медуз, пытающихся подпрыгнуть и напасть на самолет.
Марио вцепился в ручки кресла и зажмурился; лишь когда шасси коснулись румынской земли, он открыл глаза.
Под моросящим дождем они быстро дошли до терминала; аэропорт Клужа совсем не походил на международный, а скорее напоминал спортзал на окраине – бетонную коробку с давно немытыми окнами.
В ожидании багажа Мириам вспомнились лица ребят, которые нюхали клей в канализации столицы. Неужели это правда? Неужели макрофакторы – место, время и социально-политическая ситуация – могут приводить к появлению таких вот преисподних, где дети живут под землей, ползают по дерьму, употребляют наркотики и здесь же умирают? Правда, когда они с мужем забирали чемоданы, эти мысли исчезли, оставив лишь трещину в стене замка счастья, в котором она жила с самого утра.
В конце мрачного коридора, ведущего к выходу из аэропорта, их ждал похожий на быка мужчина в меховой шапке с явно когда-то сломанным носом. В руках он держал табличку:

Клиника «Дентика» 
Синьора Орсини 

– Напоминает бандита славянского типа из какого-нибудь боевика, – прошептал Марио.
– Перестань, он же услышит, – оборвала его жена, сделав большие глаза.
Мужчина пошел им навстречу, и его суровые черты озарила широкая улыбка. Он не очень хорошо говорил по-итальянски, но понять было можно.
– Синьоры, меня зовут Ади, я водитель, поручила Дентика отвезти вас туда. Хорошо долететь, а?
Они пожали друг другу руки, обменялись любезностями.
– Когда приземлялись, началась гроза. А так все хорошо, – ответила Мириам.
– Хм, погода над Клужем всегда странный… Мы идем, да? Час на машине и сможете есть, отдыхать, да, клиника очень красивый место!
Вслед за водителем они вышли на парковку, где их ждал темный минивэн. Марио чувствовал себя разбитым, видимо, слишком трясло при приземлении. Он сел впереди; отъехав от аэропорта, машина влилась в безумный поток автомобилей.
Румыны гоняли, как сумасшедшие.
Бесконечную вереницу металла и фар то и дело оглашали гудки. Серые дома на окраинах – мрачное напоминание о коммунистическом режиме – как темные мегалиты нависали над дорогой в пятнах смога.
– Ну что, синьора, готовы к операции? – спросил Ади. – Сюда приезжать много итальянцев, да. Девяносто процентов здесь – итальянцы.
Мириам начала безостановочно болтать и смеяться. С ней всегда случалось такое в поездках. Водитель подзадоривал ее, бомбардируя вопросами.
Расслабившись в теплом салоне, Марио откинулся на сидении и разглядывал пейзаж через лобовое стекло.
Не очень-то живописно.
Цемент и дома-муравейники. Замусоренные газоны. Старушки в платочках, как тени у подъездов домов. И горизонт в веснушках желтоватых огней далекого Клужа.
Недалеко от леса машина повернула налево, оставив оживленное шоссе позади. Они поехали по плохо освещенной узкой дороге среди голых полей с торчащими кое-где чахлыми деревцами.
Вдруг возле какой-то лачуги, из окон которой лился молочный свет, Марио заметил движущиеся тени.
Собаки.
Полдюжины, некоторые – огромные, другие поменьше, почти щенки. Они бежали, словно хотели догнать несущуюся по асфальту машину. За несколько секунд Марио успел разглядеть торчащие под грязной шерстью ребра, оскаленные зубы и похожие на пуговицы глаза, в которых отражался свет фар.
Он где-то читал про бродячих собак в Румынии. Настоящее бедствие. Зверюги нападали на прохожих, разоряли курятники; власти устраивали ночные облавы, но от них не было никакого толку.
Они даже и на собак-то не походили – скорее, твари, выскользнувшие из самых потаенных уголков ночи, чтобы разорить этот мир и смешать его с грязью.
– А вы, синьор? – голос Ади отвлек Марио от унылого зрелища. – Довольны, что приехать в Румынию, да?
– Да, конечно. Я сопровождаю жену. Если после операции она будет хорошо себя чувствовать, немного погуляем по округе.
– Вокруг «Дентики» потрясающая равнина.
– Да… Жаль, что до Брана далеко, я бы хотел посмотреть замок Дракулы…
Румын расхохотался.
– О да, конечно, многие иностранцы приезжать, чтобы посмотреть замок в Бране, да, но это не настоящий замок Дракулы! Он там мало жить, его настоящий дом – это Поенарь, но сейчас там… как это будет по-итальянски… развалины! Можно съездить, но это тоже очень далеко… – Водитель ненадолго задумался. – Но если вас интересовать загадочные места, то в двадцати-тридцати километрах от клиники есть лес Хойя-Бачу. В последнее время он стать знаменитым, несколько месяцев назад американцы тут даже документалку снимать.
– А что загадочного в этом лесу? – спросил Марио, мгновенно взбодрившись. Жена просунулась между передними сидениями, как ребенок, который хочет послушать, о чем болтают взрослые.
– Много всего, – усмехнулся Ади, не отрывая взгляд от дороги, которая шла в гору; фары рисовали изумрудные полосы в темноте окружающих полей. – Легенды нашего народа, очень древние, понимаете? Я живу недалеко от Хойи, и мои родители всегда говорили, что на этой земле много тысяч лет назад жили уриаши…
– Уриаши? Это кто?
– Древние обитатели Румынии. Великаны. Высокие, до самого неба, как горы. Людоеды, понимаете? Да и лес быть очень особенный… В некоторых местах деревья не растут, есть большие поляны, где деревья не растут… а в других местах растут странные, вот, – он покрутил пальцем, изображая штопор. – Конечно, все эти истории – просто сказки. И лес Хойя-Бачу – просто лес. Но туристам интересно. Советую посмотреть.
Мириам рассказала о похожем месте в Японии – лесе у подножия горы Фуджи, куда приходили люди, чтобы покончить с собой, а потом вдруг сменила тему и заговорила об имплантах. Заскучавший Марио снова уставился в окно, в темноту, давящую на стекла.
Дорога становилась все хуже, но наконец они выехали на широкую равнину, которую освещала полная луна. Через двадцать минут остановились на парковке у входа в клинику – суперсовременное здание, расположенное в центре большого парка; корявые силуэты деревьев четко выделялись на фоне туманного неба.
Ади вытащил чемоданы из машины:
– Желаю вам много всего хорошего!
Тем временем Мириам восторженно разглядывала здание, повторяя: «Потрясающе, не могу поверить».
На ресепшне, в огромном мраморном зале, уставленном стульями на металлокаркасе, их встретила улыбчивая молодая девушка с огромным декольте.
Вот это конфетка, облизнулся Марио.
Девушка зарегистрировала их, сообщила, что через полчаса в ресторане клиники будет ужин, потом отдала ключи от номера, указав на лестницу, по которой нужно подняться; и предупредила Мириам, что предоперационный осмотр назначен на завтра, на десять утра.
За ужином, где подавали национальные румынские блюда, Мириам и Марио познакомились с другими пациентами, в большинстве своем итальянцами; попробовав отличного красного Negru de Dragasani , Марио позволил себе лишнего, и легкая тревога, вселившаяся в него при подлете к Клужу, почти улеглась.
Около одиннадцати они ушли в номер и занялись каким-то животным сексом, который случается только под действием алкоголя и ожидания.
Кончив, Мириам пробормотала «Как хорошо» и почти сразу отключилась, даже не одевшись.
Марио же после секса охватило беспокойство, ему понадобилось больше времени, чтобы заснуть. В полудреме он представлял себе, что клиника – это логово вампиров, которые под видом медсестер и персонала вылезают из потайных закутков и снуют по темным коридорам, не касаясь земли, а потом забираются в номера ничего не подозревающих пациентов и пьют их кровь.
Он заснул, жалея, что под рукой нет ни чеснока, ни распятия.

День второй

Мириам Орсини словно попала в сказку.
Все было идеально.
В десять утра она уже сидела в кресле стоматолога, тридцатилетнего мужчины с легкой небритостью, который выглядел, как на фотографии из журнала Men’s Health ; ему помогала заботливая медсестра.
Врач был внимательным и доброжелательным, время от времени смешно шутил по поводу результатов предыдущего лечения.
Он осматривал ее долго и очень деликатно, записывая все в планшет и обдавая приятным ароматом мыла и лосьона после бритья.
Не то что Артуро Капеллетти… 
Она представила, как они с врачом уединяются в номере, но тут же покраснела от возбуждения и угрызений совести: Марио ведь сейчас ждет ее снаружи.
– Я бы назвал ситуацию сложной, но не критичной, – наконец резюмировал стоматолог. Как и остальные сотрудники клиники, он говорил на безупречном итальянском. – Операция… ответственная, но у нас хорошая база для работы. Кости для установки имплантов достаточно. Вы готовы, синьора?
– Абсолютно.
– Тогда ждем вас в три. Обратившись к нам, Вы сделали правильный выбор. Вы об этом не пожалеете.
– Не сомневаюсь.

* * *

Марио, в ожидании жены, убивал время, слоняясь по парку. Несмотря на вчерашнюю грозу, погода была по-весеннему приятной, и во время прогулки у него так и стояло перед глазами глубокое декольте девушки с ресепшна.
При свете дня он разглядывал вековые деревья, сжимавшие кольцо осады вокруг «Дентики». Гигантская корявая ива склоняла свои ветви к самой воде каменного фонтана. Ему вспомнился не совсем обычный совет, который давал приезжим Ади – погулять в лесу Хойя-Бачу. Надо будет разузнать, что там такого интересного, подумал Марио, и увидел, как Мириам вприпрыжку, словно школьница, бежит к нему.
Он обнял ее и сказал себе, что все будет хорошо, что они правильно сделали, приехав сюда, и обязательно найдут то, чего им не хватало в последние годы.
Они выбрали правильную дорогу.

* * *

Сон Мириам наяву продолжился и после обеда.
Ее рот превратили в стройплощадку на целых три часа. Но ей было не больно, даже когда вкалывали анастезию. Правда, она чувствовала, как в ее челюстях что-то перемещают, скребут и сверлят.
Она закрыла глаза и сосредоточилась на запахе лосьона после бритья.
А когда после процедуры посмотрела на себя в зеркало с все еще не отошедшей заморозкой на пол-лица и открытым ртом, то разрыдалась и бросилась на шею медсестре, неловко сжав ее в своих объятиях.
Это были не зубы.
А произведения искусства.
Большие и малые коренные.
Безупречная улыбка без всяких дырок.
Она и правда хотела переспать с этим стоматологом.

День третий

Боль появилась на рассвете. Тупая, терпимая, но достаточно сильная, чтобы пробудить ее от странного сна, в котором она, совершенно голая, плавала в море гнилых листьев. Мириам покрутилась на матрасе, ища взглядом мужа. Тот уже проснулся и смотрел на нее сонными глазами.
– Доброе утро… болит?
– Немного. Но я думала, будет хуже, – пробормотала Мириам. Потом пошла в ванную, чтобы еще раз полюбоваться новой улыбкой. – Разве они не прекрасны?
– Да, отличная работа, – ответил он из комнаты. – Давай пойдем на завтрак, попробуешь, как они в деле?
Мириам хихикнула.
– Нет, я еще полежу… Плохо спала. Мне что-то снилось, не помню… а – листья, там было много листьев. До сих пор не могу поверить, что все происходящее не сон, слишком уж все… хорошо, просто идеально. Знаешь, сегодня я вряд ли смогу пойти куда-нибудь погулять…
– Отдыхай. Если будет лучше, сходим завтра, – Марио слез с кровати и натянул джинсы. – Пойду перекушу и вернусь тебя проведать. Умираю с голода.

* * *

Он с аппетитом выпил кофе и умял несколько папанаси – жареных в масле пончиков со сливками и ягодным джемом. Когда к нему снова подошел пожилой официант и поинтересовался, не хочет ли он чего-нибудь еще, Марио дал ему пять евро чаевых и задал один-единственный вопрос.
– Скажите, пожалуйста, как добраться до леса Хойя-Бачу?
Официант вытаращил глаза:
– Синьор, я плохо говорю по-итальянски, – извинился он и поспешно удалился.
Десять минут назад он говорил по-итальянски великолепно.
Удивленный Марио залез в интернет, чтобы узнать дорогу в это загадочное место.
И в какой-то статье наткнулся на городскую легенду, современную версию одного из бесчисленных народных сказаний, – страшных или очень страшных, – которыми богата Румыния.
Подробностей лучше не уточнять , ухмыльнувшись, подумал он.

* * *

Ближе к полудню пульсирующая боль в нижней челюсти стала почти невыносимой. Она отдавалась в затылке, висках и во лбу, лишая возможности соображать. Мириам попросила у медсестры обезболивающее, и после обеда ей стало лучше. Большую часть дня она дремала, ворочаясь с боку на бок, думая о своем преображении и мечтая об успехах, которые ждут ее в будущем. Время от времени вставала с кровати и плелась в ванную, чтобы полюбоваться на себя в зеркало.
Улыбнуться без всякого стеснения.
Муж принес ужин в номер. Она поела совсем чуть-чуть овощного салата, как посоветовал стоматолог, а ближе к девяти боль почти ушла.
Взяв книгу, Мириам снова легла на кровать, а Марио растянулся рядом.
Она обновила зубы, сделав минет; долго играла языком и слюной, чтобы доставить ему удовольствие. Когда он кончил, сперма показалась ей странной на вкус.
Сырая пыль и протухшая еда.
Выходя из душа, Марио объявил:
– Давай завтра погуляем по тому лесу, о котором говорил водитель… Хойя-Бачу. Ты не против?
– Почему нет? – согласилась Мириам, проводя языком по новеньким имплантам.

День четвертый

Спала она прекрасно; проснулась от поцелуя Марио в лоб и подумала, что никогда в жизни не чувствовала себя так хорошо. У мужа тоже было хорошее настроение: в предвкушении интересной прогулки он, не переставая, рассказывал ей истории, которые прочитал на сайте о заколдованных местах. Все как обычно: пропавшие люди, НЛО, передвижения во времени и пространстве, привидения.
Некоторые исследователи паранормальных явлений объясняли феномен леса Хойя-Бачу тем, что здесь была раскопана неолитическая стоянка, датируемая VII веком до нашей эры – несколько примитивных каменных домов и могил. Почему-то могилам придавалось особенное значение. Знатоки самых жутких подробностей румынского фольклора, рассказывали о находившемся поблизости в XVIII веке пристанище вампиров, которых убили подданные местного феодала.
– Во время раскопок было найдено то, что следовало оставить в покое, – загробным голосом подытожил Марио, но получилось у него довольно глупо.
После легкого завтрака они решили ехать до равнины Валеа Лунга, где находился тот волшебный лес, на такси – тем более оно стоило копейки.
Неразговорчивый водитель – судя по внешнему виду знаток всех местных видов грапп, – забрал Марио и Мириам у главных ворот клиники; дальше дорога петляла в хвойном перелеске, и через полчаса они остановились на большой незаасфальтированной парковке, где бросалось в глаза приземистое деревянное строение, выкрашенное красной краской – национальный офис по туризму. Он был закрыт, ставни подгнили от непогоды, а краска сильно облупилась. Рядом находилась площадка для пикника и барбекю, где отдыхающие готовили угли для гриля. Из бара-фургона звучали последние хиты, включенные на полную громкость.
Марио надулся, как ребенок.
– Да тут просто зона для пикника. Вот уж интересно, нечего сказать!
– Ууууу, ууууу, – засмеялась над ним Мириам, изображая хнычущего ребенка. – Почему тебя вечно все не устраивает?! Давай прогуляемся.
Они пошли по единственной тропинке, убегающей в чащу: она плавно вилась по бесконечным лугам и выходила на опушку букового леса. Было жарко. Свет проникал через кроны деревьев, окрашивая подлесок пятнами, а теплый ветер щекотал листья, заставляя их хрипло напевать свою вечную песню.
Шедший первым Марио углубился в лес, надеясь, что скоро им попадутся деревья причудливой формы или, по крайней мере, указатели, как до них добраться; но учитывая заброшенный туристический офис, надежды было мало.
Тропинка становилась все круче, а временами шла по краю высокого обрыва, разрезающего спину долины, как рана. Внизу тени сгущались и дразнили недоступной прохладой.
За четверть часа им никто не встретился, да и местность нельзя было назвать живописной – ничего особенного, обычный лес, как в пинерольской долине, где Марио с дядей в детстве ходили по грибы.
Они уже собирались вернуться, но вдруг вдалеке услышали голоса, а через несколько минут встретили шумную компанию двадцатилетних ребят. Все в татуировках, с осунувшимися, похожими на крысиные мордочки лицами. Пьяные, наверное. Или обкуренные. В одиннадцать-то утра.
Улыбаясь, Мириам заговорила с ними, и Марио подумал, что она просто хочет показать новые зубы или нарушить тягостное молчание, которое преследовало их по пятам с момента приезда в Валеа Лунга.
– Ребята, извините, пожалуйста, – сказала она на ломаном английском. – Мы ищем… лес Хойя-Бачу. Где странные деревья, знаете?
– Да, да, конечно, – девушка с обесцвеченными волосами, пирсингом в носу и расширенными зрачками сделала шаг вперед. Ее и без того ужасное произношение портили непонятные горловые звуки. – Идите вперед, десять минут, и вы увидите… перекресток, потом пойдете налево, а дальше – по указателям.
– Значит, на следующем перекрестке налево, идти по этой дороге? – переспросил Марио.
– Да, да… но деревьев, про которые вы говорите, не так много, там… просто деревья…
– Необычные?
– Нет, обычные… и никаких привидений или вампиров!
Ребята расхохотались, как будто слова девушки были безумно смешными, и пошли дальше, продолжая галдеть и по-дружески похлопывать друг друга по спине.
– Какие милые, – фыркнул Марио, а из куста вылетела стайка спрятавшихся там воробьев.
– Завидуешь? – съязвила жена.
– Чему?
– Они молоды.
– Да, конечно. Очень смешно. Идем…
– Ладно, я ведь шучу.
– Знаю, знаю. Как зубы?
– Странно. Такое чувство, что их слишком много… Но в целом хорошо, только немного ноют.
– Если хочешь, вернемся. Кажется, тут особо нечего смотреть…
– Да нет, давай пройдем подальше. Уже недалеко. Да и рано еще, куда торопиться?

* * *

С каждым шагом, с каждым поворотом заросли становились все гуще, нависая над тропинкой, как темная галерея, через стены которой едва проникал солнечный свет. Мириам показалось, что за замшелым стволом промелькнула чья-то тень: интересно, в здешних лесах водятся такие же животные, как в Италии? Она отогнала рукой облачко мошек, вьющихся перед самым носом.
– Марио, ты указатели видишь?
– Нет, но впереди, судя по всему, опушка. Дойдем до нее…
Немного спустившись и пройдя еще сотню метров, они оказались на небольшой полянке, где не было травы. Только галька и пыль. Тропинка пересекала ее и разделялась на четыре дорожки, две шли направо и две налево. Они скрывались в чаще. Ребята описывали дорогу совсем не так.
– Замечательно… И теперь что? – на лбу Марио выступил пот.
Хлопнув ладонью по лбу, он убил комара, от которого осталось лишь пятно крови, торчащие лапки и сломанные крылья; ему не хотелось признаваться самому себе, что он уже устал, хотя прошел не так уж много.
– Видишь, эти обкуренные нам наврали.
– Или мы поняли неправильно. Ну, они сказали налево – значит, пойдем налево.
– Прекрасно, Мириам, вот только налево ведут сразу две.
– Давай пойдем по самой левой? А дальше они, может быть, соединяются. Я что-то не пойму, разве не ты хотел посмотреть лес Хойя-Бачу?
– Да, но… вдруг они расходятся в разные стороны? Теряться в заколдованном лесу у меня нет желания, тем более ты только после операции. Пойдем обратно.
– Вот видишь? Я же говорила!
– Что?
– Ты состарился. И не хочешь принимать решения…
– Я не старый. Я – зрелый. А ты, если уж на то пошло, противная, как твой кариес. Пристала – не отвяжешься.
Жена легонько хлопнула его по ляжке, а потом быстро обогнала и, не оборачиваясь, пошла по левой дорожке.
– Ну давай, догоняй!
– Вернись! – он смотрел, как она скрывается за буком, обвитым диким плющом и превратившимся в безобразный кокон. Но Мириам даже не оглянулась. Он стоял посреди полянки и ждал, пока она перестанет ребячиться и повернет обратно, и вдруг почувствовал себя покинутым и беспомощным. Старым  – именно так. Подумал о возвращении домой, о том, что у него нет работы, и вдруг заметил, что вокруг неестественно тихо. Не слышно ни шелеста листьев. Ни жужжания насекомых. Чувствуется только запах. Гнилья и сырости. Представил себя безвылазно сидящим в четырех стенах. Может, в жизни он выбирал неверные дорожки, поэтому так и случилось? Марио поднял голову, но сквозь замысловатое сплетение веток и паутину не смог разглядеть солнце.
– Мириам! – крикнул он еще раз, но никто не ответил. Над кронами деревьев лениво повис матрас облаков.

* * *

– Мириам! – он зашагал по тропке и сразу почувствовал одышку. – Хватит, а!
Мышцы ног заболели.
Боже, как только вернемся в Италию, сяду на диету… 
Ускорив шаг, он догнал ее через несколько минут и уже хотел выругаться, но сдержался, увидев, что́ разглядывает его жена.
Она стояла, как вкопанная, у поросших мхом камней, устало сгорбившись. Закрыв рот рукой. Услышав шаги мужа, резко обернулась, уставилась на него широко раскрытыми глазами и воскликнула.
– Кто мне говорил, что тут не на что смотреть?!.. Это тебе не замок Дракулы!
Марио шел, как во сне; несмотря на жару, струйка холодного пота потекла по лбу, а он никак не мог оторвать взгляд от деревьев, росших справа от тропинки.
Это был не лес, а насмешка природы, беспорядок немыслимых форм, возникших на границе сказки и кошмара и бросающих вызов здравому смыслу; десятки буков напоминали скульптуры, которые изваял сумасшедший скульптор или запечатлел на холсте художник, любящий побаловаться грибами или наркотиками. Марио вспомнился жест водителя – форма деревьев действительно походила на штопор.
По какой-то невероятной причине стволы и ветви, словно вылепленные из пластилина, закручивались немыслимым образом, заплетались косичками, завязывались узлами и извивались змейками. В этой части леса царили хаос и безумие.
От веток отходило множество побегов, которые, причудливо заплетаясь, тянулись к небу.
И даже косые лучи света, сумевшего пробраться сквозь кроны, казались странными. Как будто живыми, как будто были частью удивительных растений.
Волшебные деревья занимали всего пару десятков квадратных метров леса, а дальше высились обычные буки, к концу весны уже успевшие одеться пышной листвой.
Он подошел к жене, несколько секунд следил за ее руками, которые шарили по карманам в поисках смартфона, а потом прислонился к валуну и выдохнул.
– Твою мать!
Он смотрел, как веточки сплетались между собой, образуя полнейшую неразбериху коры и листьев, закручивались под совершенно невероятными углами, но не ломались; раскрыв рот, разглядывал клубок корней, которые вылезали из земли, как грязные щупальца гигантского древовидного осьминога, тянущиеся к небу; удивлялся кустам, чьи спутанные ветви были чрезвычайно похожи на стадо овец; вздрогнул от изумления, заметив два бука в наростах и утолщениях, которые переплелись между собой и поразительно напоминали мужчину и женщину, сжимающих друг друга в отчаянном объятии или сливающихся в экстазе греховного наслаждения; и отшатнулся, когда с закрученной спиралью ветки вспорхнула птица со слишком большим количеством перьев и крыльев.
– Потрясно! – воскликнула Мириам, подходя к деревьям. Она держала телефон перед собой, как щит, и фотографировала, не переставая. – Они словно… ненастоящие . И растут только с одной стороны, – она протянула руку, чтобы потрогать кору скрученного дерева, но вдруг почувствовала взрыв боли в нижней челюсти – такой внезапной и сильной, что не смогла сдержать стон.
– Тебе плохо? – спросил Марио, не поворачивая головы; казалось, он обращался не к ней, а к стволу ближайшего дерева, сучковатому и разветвляющемуся на множество побегов. Он не мог заставить себя оторвать взгляд от ветки, на которой несколько секунд назад сидела птица. За эти мгновения дерево стало другим: завитушек прибавилось, и они закрутились плотнее, а может, все это ему просто кажется?
– Больно… очень. Обезболивающие перестали действовать… – Мириам принялась торопливо рыться в сумочке. – Вот дерьмо… Медсестра дала мне пару таблеток, но я, видимо, забыла их в клинике.
– Давай посмотрим еще немного и пойдем обратно, а там у фургончика чем-нибудь перекусим, – предложил он, забираясь под низко нависающую над тропинкой ветку бука, который изогнулся так, что верхушкой почти касался земли, напоминая перевернутую букву U. – Невероятное место… Как они могли такими вырасти?
– Не знаю. Ты об этом ничего не читал в интернете? – спросила она, массируя щеку. Жжение. В деснах.
– Не помню точно, я просто глазами пробежался. Электромагнитные поля, энергия в почве… Образования на стволах, фантастические истории об НЛО…
– Лес как в сказке. Только нечистой силы не хватает.
– Ага… ага, – подтвердил Марио: конечно, это место очаровывало, но оно казалось ему каким-то чужим, неправильным.
Интересно, почему лес Хойя-Бачу не стал знаменитым? Почему о нем почти не говорят? При вспышках смартфона своей жены он осторожно ходил между деревьями, разглядывая их подобно натуралисту: да, это деревья, самые настоящие, но как будто переделанные из обычных, трансформированные, словно кто-то взял фигурку из глины и придал ей новую форму.
Этому должно быть научное объяснение. Прежде чем уехать учиться в университет Турина, за время своего детства, проведенного в пьемонтской деревушке, он понял, что Природа может создавать совершенно невероятные чудеса, нечто, нелогично отклоняющееся от нормы. Он прекрасно помнил, как однажды утром их корова родила теленка с двумя головами. Точнее, с головой, которая была совершенно нормальной, и еще половиной – просто торчащим из холки куском черепа без шерсти, с одним глазом.
Словно бедное создание хотело раздвоиться, разделиться. Или наоборот, два теленка пытались слиться воедино в материнском чреве, но результаты оказались плачевными. Чем-то похоже на эти деревья… А этот глаз видел? Интересно, что он видел? 
– Ну и мысли тебе в голову лезут, – прошептал он зарослям кустов, а у самого так и стоял перед глазами отец в коровнике.
Тридцать лет назад.
С дымящейся винтовкой в руках.
У его ног на окровавленной соломе лежит теленок-уродец с дырой в голове.
Вот так, но в какой из двух голов?.. 
Хватит! 
Его затошнило, закружилась голова – наверное, от голода, решил Марио. Он перепрыгнул через отломанную ветку и вышел из зарослей к жене, разглядывающей снимки в телефоне.
– Который час? Хорошие фотографии получились?
– Смотри-ка, уже почти двенадцать! Я и не заметила. Да. Вот здесь свет… очень удачный, – она показала ему несколько кадров. – Приду на работу – удивлю коллег!
Марио подумал, что время действительно пролетело невероятно быстро, и почувствовал зависть к Мириам. У нее есть коллеги. Рабочее место, куда она вернется после отпуска, где будет полезна, где будет что-нибудь делать. У нее новые зубы. Сбывшаяся мечта. А что ждет его по возвращению в Италию?
– Давай вернемся, мы все увидели, что хотели, – сказал он. – Я бы выпил пива.
– Значит, дальше не пойдем? Ты уверен?
– Нет, я доволен. Невероятное место… Быстренько выпьем пива, если захочешь, и вернемся в клинику, чтобы забрать обезболивающие.
Они на прощание окинули взглядом шишковатые, перекрученные, корявые буки, обросшие грибами: уж слишком живые, антропоморфные, чудные. Словно хотели надолго сохранить в памяти это зрелище, понимая, что вряд ли еще когда-нибудь увидят подобное. Как только они пошли обратно, облако в форме буквы V спрятало солнце, и на этот уголок Трансильвании спустилась тень; с холмов подул свежий ветерок, пришлось ускорить шаг.
По дороге Марио Аррасу снова вспоминалась половинчатая морда теленка, его больной розовый язык, лакающий воздух, его слепой остекленевший глаз.
Мириам провела кончиком языка по имплантам. Боль не проходит. Но она не будет жаловаться. В конце концов, это не такая уж большая цена за то, чтобы чувствовать себя красивой. Она посмотрела на Марио, шедшего в нескольких метрах впереди, на его мокрую, пропахшую потом футболку, расплывшуюся сутулую фигуру… выглядит не очень-то привлекательно! Дряблым .
Сколько лет они вместе? Пятнадцать? Даже больше… Да, время никого не щадит… Если бы можно было вернуть все назад и устроить свою жизнь иначе, выбрать другую дорогу… А она сама тоже так сильно состарилась? 
Услышав шорох за спиной, Мириам повернула голову. По обочинам тропы лениво качались травинки. Наверняка, какое-то животное пробежало мимо. Интересно, кто тут водится?
Боковым зрением она заметила, как хитросплетения деревьев леса Хойя-Бачу следят за ней своими раскосыми шишками-глазами.

* * *

Что-то не так; они поняли это оба сразу, но ни один не осмелился высказать сомнения вслух еще минут пять; она не хотела волновать мужа, который и без того запыхался и вспотел, а он не хотел выглядеть напуганным, показать свою слабость.
Оба знали, что через двадцать минут должны увидеть развилку. И оба знали, что далекий грохот, напоминающий шум обвала в горах, предупреждает о приближающейся грозе.
Тишину нарушила Мириам, в первую очередь потому, что зубы заболели еще сильнее, и каждый шаг отдавался в голове неприятной вибрацией.
Тубум, тубум , пульсировала боль в челюстях и лицевых костях. Тубум тубум! 
– Разве мы тут проходили? Вроде нет… – она сжала виски указательным и большим пальцами и наморщила рот. – Вот сейчас таблетки мне бы очень пригодились.
– Да, поляна должна быть где-то здесь, – сказал Марио дрожащим голосом. И обернулся к ней, напомнив ей олененка, которого испугал яркий свет автомобильных фар.
– Нам уже пора бы на нее выйти.
– Д-да. Мне тоже казалось, что до нее ближе, но мы не могли ошибиться. После поляны других развилок не был.
– Или мы их просто не заметили. У меня правда очень сильно болят зубы, Марио. Надо выходить отсюда побыстрее.
Раздался раскат грома, теперь намного ближе. Внезапно налетевший порыв ветра зашелестел листвой и погладил их мокрые от пота спины. Тучи взяли солнце в осаду, все вокруг окутал мертвенные полумрак. Пахло электричеством и сырой травой.
– Давай скорее.
Немного приуныв, они решительно ускорили шаг, надеясь увидеть что-нибудь знакомое, доказательство правильно выбранного пути. Поворот тропинки, или разрезавший долину темный обрывистый овраг, или трухлявое дерево. Интересно, подумала Мириам, эти молодые ребята с татухами все еще где-то здесь? Надеюсь, да.
Потом она услышала, как Марио выругался.
Он так редко это делал, что у нее пошли мурашки. А когда она догнала его, вместо мурашек по спине пробежал холодок.
– Это невозможно… как это возможно? Мы сделали круг и оказались на том же месте?
Видимо, они пошли по тропинке, которая вела в обратную сторону, и не заметили этого. Другого объяснения быть не может.
Они вернулись назад.
К изогнутым букам Хойя-Бачу. Сомневаться не приходилось. Осьминог, закрученная в спираль ветка, два сплетенных ствола, как расплывчатые силуэты влюбленных…
Мириам вспомнила ссору с мужем пару недель назад. Она тогда бросила свои обвинения прямо ему в лицо:
– Ты только и делаешь, что лежишь на диване. Я возвращаюсь с работы, а ты всегда тут. Каждый гребаный день на одном и том же месте. Ничего не меняется.
Несколько секунд Мириам испуганно разглядывала деревья и поняла, что здесь кое-что все же изменилось.
Листья.
Они облетели, оставив голыми ветви, словно в этой части леса внезапно наступила осень; однако вокруг по-прежнему шумела зеленая листва.
Марио занервничал. Побагровел и согнулся, упершись руками в бедра.
– Не нравится мне все это. Листья…
– Да, я заметила… – перебила его Мириам, стараясь не терять хладнокровия. – Наверное, просто ветер.
– Ага. Возможно. Каким-то образом мы сделали круг. Нужно найти поляну. Я уверен, что мы пришли с той стороны. – И он быстро зашагал вперед, словно торопился отойти как можно дальше от этого места.
Мириам последовала за ним, но вдруг издала тяжкий сдавленный стон; собственный голос показался ей почти незнакомым. Во рту как будто что-то зашевелилось и поползло между небом и языком.
– Боже, как неприятно…
– Сильно болит?
– Нет. Не болит… Не знаю, как объяснить. Такое ощущение, что зубы стали… мягкими .
– Ладно, пойдем. На этот раз постараемся не потеряться.
Стоило им отправиться в путь, как по долине прокатился раскат грома, а за ним показался далекий отсвет молнии, нарисовавший маленькие завитки на роговице глаз.
– Да чтоб тебя, еще только дождя нам и не хватало!
Они пошли медленно, потому что не хотели больше пропустить развилку; к тому же у Мириам усилились неприятные ощущения в имплантах. Они не наткнулись ни на чьи следы, которые могли бы их запутать, и тропинка нигде не разветвлялась. Однако прошло уже полчаса, а ни поляны, ни узнаваемых предметов не было и в помине.
Уставшие и взволнованные, они остановились в сотне метров от места, где узкая тропинка делала поворот и уходила в заросли травы и плюща.
– Мы потерялись, да?
– Я… не знаю, Мириам. Не понимаю. От парковки досюда мы прошли не больше двух километров, как здесь можно потеряться!
– Но раз мы не знаем, где мы, – ехидно заметила она. – Значит, потерялись…
– Эй, что за тон? Вообще-то это ты хотела идти дальше. Я предлагал вернуться назад!
– А, значит, я во всем виновата? Ты шел впереди, я думала, ты смотришь, куда мы идем, черт подери!
– Я… да, но…
Плаксивый тон мужа только подлил масла в огонь.
– Конечно. Наверное, во всем виноват заколдованный лес.
Марио вздохнул, решив промолчать: лучше не ссориться, будет только хуже. Нужно подумать, как найти дорогу, показать, что он мужчина и еще на что-то способен. Эх, сейчас бы сигаретку. И хотя он бросил курить три года назад, в эту минуту отдал бы что угодно за пачку Golden Virginia …
Он хотел пойти дальше, но вдруг услышал какой-то звук. И поднес палец к губам, прося жену помолчать.
Голос.
Мужской.
Кто-то говорил.
Хотя нет, не говорил, а пел.
Грустная мелодия доносилась оттуда, где тропинка поворачивала и убегала в заросли, с левой стороны. Народная песня или старинное церковное песнопение. Значит, совсем рядом есть живая душа. Человек, у которого можно спросить дорогу.
– Ты тоже это слышишь?
Она кивнула.
– Кажется, вот оттуда… Пойдем посмотрим.
Шагая рядом, они поспешили к повороту; пение стало более отчетливым, можно было разобрать резкие звуки румынского языка.
Тропка поворачивала под прямым углом, ныряя в заросший плющом ежевичник, за которым виднелась поляна; через пару секунд они вышли на круглую площадку диаметром метров пять-шесть, где не росла даже трава – под ногами была лишь бесплодная изрытая земля, на которую уже падали первые капли дождя.
Гроза не прошла стороной.
Марио тихо выругался – отчасти из-за неминуемого ливня, отчасти от облегчения – все же рядом есть кто-то живой.
Молодой парень стоял на противоположной стороне поляны, точнее, шел по ее краю, заглядывая в заросли и вполголоса напевая грустную песню. На нем была грязная одежда, какую носили пастухи в давние времена.
– «Nici o moarte nu-mi poftesc, fără capu mi-l tăieţi, pe mine mă îngropaţi, in strunguţa oilor» .
Он пел так одухотворенно, словно совершал священный ритуал. Мириам и Марио даже замерли на несколько секунд, не решаясь его прервать. Им очень хотелось бы узнать, о чем эта песня.
Наконец Мириам сделала пару шагов вперед и подняла руку, чтобы привлечь внимание румына.
– Здравствуйте!
– Привет! – ответил парень, повторив ее жест. На голове у него была потрепанная соломенная шляпа, из-под которой торчали черные волосы, прилипшие ко лбу. Он оперся на палку, сгорбившись как старик, и не сводил с них взгляда беспокойных черных глаз. – Итальянцы?
– Да, мы в клинику приехали, – объяснил Марио. Ледяные капли катились по лысине и шее. – Вы знаете итальянский?
– Немного, – румын пожал плечами. – Мой двоюродный брат жил в Италии… Очень плохо знаю… Куда вы идете?
– Ээ… мы… – запнулась Мириам. Неопределенно махнула рукой. – На самом деле мы, наверное, потерялись. Потерялись, понимаете, да? Нам нужно вернуться на парковку, вы можете нам помочь?
Парень снял шляпу, открыв потную темную шевелюру. У него был чересчур высокий лоб и слишком широко расставленные глаза, из-за чего лицо казалось глупым, как у жабы.
– Парковка?
– На основную дорогу, да. Нам нужно вернуться к началу… Валеа Лунга.
– Большая дорога близко, близко, но лес иногда может быть как… лабиринт. Когда зайти, потом выйти трудно. Тропинки все быть одинаковые, развилки одинаковые, но разные. И слишком много быть развилок, да. Надо быть внимательным…
– Да уж, мы заметили, – усмехнулся Марио, но парень, вместо того, чтобы посмеяться за компанию, пригвоздил его взглядом к земле.
– Тут не над чем смеяться! – голос поднялся на пару октав и стал пронзительным, будто ногтями скребли по грифельной доске. – Я потерять овец. Вел их на пастбище, а потом они пугаться… повернуть, пошли по неправильной дороге и потом исчезли. Я их уже так долго искать… Вы их видели?
– Нет. Мы видели только группу ребят пару часов назад. Пожалуйста, скажите нам, как отсюда выйти? Идет дождь, а мне вчера сделали операцию… Мне плохо… Зубы болят, – в голосе Мириам послышалась мольба. Она хотела вернуться в гостиницу и отдохнуть. Чем дольше она смотрела на пастуха, тем меньше он ей нравился. Казался каким-то неестественным, непохожим на молодого парня: неприятное лицо без всякого выражения, желтоватые, как у старика, белки глаз, которые должны сверкать и лучиться молодостью.
– Извините, если я проявил неуважение… подскажите, как вернуться назад, мы будем очень благодарны, – вслед за женой попросил Марио, щурясь от дождя, который барабанил по листьям.
– Здесь уважение ничего не значит. Важно только то, какую дорогу на развилке вы выбираете. Чтобы вернуться, идите здесь, по этой тропе, через десять минут найдете другую… поляну, да, как эта, но больше, без травы, только камни… Там направо и скоро придете. Я пойду искать свое стадо…
Мириам хотела расспросить его поподробнее, но парень уже скрылся в густых зарослях. Марио показалось, что он исчез слишком быстро, как в фильме, где кусок пленки с фигурой героя перемотали вперед, а фон оставили неизменным.
О пастухе ничего больше не напоминало, кроме отголоска грустной песни, жалобные нотки которой доносились из леса.
Они пошли дальше.

* * *

Через несколько минут дождь вдруг закончился, будто кто-то закрыл кран. Бледное солнце пыталось продраться сквозь завесу тумана.
Эта часть леса была больной: поблекшая кора деревьев и пожухшая трава придавали месту тошнотворный вид.
Время от времени Мириам жаловалась на зубы. Марио молился, чтобы дорога, которую показал пастух, привела их туда, куда нужно.
– Как думаешь, что он имел в виду, когда говорил, мол, «важно только то, какую дорогу на развилке вы выбираете»?
– Не знаю… – ответила она. – У меня от него мурашки пошли… Ты видел, как он смотрит на нас, а глаза какие?
– Глаза человека, который любит приложиться к бутылке… Ладно, тропинка идет вниз и становится шире, кажется, мы пришли…
Спуск был коротким, и они очутились на поляне, о которой говорил румын. Никаких сомнений – это именно она: овальная, диаметров метров десять, одни камни и галька. Такое ощущение, что посреди леса ты вдруг оказался на луне. В кратере или на дне высохшего пруда. Мириам вскрикнула, увидев справа от поляны дорожку, которая должна привести их на парковку. Она недалеко, даже слышно электромузыку из бара-фургона.
– Я уж подумал, что мы никогда отсюда не выберемся, – признался Марио с облегчением. Потом сделал пару шагов, остановился, и Мириам увидела, как его лицо вытянулось от изумления. Она посмотрела в ту же сторону и не смогла сдержать удивленного возгласа.
Земля была изрезана бесконечными извилистыми бороздками, которые словно гонялись друг за другом, рисуя картину, напоминающую порывистые мягкие линии Густава Климта или замысловатую сетку трещин в скалах Северной Ирландии, образованных лавой подводного вулкана; изгибы, волны и спирали напоминали лабиринт, приковывающий взгляд.
– Вот это действительно странно…
– Даже более странно, чем деревья, – ответила Мириам, и по ее лицу пробежала судорога. Новые зубы, кажется, сейчас взорвутся. – Боже, пойдем скорее. У меня голова разрывается. Мне надо в туалет… – она обошла поляну по краю и остановилась на тропинке. – Ну, ты идешь? Ты же вроде пива хотел?
– Да, да, сейчас. Иди. Я только пару фоток сделаю.
– Давай быстрее, я тебя жду.

* * *

«…Давай быстрее, я тебя жду…»
Марио Аррас не мог оторвать взгляд от невероятного узора на земле, а голос жены продолжал звучать где-то на заднем фоне.
Она хоть иногда может помолчать? 
Он медленно проследил глазами за одной из трещин, которая змеилась к центру впадины, чувствуя себя как шар, которым играют волны леса Хойя-Бачу.
Как малыш в объятиях мамы. Безмятежно. 
Где-то в глубине сознания мелькнуло сомнение, но ощущение отстраненности и легкости так успокаивало, что он сдался. И подошел к центру поляны – сейчас только это имело значение. Казалось, что очутиться здесь было смыслом всей его жизни.
Забыв о фотографии, он поднял голову к небу, которое теперь не закрывали ни ветви, ни листья: по голубой плите катились великолепные фигурные облака, как фризы помпезного здания. А большой белый сгусток разделялся на два четко очерченных отростка, напоминавших ему головы мутировавшего теленка.
Лучше было туда не смотреть.
Он опустил глаза и сделал пару шагов назад, уставившись на носки ботинок.
Откуда-то издалека до него доносился зовущий голос Мириам, но его заглушал другой, гораздо более интересный и привлекательный.
На какой-то миг он принял его за голос пастуха, но звук прервался и повисла тишина, в которой слышалось лишь жужжание мошек. Он повернулся туда, откуда шел звук, и увидел грибы.
Они чем-то напоминали те, что он собирал в детстве в лесу, рядом с домом, – бледные наросты на стволах берез в низинах, в болотистых местах или у воды.
Но эти были немного другими. Казались больше, тверже, живее .
Странное семейство с усиками охватывало ствол полукругом. Грибы шевелились, как кусты под порывами ветра, хотя, наверное, это просто была игра света и тени или от усталости у Марио кружилась голова.
Он подошел поближе и присел на корточки, чтобы рассмотреть их получше.
Грибы были неопределенного телесного цвета, а когда по лесу пробежала тень от тучи, закрывшей солнце, они начали излучать бледный свет.
Но как они растут! Это самое удивительное.
И пугающее.
Шляпки и ножки грибов раздваивались, образуя нечто вроде зонтика, как у петрушки. Казалось, какая-то магическая сила, вселившаяся в них, разделяет каждый гриб на маленьких близнецов, и они растут друг на друге, как опухоли, сплетаясь в обширную грибную семью.
Он вспомнил странные деревья, почувствовал тревогу и провел пальцем по ножке большого гриба.
Грибы начали качаться и вибрировать.
Они шевелились.
Боже… 
Он не ошибся.
Пульсирующие отростки, обрызганные кровью, тянулись к его руке, испуская хорошо заметное голубоватое свечение; волнообразное покачивание ножек, неистовое мерцание раздвоенных шляпок, говорили Марио Аррасу о чем-то, несвойственном растительному царству – о любопытстве. Как будто грибы хотели изучить его, обнюхать .
От изумления он замер перед поразительным зрелищем и несколько секунд не мог сдвинуться с места, пытаясь отыскать в этом несуществующий смысл. А когда большое ответвление начало, извиваясь, приближаться к его пальцам, словно протягивало ладонь для рукопожатия, он инстинктивно отпрыгнул и шлепнулся на задницу. Отросток вспыхнул фиолетовыми прожилками, напомнив Марио документалку о глубоководных рыбах, которую он смотрел, когда потерял работу и не знал, чем занять свободное время.
Неужели природа способна рождать подобные аномалии? Где это видано, чтобы грибы светились и двигались? Не может такого быть.
Что за место… Что за гребаное место… Зря он сюда пришел… 
С трудом встав на ноги, которые подгибались как вареные спагетти, он отошел назад, подальше от грибов.
Они больше не шевелились. Не светились. Никаких отростков не было видно. Обычные бледные грибы, появившиеся от сырости, не годные даже для ризотто.
Тогда какого же? 
Наверняка все это ему просто почудилось. Как хочется побыстрее вернуться домой, в Италию, прилечь на диван, посмотреть футбол, попивая пивко.
Да, пивко.
Нужно найти фургончик и купить банку пива.
Или две.
На какое-то время он словно выпал из реальности, очутился вне собственного тела, а теперь, когда вышел на тропинку, понял, что Мириам нет. Может, отошла в туалет?
Откуда-то издалека, как будто из другой долины, эхо донесло звуки электронной музыки «Dragostea Din Tei». Потом опустилась гробовая тишина, проглотившая надоедливые танцевальные аккорды.
– Мириам, любимая? Ты где?
Шелест крыльев.
В ответ он услышал лишь резкий пугающий крик совы.
Свет стал другим.
Совсем другим.
Сумерки наполнили Хойя-Бачу холодным фиолетовым полумраком и длинными тенями.
Темнело, и в это было невозможно поверить.
Он потер ладони, стараясь прогнать мурашки и избавиться от тягостного ощущения, что вечер наступил слишком быстро. Ему показалось, прошло всего несколько минут.
Куда-то делся целый кусок времени.
И жена.
Где они?
Он выругался, что не взял толстовку, выругался, что вообще решил пойти в этот лес. Разозлился.
– Мириам, хватит прятаться, выходи давай! – он постарался вложить в свой голос максимум решительности.
Но изо рта донесся лишь плаксивый шепот, такой тихий, что не напугал даже соловьев, молча и недовольно наблюдавших за ним с веток раскидистого дерева.

* * *

Звук.
Похожий на кашель.
Оттуда, где тропинка сбегала вниз, выгибаясь, как спина мула.
Этот звук привлек внимание Мириам, и она перестала наблюдать за располневшей фигурой мужа, сидевшего на корточках.
Какого хрена он там делает, вечно занимается всякой фигней, неужели не может поторопиться? 
Движение.
В сплетении ветвей, за зеленым занавесом, колышущемся от ветра.
Она сделала несколько шагов по тропинке, которая должна была привести их на парковку, вернуть в цивилизацию; и, затаив дыхание, залюбовалась потрясающим зрелищем. Боль во рту сменилась горячей, мягкой, почти приятной пульсацией.
Метрах в десяти через заросли медленно пробирался олень, время от времени опуская голову и ища что-то в траве. Огромная, великолепная особь, которая была хорошо видна сквозь лабиринт буков и берез. Мириам смотрела на него не отрываясь, и вот наконец животное вышло на открытую поляну. Под копытом хрустнула сухая ветка, олень повернул голову – и Мириам вдруг увидела, какие у него рога.
Удивление сменилось замешательством: рога необыкновенной формы, плод галлюцинации, поднимались к небу на десятки метров, возвышаясь над верхушками леса.
Они пестрели отростками разного размера, закручивались спиралями и были как две капли воды похожи на деревья, которые Мириам видела в чаще леса Хойя-Бачу.
Она знала, что с годами рога оленей становятся все более ветвистыми и длинными; по ним можно определять возраст… и, хотя это звучало абсурдно, ей стало интересно, сколько лет
десятилетий, веков? 
прекрасному животному, и как ему удается ходить по лесу, не запутываясь в кронах деревьев; было видно, что олень горбится под своей тяжеленной причудливой ношей.
Он понюхал воздух и пошел вперед.
Медленно.
Направляясь к тропинке.
К Мириам.
Она смотрела, как деревья расступаются, пропуская его.
Закрыла глаза.
Снова почувствовала болезненную пульсацию в челюсти, и решила, что это боль, страх, последствия операции и желание побыстрее получить помощь затуманили ей голову.
– Марио! Долго тебя ждать? – недовольно спросила она, но не услышала ответа от человека, с которым когда-то решила разделить жизнь.
Вместо Марио ответил олень, издав что-то среднее между собачьим тявканьем и хрипом умирающего; потом вышел на тропинку и встал между Мириам и поляной. Между Мириам и Марио.
Преграда из мускулов, темной шерсти и гигантских, фантастических рогов.
Теперь она видела его целиком.
Это что, последствия анестезии… восемь ног?! Твою мать, у него действительно восемь ног? 
Олень посмотрел на нее в упор, и Мириам затрясло – черт возьми, никогда в жизни ее так не трясло; а она, как ни старалась, не могла с этим справиться: на месте глаз у оленя были глубокие черные дыры, необычайно глубокие и необычайно черные, без всяких отблесков.
И слишком много ног. Сколько же их на самом деле? 
Она еще раз позвала мужа, но услышала в своем голосе такое отчаяние, что даже сама испугалась.
Только бы убежать отсюда, в нормальный мир, где есть другие люди и нет животных-мутантов, – бушевал адреналин в крови.
Она не могла вернуться.
Для этого надо было пройти мимо оленя,
а это действительно олень? 
который не собирался никуда уходить. Но ее ужасала даже сама мысль приблизиться к нему.
Она побежала по тропинке в другую сторону. Инстинкт самосохранения подсказал ей, что надо спасаться.
Мириам еще надеялась, что парковка недалеко, а цоканье многочисленных копыт по камням звучит только у нее в голове.

* * *

Он бросил взгляд на экран телефона: сети нет. Кто бы сомневался.
Вдалеке послышалось хриплое, жалобное блеяние, как будто заблудшие души просили о помощи. Это те овцы, которых потерял пастух? Хорошо бы встретить его еще раз, чтобы поподробнее расспросить дорогу. Чтобы не бродить здесь одному.
Надо поторапливаться. 
Главное не думать о том, что сумерки захватили мир, запачкав темно-синими пятнами исчерканное ветками небо.
Не думать об отце в полутьме коровника, о брызгах серого вещества и осколках костей, которые только что были лишним черепом теленка: все это в прошлом.
А от прошлого какой прок?
Надо жить настоящим и будущим, отыскать Мириам и отвезти ее в «Дентику». Может, она уже на парковке? Может, не стала его ждать, а нашла дорогу сама?
Она всегда так делает, разве нет? К черту… 
Он поскользнулся на сыром камне и замахал руками, чтобы не упасть; из мокрых подмышек пахнуло потом и мертвой кожей.
Дыши. Дыши. Успокойся. 
Он сосчитал до десяти в обратную сторону.
10… 9… 8… 
Сколько он уже идет? Икры, спина и ягодицы болели невыносимо.
Марио представил себя и жену в ресторане клиники, словно это эпизод из какого-нибудь фильма: вот они нарядно одетые, расслабившись, сидят в уютном теплом зале, пьют красное вино, пробуют блюда национальной румынской кухни и смеются над злоключением
злоключением? 
произошедшем с ними в этом странном лесу в этой странной долине.
Узкая, заваленная камнями тропинка, по которой было очень трудно идти, напоминала шрам на спине крутого холма; свет телефонного фонарика оказался плохим помощником в том, чтобы не оступиться.
Стараясь не позволять своим мыслям вторгаться на запретные территории, Марио снова и снова заставлял себя думать, какие насекомые и змеи ползают в траве леса Хойя-Бачу, в темноте, куда не может добраться тусклый свет.
– Мириам!
– Ириам! Риам! Иам! Ам! 
Имя эхом пронеслось по лесу, став почти неузнаваемым. Озадаченный Марио Аррас сбавил шаг и внимательно прислушался.
Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы эта дорога оказалась верной, чтобы Мириам уже вышла на парковку, чтобы все было хорошо…
Он протянул вперед руку с телефоном, освещая тропу, и поклялся, что если благополучно доберется до места, то, вернувшись в Италию, сходит в церковь и поставит свечку.
– Мириам, Мимираириамм, Мимимимириариариариаммммм! 
Он замер, увидев, как в сгустившихся сумерках засветились два бледно-голубых глаза.
Затаил дыхание.
Примерно минуту старался не издавать ни звука.
Но эхо все же вернулось и, вопреки всем законам физики, не стало тише, чем крик.
А наоборот, зазвучало намного интенсивнее, в десятки раз . И громче.
– МимимимимимимимимимимириариариариариариариаРИАРИАММ-МММММММ! 
Он присел на корточки, уперся локтями в бедра и, выронив телефон, закрыл руками уши.
Засмеялся.
Захохотал.
Отчаянно, горько, безумно, всем телом сотрясаясь в рыданиях. В конце концов ощущение беспомощности, невыносимая усталость, дрожь от потной, прилипшей к телу одежды, продуваемой ветром, сделали свое дело – у него началась историка.
В какой-то момент каждой клеточкой своего тела он вдруг понял, что стань этот звук
РИААААМММММММММ! 
громче хотя бы на один децибел, его организм не выдержит и сломается.
Барабанные перепонки лопнут.
Мозги расплавятся.
И по сравнению с этим то, что он заблудился в гребаном лесу, о котором слагают гребаные легенды, покажется ему сущим пустяком. 
Согнувшись пополам, с вытаращенными глазами и звенящей, как тибетская поющая чаша, головой, Марио в ужасе закричал, пытаясь заглушить эхо имени, которое произносил каждый день, почти два десятилетия.
Мириам. 
– Где я? Что здесь происходит? Есть тут кто-нибудь? Людиииии! Помогитееее!
Тишина.
Внезапная, неправдоподобная.
Издевательская.
Медленно, с опаской он отнял руки от ушей.
Тишина.
Поднял смартфон, посветил фонариком, словно разбрасывая вокруг дротики света,
ему кажется или между платанами стоит олень? 
открыл рот, чтобы позвать жену, и вдруг замер, шлепнув себя ладонью по губам, как будто в приличном обществе чуть не сорвалась с языка какая-нибудь пошлая шутка.
Тихо, молчи. 
Если оглушающее эхо повторится, придется просто падать на землю и ждать – или спасения, или конца.
Нужно молчать.
И убираться отсюда.
Несколько минут он торопливо шагал по тропинке, чувствуя, как колотится сердце, а потом увидел развилку.
Куда идти? 
Он чертыхнулся и наугад, не задумываясь, выбрал правую дорожку.
Казалось, она была проложена в кишечнике огромного зверя – ветки деревьев со всех сторон сплетались так плотно, что сквозь них не проникал ни один луч света; Марио Аррас вдруг представил себе, что лес Хойя-Бачу – живое существо невероятных размеров, оно спит и видит сны, мучая тех, кто осмеливается вторгаться в его плоть из деревьев, кустов и травы.
Что там говорил водитель Ади о древних обитателях Валеа Лунга? Великаны. Огромные, как горы, до самого неба. Они пожирают людей… 
Пройдя еще несколько сотен метров, он заметил яркий свет в конце мрачного туннеля, боровшийся с темнотой, с окончательно спустившейся ночью. Изумрудная корона из листьев и травы сияла, как портал в другое измерение.
Марио бросился к выходу и вдруг, совершенно неожиданно, оказался на парковке.
Дневной свет обрушился на него с такой силой, что едва не сбил с ног; после блуждания по темному лесу, ослепленный солнцем, он несколько секунд видел лишь расплывчатые силуэты на белом фоне.
Оказалось, это толпа румын, которые, смешно пританцовывая в дыму от гриля, заливали в себя пиво из огромных темных пластиковых бутылок.
«Vrei să pleci dar nu mă, nu mă iei, nu mă, nu mă iei, nu mă, nu mă, nu mă iei!»,– кудахтал громкоговоритель.
Дети играли во фрисби.
Рядом носилась собака, держа в зубах сосиску, а за ней бегала светловолосая девушка; от одного взгляда на ее шорты у любого мужчины легко мог случиться инфаркт.
Солнце, льющее живительные лучи на долину Валеа Лунга, стояло высоко в небе.
Уткнувшись носом в экран телефона, Марио Аррас обнаружил, что сейчас всего полвторого.
Ноги подкосились, он опустился на траву и вздохнул с облегчением, потому что она оказалась самой настоящей, самой обыкновенной, самой реальной вещью, к которой ему доводилось прикасаться в своей жизни. Куда же подевалась Мириам, куда делось все то время, пока он один плутал по вечернему лесу?
Марио представил, как его сердце не выдерживает всего этого кошмара и разрывается на части с мясистым треском. Посидев несколько минут в растерянности, он поднялся и четко по прямой пошел через парковку, чтобы попросить о помощи.
Четко по прямой.
Хватит с него развилок. 

* * *

И тут она разрыдалась.
Кричала так, что сорвала голос, и теперь могла лишь скрипеть, как сухое дерево.
Хорошо хоть боль в имплантах перестала сверлить голову – единственный добрый знак в бурном море отчаяния.
Не решившись пройти мимо оленя с невероятными рогами и повернув в другую сторону,
сбежала, ты сбежала без оглядки… 
она все шла и шла вперед, пытаясь позвонить Марио,
куда этот засранец запропастился? 
но в ответ слышала лишь непонятное бульканье и женский голос автоответчика на румынском языке.
А потом оказалась перед развилкой.
Еще одной.
Безуспешно попытавшись вспомнить, что говорил пастух, она окончательно рассердилась и, хотя боялась ошибиться, решила пойти по левой тропке: в конце концов, всегда можно будет вернуться и выбрать другую дорогу, да?
Минут через пятнадцать, не встретив ни одной живой души и не найдя парковку, где их высадило такси, Мириам пошла обратно; поднялась в гору, проклиная все на свете и взмокнув от пота, но до развилки так и не добралась.
Следующие полчаса узкая дорожка водила ее то вверх, то вниз, словно сама заблудилась в лесу, а телефон сел после безуспешных попыток дозвониться до мужа; Мириам запаниковала, сошла с тропинки и углубилась в лес, идя на зов едва слышной далекой музыки, которая, как она надеялась, приведет ее на парковку напрямик, через заросли.
Vrei să pleci dar nu mă, nu mă iei! 
Опрометчивое решение.
Дура дура дура!
И что теперь?
Она окончательно заблудилась.
Она одна.
Бегает между деревьями, как сумасшедшая, рискуя свернуть себе шею.
Больше не слышно никаких румынских песен, никаких звуков, которые говорили бы о том, что поблизости есть люди, давали хотя бы слабую надежду.
Ветки царапали лицо, цеплялись за волосы и одежду.
На верхней губе засохли сопли.
А тем временем медленно, но неумолимо сгущались сумерки.
И сколько бы она ни кричала и ни звала Марио, тьма накрыла ее с головой.
Принеся с собой плохие мысли.
Темнота всегда приходит. Незаметно подкрадывается сзади. 
Как же так? Мечта всей жизни привела к трагедии.
В этом лесу ее никогда не найдут.
Фонарика нет, но надо идти вперед несмотря ни на что, она не должна останавливаться, не должна отдаваться на волю случая.
Иначе никак.
Она будет шагать в темноте, проходить одну развилку за другой, ошибаться в выборе и все глубже забираться в бурелом, в самую чащу леса, заблудится окончательно, упадет и, в конце концов, умрет, став пищей сапрофитов и каллифоридов, доблестных воинов армии падальщиков.
Ошибаться в выборе… Выйти замуж за Марио, не рожать детей, – еще бы, такая ответственность, – смотреть, как он превращается в предмет мебели, в бездельника, не способного даже вытащить ее из этого сумасшедшего дома, куда сам же и завел. Ведь пойти погулять в лес – его идея, разве нет? А она согласилась…
Развилки, дороги, ведущие в разные стороны, необходимость выбора. Все же к этому сводится, да? 
Темнота дышала и была густой, как патока, а когда Мириам разрешила себе остановиться – Господи, не ослепла ли она – то поняла, что едва видит даже собственные руки.
На небе – ни одной звезды, освещающей дорогу.
В груди закололо, как будто легкие превратились в мертвые кораллы.
Боль в незаживших челюстях начала мучить ее с новой силой, словно привязавшаяся древняя хворь, от которой нет спасения.
Она может вернуться, найти другую дорогу, помощь? Или единственный шанс уцелеть – это идти вперед, даже если она потеряет себя, даже если станет другим человеком ?
Идти вперед в темноте?
Да.
И она шла.
Долго.
Почти ничего не видя.
С новыми зубами.
Время от времени в голове всплывало лицо мужа, но она отмахивалась от видения, и оно таяло во тьме, сменяясь лицом красавчика-стоматолога, который делал ей операцию. Если она сумеет вернуться в клинику, то из кожи вон вылезет, но добьется, чтобы он трахнул ее, провел языком по соскам и желанным имплантам.
Она усмехнулась.
Подумала о жутких рогах оленя.
И скатилась в небытие, странное, вечное, пока ярко-красное свечение вдалеке не вернуло ей возможность видеть.
Вне себя от счастья, она стала пробираться через кусты ежевики, идя на свет. Он казался каким-то неестественным.
Парковкапарковкапарковка… 
– Ой!
Она заметила обрыв за мгновение до того, как сделать шаг: еще десяток сантиметров, и полетела бы вниз, в овраг глубиной метров десять. Замерев на краю и сжав кулаки с такой силой, что на ладонях отпечатались восемь полумесяцев, она увидела его внутренности при красноватом свечении, разрезанном на кривые клетки ветками и стволами деревьев.
Там, внизу, среди зарослей, сгорбившись, с трудом переставляя ноги, брел какой-то человек… Не брел – полз, как дождевой червь, вытащенный из земли и брошенный умирать на солнце.
В этой извивающейся человеческой личинке она не сразу, но довольно быстро узнала себя – такую же Мириам Орсини, только меньше, словно ее фигуру набросали на листке бумаги, в той же одежде, в той же обуви, с теми же сережками и обручальным кольцом, которое светилось, как светлячок в траве. Рот той Мириам был искажен невероятной мукой; она тоже страдала и дрожала от страха, заблудившись одна в чужом лесу.
Мириам упала на колени у самого обрыва.
Пропитав облака призрачными оттенками розового, свечение поплыло вверх, к верхушкам деревьев, а на небе зажглись две полные, алые луны, усыпанные пятнами кратеров, как лицо подростка – прыщами, и залили кровавым светом овраги Валеа Лунга и лес Хойя-Бачу.
Мириам оставалось лишь принять очевидное: все это – сон.
Самый страшный сон в ее жизни.
Она уже знала, что есть только один способ вырваться из такого немыслимого кошмара – подчиниться ему полностью, погрузиться в него, добраться до границы, отделяющей просто страх от нечеловеческого ужаса, который убивает, и перешагнуть ее, воспринимая смерть как избавление.
Нужно умереть во сне, да. И тогда она проснется.
Нужно соединиться с той, другой Мириам, догнать ее, обнять. Может, она покажет дорогу.
Может, спасет ее.
Она перекрестилась и бросилась с обрыва.
Падение без начала и конца.
Во рту и в душе – боль, от которой мутится рассудок.
Вниз, вниз.
Камни на дне оврага все ближе, оглушающий удар, сломанные и треснувшие вдоль, раздвоившиеся кости, костный мозг и кровь вытекают на лишайники и споры.
Неподвижность.
Рядом с новой Мириам.
Яйцо, личинка и гусеница.
Кокон, куколка и бабочка.
Умиротворение.
Чувство завершенности.
Правильный выбор? 
И снова беспросветный мрак.

* * *

Ее нашли еще днем, примерно в полтретьего, после того, как Марио обратился за помощью к местным властям. И часа не прошло.
Она лежала на ковре из листьев в нескольких десятках метров от парковки, в ложбинке у корней огромного бука с таким толстым и шишковатым стволом, что дерево казалось алтарем в стиле барокко.
Скрещенные на груди руки, умиротворенное выражение лица, как у восковой фигуры какой-нибудь святой, разметавшаяся копна каштановых волос, словно нимб.
Решив, что она мертва, Марио схватился за голову; но потом увидел, как под одеждой поднимается и опускается грудь, упал на колени и стал трясти ее за плечи, а в это время два румына, которые успокаивали его и помогали искать Мириам, удивленно переглядывались между собой.
– Мириам! Мириам, с тобой все в порядке?
Мириам спала.
В тени бука, словно ничего не случилось.
Она открыла глаза, сдержала зевок, потянулась, а потом в растерянности посмотрела вокруг, будто только что свалилась с Луны:
– Где мы? Что случилось?
– Боже мой, это ты скажи мне, что случилось, – он обнял ее. Она была вся мокрая от пота. Изо рта воняло. – Лес, помнишь? Мы потерялись, и черт его знает… мне казалось, что уже вечер, а потом…
Протирая глаза, Мириам села:
– Я тебя ждала, и… я не помню, но… все хорошо. Я, кажется, заснула.
– Заснула?.. Ну ты даешь! Ты в состоянии подняться? Надо вернуться в клинику, а потом сходить к врачу.
– У меня все хорошо… Только я очень устала…
– Как твои зубы?
– Какие зубы?
– Импланты, Мириам! Тебе было больно… Ты искала обезболивающие, помнишь?
– Импланты, да, уже все прошло… Я хочу отдохнуть… Давай вернемся в клинику…
Она встала на ноги, и Марио снова обнял ее, теперь гораздо крепче:
– Я так испугался… Я тебя люблю, – прошептал он ей в ухо, и тут же подумал, правда ли это или ему просто полегчало от того, что она нашлась.
Мириам высвободилась из объятий.
– Я тоже тебя люблю. Ты пивка-то успел выпить?
Она улыбнулась.
Прикрыв рот рукой.

* * *

Пока они ехали в такси до «Дентики», Марио изнемогал от желания найти объяснение странным событиям дня. Он хотел бы обо всем забыть, но как это сделать? Если бы случившееся было просто неприятным приключением, он бы принял и успокоился, но пережитое настолько не вписывалось в его картину мира, что не думать об этом он не мог.
– Можешь поговорить со мной, рассказать, что случилось? Я… со мной там происходили странные вещи… Эти деревья, поляна… И черт подери, я видел грибы, которые шевелились, а потом вдруг стемнело – бум!  – и почти сразу снова белый день!
Мириам, выйдя из сонного оцепенения, в десятый раз отказалась ехать в больницу и стала холодна, как кусок льда.
С недовольным лицом она смотрела в окно, а на вопрос Марио лишь пожала плечами, будто это не имело к ней никакого отношения. В словах звучало спокойное безразличие:
– Мы заблудились, Марио. Вот и все. Так бывает.
– Так бывает? Бывает? Я не… дай мне телефон!
– Что?
– Телефон! Хочу посмотреть фотки деревьев!
Не обращая внимания на хмурый взгляд таксиста в зеркале заднего вида, Мириам нащупала телефон в кармане брюк:
– Сел, наверное… Надо же… А я думала, что сел…
Она вяло протянула телефон мужу; он открыл галерею и полистал фотографии:
– Ты их удалила?
– Нет.
– А куда они делись…
Потерянные, исчезнувшие мгновения. 
– Не знаю.
– Но их нет!
– Я их не удаляла! – закричала она так громко, что водитель дернул руль и машину занесло; он смотрел на них все с большим недоумением. Потом ее голос снизился чуть ли не до шепота и наполнился ненавистью. – Боже мой, я не знаю. Можешь оставить меня в покое хотя бы на две минуты… две минуты ты способен помолчать, а?
Марио вжался в кресло, возвращая ей телефон с видом побитой собаки:
– Я просто пытаюсь понять…
Она не удостоила его ни взглядом, ни ответом.
Только молча смотрела в просветы между деревьями, положив одну руку на окно потрепанной машины.
Смотрела в лес, на развилки.
С выражением лица человека, который прощается с чем-то важным, покидает знакомое место, чтобы начать новую жизнь.

* * *

Они зашли в холл гостиничной клиники еще до того, как наступил вечер; она направилась в номер таким быстрым шагом, что ему пришлось догонять ее чуть ли не бегом, в то время как мысли по-прежнему блуждали в сумрачных зарослях Валеа Лунга.
Сотрудница клиники на ресепшне остановила их вопросом.
– Синьора Орсини, как Вы себя чувствуете? Все хорошо?
– Просто прекрасно.
– Завтра в девять утра итоговый осмотр, Вы помните?
– Да, конечно, в девять…
Рот Мириам изогнулся в улыбке.
Она прикрыла его рукой.
В номере Марио снова засыпал ее вопросами:
– Почему ты легла спать под деревом? Что, черт возьми, случилось?
Но жена его словно не замечала. Она ходила из угла в угол, перекладывая одежду с одного места на другое или сваливая ее в чемодан, а на вопросы мужа отвечала односложно или недовольно фыркала. В конце концов разделась, оставшись в лифчике и трусах, легла на кровать и с головой накрылась простыней.
– Я хочу спать. Разбуди на ужин.
– Как твои зубы?
– Больше не болят, – ответила она, соорудив из простыни подобие кокона, и тут же захрапела – едва ли не до того, как закончила говорить.
Марио решил, что она притворяется, лишь бы отделаться от него, лишь бы избежать разговора, который казался ему очень важным.
– Хорошо хоть скоро домой, – проворчал он, прислонившись плечом к голой стене.
Чувствуя себя одиноким и непонятым, он вышел из номера и направился прямиком в бар.
Начал с двух стопок граппы, потом перешел к пиву.
Он все думал, думал и думал, пока голова не начала раскалываться от мучительной боли. Выпив залпом третий стакан светлого пива, Марио решил, что причиной загадочного происшествия в лесу Хойя-Бачу, от которого несколько часов спустя осталось довольно смутное воспоминание, стали грибы, которые он трогал.
Может, они ядовитые.
Может, они отравили его галлюциногенами.
Звучит не слишком правдоподобно и к тому же никак не объясняет поведение Мириам – последствия анестезии?  – но если подкрепить это предположение львиной дозой алкоголя, то оно вполне сойдет, чтобы рассеять тревогу.
Да, Мириам.
Надо идти разбудить ее, скоро ужин… 
Допивая четвертый стакан, он не мог отделаться от ощущения, что совсем не знает эту женщину, которая спит в их номере. Неприятное чувство вцепилось в него, как голодная бездомная собака, и не отпускало.

* * *

Ужин в переполненном ресторане был скучным и прошел в молчании, разговоры обрывались, не успев начаться.
«Продремав» три с половиной часа, Мириам встала с рассеянным и отсутствующим видом; поковырялась вилкой в неаппетитном на вид пюре, подперев подбородок рукой, выпила воды, обронила пару фраз о возвращении в Италию и о том, как она рада, что теперь у нее новые зубы, но лицо оставалось пустым, только иногда по нему пробегала судорога, из-за которой кривились губы и дергался глаз.
У Марио болело все тело, – твою мать, сколько же они прошли пешком?  – он напился и выбрал удобную стратегию – если она не хочет говорить, ну, и пошла нахрен. Ему не привыкать к внезапным переменам настроения, она часто вела себя словно капризная девчонка.
Он съел слишком много жаркого и продолжал пить стопку за стопкой, надеясь едой и алкоголем притупить раздражение от молчания Мириам: с ней тоже наверняка что-то случилось в лесу Хойя-Бачу, но она не хотела ему рассказывать.
У каждого супруга есть свои скелеты в шкафу…  – подумал он, опрокидывая в рот последнюю стопку граппы.
Скоро они вернутся домой, жизнь войдет в привычное русло, и все встанет на свои места, насколько это возможно в отношениях, которым уже не первый год.
Он поднялся в номер, лег в кровать и хотел было поприставать к Мириам – в боксеры упирался пенис, немного взбодрившийся от количества спиртного, – но она его оттолкнула, ворча и сворачиваясь клубком, как ежик; ее кожа показалась ему холодной, дряблой и на ощупь напоминала куриное филе из холодильника, поэтому он почти обрадовался, что она отказалась.
Всего два дня. Два дня – и ты будешь дома, ляжешь на диван и посмотришь футбол. 
Ему приснилось, что он стоит на бетонной дорожке, на какой-то грязной румынской окраине, перед развилкой, а вдали – почерневшие дома вздымаются к небу до самых облаков молочно-белого цвета, как у женской груди.
Измучившись от необходимости принимать решение – он этого терпеть не мог – Марио пошел по дорожке, выбранной наугад; все предметы вокруг стали удваиваться, и он вдруг с ужасом обнаружил, что его ноги превратились в копыта, а он сам – в двухголового теленка, убитого отцом.
Потом за ним погналась стая бродячих собак; эти исчадия ада, рожденные в грязных подворотнях, тощие, злобные, с горящими красными глазами, свирепо лаяли и наскакивали на него со всех сторон.
Он почувствовал, как собачьи зубы терзают его плоть, как раздвоенные языки не спеша, с наслаждением лижут его внутренности, а горячая слюна смешивается с кровью. Он стал задыхаться и проснулся.

* * *

Мириам спала без снов.
Словно камень, бревно, гриб, словно грязные пятна мха в глубине оврага, куда нога человека не ступала веками.
А может быть, никогда.

День пятый

Такое выражение лица Марио видел впервые.
Изумление. Замешательство. Злоба. Усмешка.
Гамма выражений, быстро пробегающих по лицу, будто каждую мышцу сводит судорогой.
Так выглядела медсестра, когда открыла дверь в кабинет, где он оставил Мириам десять минут назад.
– Синьор, – спросила девушка, лицо которой потемнело и стало землистым, – не уделите нам минутку?
Все еще не отошедший от похмелья, он зашел в кабинет.
И увидел, что у врача, делавшего жене операцию, началось что-то похожее на нервный тик.
– Что случилось?
В кресле с открытым ртом лежала Мириам и смотрела на лампу, качавшуюся у нее перед носом, как фантастический паук.
Стоматолог пробурчал пару фраз на румынском, терзая свой подбородок, а потом ответил вопросом на вопрос:
– Это что, шутка?
– В смысле?
На несколько минут в кабинете повисла недобрая тишина.
– Импланты…
– Какие-то проблемы?
– Импланты… Их нет. Они исчезли.
Мир сжался вокруг Марио, и тот на несколько секунд оказался в узком коридоре из листьев, по которому выбирался из леса Хойя-Бачу; его бросило сначала в холод, потом в жар, а яички съежились, словно перепуганные зверята.
– Что?.. Вы шутите? Мириам?
Она чуть-чуть приподняла голову, на лице появилось выражение, как у ребенка, который знает, что напроказничал. Стоявшая чуть в сторонке медсестра грызла ногти.
Врач схватил Марио под локоть, подтолкнул к креслу и попросил Мириам открыть рот.
Он объяснил ему все подробности установки имплантов. Какие процедуры они проводили, какие материалы использовали, где разрезали десны и сверлили кость.
Все то, от чего не осталось и следа.
Будто Мириам никогда не делали операцию, будто она вообще не обращалась в эту клинику. Марио прокрутил в голове последние двенадцать часов, которые прошли после их возвращения из леса Хойя-Бачу, и вспомнил, что жена почти не говорила и не улыбалась.
Врач закончил казавшееся бесконечным объяснение и, нахмурив брови, с ледяной улыбкой спросил:
– Скажите правду… Вы журналисты, изучаете «стоматологический туризм», как вы его называете, да? Знаю, в Италии на эту тему много спорят… Вы из этой новостной передачи?
– Что? – растерялся Марио, который ничего не понимал. Или не хотел понимать. Импланты действительно были, он видел их своими глазами. А теперь что же – испарились? Это немыслимо. В голове звучали только два слова: Хойя. Бачу. Хойя. Бачу. 
Врач фальшиво засмеялся, как будто все про них знает, а потом снова засыпал вопросами.
– У вас где-то здесь скрытые видеокамеры? Эта женщина – сестра-близнец той, которой мы сделали операцию, да? Вынюхиваете тут все, да?..
Обстановка сразу накалилась. Обескураженный Марио перешел в контратаку и стал утверждать, что их обманули, что жену обкололи наркотиками, а операцию ей никогда не делали. Врач угрожал вызвать полицию и передать дело в суд, если ему сейчас же не объяснят, что здесь происходит.
У вставшей с кресла Мириам было такое лицо, как будто она смотрела скучный фильм.
Перебранка не прекращалась минут пятнадцать. Наконец загнанный в угол Марио, которого уже затрясло от перевозбуждения, рявкнул:
– Мы уходим! И платить не собираемся!
Медсестра разразилась проклятиями на румынском языке, злобно тыча пальцем в сторону Марио и Мириам. В какой-то момент напряжение дошло до такого уровня, что ссора угрожала перерасти в самую настоящую драку.
Все закончилось мирно только благодаря вмешательству двух сотрудников «Дентики», сумевших всех успокоить, и мужчины в модном двубортном пиджаке с телом культуриста и наушником в ухе, который одним взглядом предупредил Марио, что не стоит делать то, о чем придется пожалеть.
Они договорились.
– Давайте так. Вас здесь никогда не было. А если по телику покажут какую-нибудь программу, мы подадим в суд, можете не сомневаться. Уходите, – сказал пижон, а врач и охранники согласно закивали.
– Но мы не журналисты! – возмущался Марио, пытаясь сохранить лицо. – Скажи им, Мириам!
Но та лишь покачала головой:
– Пойдем. Мне все равно. Я хочу домой.
Растерявшийся и мокрый от пота Марио покорно поплыл по течению. Он больше ничего не хотел знать и делать какой-либо выбор. Если Мириам все равно, то ему – тем более. Неважно, что случилось в кабинете врача, или в лесу, или в его голове, он хотел просто вернуться домой, зайти в свой гараж и натереть до блеска машину, слушая бормотание магнитолы.
Мы будем богаты, навсегда, или нееет… Но ничего страшного, да, ничего страшного… 
Он сдался и поднял руки вверх.
– Согласен. Согласен, хорошо, мы уйдем.
Охранники выпроводили их из клиники, словно каких-то преступников, усадили в такси и довезли до убогой гостиницы рядом с аэропортом.
Утро и большую часть дня они просидели на кровати в крошечном номере с чудовищными обоями, глядя друг на друга, как два случайно встретившихся незнакомых человека.
В ожидании, когда наступит завтра.
Когда они улетят в Италию.
Вечером, поняв всю бессмысленность попыток вытащить из жены и из самого себя разумное объяснение случившемуся, Марио пошел и напился в каком-то полутемном грязном баре, набитом пьянчугами. Что ему еще оставалось?
Вот и доверяй этим румынам. Как же они нас обдурили. Хорошо еще, что мы не заплатили вперед, ни цента. Обдурили, да. 
Он пил граппу и пиво, повторяя в голове слова обвинения, до изнеможения, до тошноты, потому что это казалось ему единственным способом продолжать идти по тропинке логики среди нелогичного и необъяснимого происходящего.
Никакого объяснения искать ему не хотелось.
Но после очередного стакана он передумал: нетерпеливым жестом вытащил телефон из кармана, положил его на стойку, где валялся просыпанный арахис, открыл браузер и напечатал: ЛЕС ХОЙЯ-БАЧУ РУМЫНИЯ ЛЕГЕНДЫ.
На двоящемся в глазах экране появились ссылки на статьи, которые он уже читал («Бермудский треугольник Трансильвании»), плохо отредактированные в Photoshop  фотографии искривленных деревьев, страницы с устаревшей графикой и обзоры на Trip Advisor  от исследователей неизвестного или простых туристов, в девяноста процентах случаев заканчивающиеся фразой «в лесу мы не увидели ничего странного».
Всякий информационный мусор.
Он уже хотел убрать телефон, поднять руку, позвать бармена и заказать еще порцию, когда одна из фраз в статье, выданных по запросу, привлекла его внимание: «…лес назвали в честь пастуха».
Заказал стакан красного пива покрепче.
Нажал на ссылку и оказался на странице блога фанатов паранормального, Nox Arcana . Дизайн у сайта лаконичный, ничего лишнего.
Обычная информация. Кроме раздела, где авторы обращали внимание читателя на один необъяснимый факт из истории этого леса. Загадку, благодаря которой родилась легенда.
«Легенда гласит, что лес назвали в честь пастуха. Константин Хойя («бачу» по-румынски как раз и означает пастух) в 1949 году бесследно исчез возле странной поляны в чаще Валеа Лунга, известной под названием Пожана Ротунда. С того времени это место окружено ореолом таинственности, там происходят загадочные вещи, поддерживая к легенде неугасающий интерес». 
К статье прилагалось несколько фотографий.
Вполне невинные снимки, на которых видны пыльные тропинки, убегающие в лес.
Фотомонтаж летающей тарелки.
Толстопузые платаны.
И портрет человека, довольно большой. Черно-белое лицо, вылущенное пленкой, которой уже несколько десятилетий.
Марио вдруг почувствовал, что совершенно протрезвел, скрючился на барном стуле, прижался к краю стойки, как гриф, и застонал.
Под фотографией было написано: «Константин Хойя, пропавший со стадом своих овец в лесу Хойя-Бачу».
Кислая отрыжка фонтаном взметнулась вверх по пищеводу, заставив поспешно сглотнуть. Откуда-то из другого измерения донесся голос бармена, спрашивающего по-английски:
– Мистер, у вас все окей?
Марио поднял кверху большой палец вдруг ослабевшей руки и снова уставился в телефон.
Увеличил изображение.
Это был он.
Нет, не он.
Ты слишком много выпил. Тычешься носом во все стороны, как потерявшийся щенок, не знаешь, куда податься. 
Это же тот молодой парень, которого они встретили в лесу, когда гуляли с Мириам; он искал своих овец и пел песню, а потом так путано объяснил им дорогу, что они заблудились…
Нет. Он просто похож на этого Константина с фотографии… Очень похож, но это не он… И потом румыны, как китайцы, все на одно лицо, разве нет? 
Рискуя вот-вот свалиться с барного стула, Марио сунул мобильник в карман и опрокинул содержимое стакана в рот. Алкоголь снова начал пульсировать в организме, активизируясь в районе переносицы, из-за чего в глазах все двоилось – и посетители бара, и лампы, и краники, из которых наливали пиво.
– Повторите, пожалуйста, – невнятно пробубнил он по-английски в сторону бармена.
И окончательно потерял счет стаканам и шотам.
А потом вдруг очнулся возле унитаза в грязном туалете, где его выворачивало наизнанку.
Когда бар закрылся, Марио выставили на улицу. Он едва держался на ногах, и, хотя отель был совсем рядом, умудрился заблудиться, забрести в какие-то грязные переулки, где полчища тараканов копошились в отбросах и собачьем дерьме. Через каждый шаг его сгибало пополам и рвало желудочным соком, а уже пустой живот сводили судороги.
Вернувшись в гостиницу, сам не помня как, он вдруг почувствовал полное изнеможение.
Хватаясь за перила, с трудом добрался до номера.
Мириам ждала его, сидя на кровати в одних трусах и положив руки на колени, как неживая, как статуя. Приоткрытые в улыбке губы обнажали дыры между зубами.
– Где ты был? – в ее бесстрастном голосе не слышалось ни раздражения, ни осуждения. Будто своим приходом он пробудил ее от спячки, и теперь она разглядывала его как энтомолог – неизвестное растение.
– Не знаю… В баре…
– Ты пьян?
– Ну…да.
– Знаешь, который час?
– Э… нет… – К его горлу вдруг подкатил горький комок слез, грусти и обиды от непонимания. Он поддался нахлынувшим чувствам, зарыдал и опустился на пол. – Я… Мириам, я совсем запутался. Импланты…
Жена похлопала по кровати, предлагая ему сесть рядом:
– Иди сюда. Уже почти утро.
Он пополз по ковру, кое-как преодолевая разделявшие их сантиметры, и, наконец, залез на кровать.
Мириам выключила торшер и обняла его, прижимая к своему холодному, дряблому телу. И хотя Марио не мог избавиться от ощущения, что сжимает в руках большую шляпку гриба, слишком долго простоявшего под дождем, он сдался.
Ему нужны были ласка и утешение.
Пьяные слезы обжигали щеки. Ну зачем он так напился? Ну почему у него все не как у людей?
Полутемная комната кружилась вокруг, будто он только что слез с карусели.
Лежа на кровати, он случайно бросил взгляд на растительный орнамент обоев.
Ряды стилизованных деревьев кислотно-зеленого цвета, сплетаясь, пожирали друг друга, а потом раздваивались на новые стволы и голые, неживые ветви. При тусклом сиянии неоновой вывески во дворе казалось, что они шевелятся.
Тревога не отпускала Марио. В дыхании Мириам ему слышался шелест сухих листьев или костей, которые падальщики растаскивают по своим норам; он попытался встать, но упал обратно, не понимая – это она толкнула его или он все еще пьян; руки жены скользнули вниз и расстегнули ширинку.
А потом властно забрались в трусы.
Сопротивление оказалось бессмысленным, и он шумно задышал, когда пальцы ледяным кольцом сомкнулись вокруг пениса и яичек.
Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.
Казалось, им нет числа.
Слишком много пальцев, слишком много фаланг, слишком много рук, которые рылись, нащупывали, щекотали, раздваивались, как мягкие, извилистые отростки анемона.
– Мириам, не надо…
– Шшш… Все в порядке. Доверься мне. Расслабься. Я все сделаю…
– Лес. Твои новые зубы… Где они?..
– Шшш… Неважно. Вернемся домой и все будет хорошо, мы все уладим. Мы сбились с верного пути, дорогой, и сюда мы можем вернуться, когда захотим, потому что мертвые среды  ждут тех, кто может их узнавать, и они повсюду. Больше не будем об этом, хорошо?
– Хор-рошо… хорошо… – Марио почувствовал, как тяжелеют веки; невзирая ни на что, теплые волны начали расходиться внизу живота до гениталий, вызывая эрекцию.
Вверх-вниз. Вверх-вниз. 
Головка члена стала пульсировать в такт сердцу.
Мириам превратилась в далекое, невесомое, давно ушедшее в прошлое воспоминание. Остались только ее руки, пальцы, ладони, которые по-хозяйски распоряжались им, хрустя под слоем мышц и эпидермиса, как сломанные ветки.
О да, пальцы тут точно были.
Марио Аррас повернул голову и укусил подушку, чувствуя, что оргазм охватывает низ живота.
Сколько же у нее пальцев? 
За несколько секунд до финала ему вдруг показалось, что кончики пальцев Мириам исследуют его изнутри, через задний проход ; став эластичными, растягиваются и поднимаются по толстой кишке, как черви, мицелий, гифы, а потом забираются еще выше, в кишечник, в желудок, и еще, и еще, до самого мозга; содрогаясь в экстазе и от отвращения, он еще сильнее укусил подушку, и почувствовал что-то отвратительное в своем члене, в своих членах,  словно их вдруг стало много, словно они превратились в мясистые щупальца, живущие своей жизнью.
Застонав и пару раз дернувшись в судорогах, он кончил и в каком-то смысле родился заново, стряхнул с себя все пережитое за последние часы и провалился в ватный пузырь удовольствия.
– Я тебя люблю, – прошептала Мириам ему в ухо.
У него не было сил ответить.
Встать.
Он тут же заснул, а лужи спермы застыли на бедрах и в паху, как патина плесени, древнего разлагающего гумуса.

День шестой

Веки слиплись от ночных выделений, мозг сдавило кольцо шипов. Мириам собирала чемоданы, напевая какой-то мотивчик.
– Ты проснулся? Готов ехать? – радостно затараторила она.
Перед ним была прежняя Мириам. Кататония предыдущих дней исчезла с первыми лучами солнца, просочившимися сквозь шторы в грязный номер.
Блуждая в похмельном тумане, Марио не сразу вспомнил, что происходило вчера ночью.
Бар.
Грязный туалет.
Приступы рвоты.
Слезы.
Тараканы.
Страх.
Секс, поспешный, ненормальный, неестественный.
Слова, которые она прошептала в полутьме комнаты.
Мы сбились с верного пути, дорого́й. Не будем об этом… Я тебя люблю. 
Спуская ноги с кровати, он пообещал себе, что больше никогда не будет пить. Даже пиво во время футбола. Ни капли.
– Извини… за вчерашнее, – начал он, чувствуя, как липкая слюна приклеила язык к небу.
– За что? – улыбнулась она. Во рту многих зубов не хватало.
Не будем об этом. 
Ладно, не будем об этом. Уедем отсюда – и все. 
– Да так… Да так. Ты хорошо себя чувствуешь?
– Очень хорошо, просто замечательно. Давай, поторопись, а то на самолет опоздаем.
Через два часа они заходили в аэропорт Клужа.
Стоя в очереди на регистрацию, Марио заметил супружескую пару из Италии лет за шестьдесят, с которой уже перекинулся парой слов в «Дентике». Интересно, как прошло их пребывание в клинике? Им тоже пришлось пережить что-то необычное? А главное, сколько лет они женаты? И все еще любят друг друга?
Пробираясь через толпу людей, скопившихся в аэропорту, он, как беспомощный старик, тащился следом за женой, которая решительно выбирала повороты и шагала по коридорам, ведущим к выходу на посадку.
За несколько минут до взлета она задремала. Он сидел у крыла, рядом с иллюминатором, смотрел на молоденьких стюардесс, заученными движениями показывающих, как застегивать ремень безопасности и надевать кислородную маску, и думал о соблазнительных округлостях, подчеркнутых костюмчиками в обтяжку.
Когда самолет оторвался от земли, Марио прилип носом к иллюминатору; здание аэропорта и городские дома быстро уменьшались, потом исчезли из вида, потянулись жалкие пригороды, убогие деревенские домишки, и, наконец, холмы и леса. Густая листва сверху напоминала гигантский ковер.
Он представил себе великанов и извилистые, как кишки, тропинки, которые ползли под ветвями, представил чудищ из народных сказаний и безбородых вампиров, обитающих в чаще, куда никогда не проникает солнце, – интересно, их самолет случайно не будет пролетать над лесом Хойя-Бачу?..
Потом посмотрел на жену.
Она бормотала что-то во сне, а в тех местах, где должны были быть импланты, виднелись дыры.
Шепчущий голос казался безжизненным, словно шелест песчинок и листвы.
«Nici o moarte nu-mi poftesczzz…» 
Еле слышная.
Грустная и мелодичная песня.
Вдруг рот Мириам резко закрылся – захлопнулся как капкан, – и Марио не успел понять, слышал ли он эту мелодию раньше.
Через несколько часов они вошли в свою квартиру, где жили уже пятнадцать лет, словно в чужую.
Все стало как раньше, но совсем по-другому.
Мириам снова пропадала в офисе с утра до вечера; работала сверхурочно, решала какие-то проблемы с поставщиками, возвращалась домой поздно, уставшая, надеясь, что следующий день будет легче и спокойнее. Она почти ничего не ела. Только мюсли, салат и сухофрукты. Объясняла, что просто не хочет. Но не худела. Говорила редко; казалось, у нее стало еще меньше зубов, чем перед отъездом в клинику. После ужина молча сидела в гостиной и с отсутствующим выражением лица смотрела на экран телевизора, положив безжизненные руки на колени и тихонько шевеля губами, словно бубнила себе под нос считалку. Как манекен в пятне цвета. Иногда Марио незаметно подкрадывался к ней и прислушивался, не сомневаясь, что, говори она чуть погромче, он обязательно услышит из беззубого рта песню румынского пастуха.
Когда сумерки окутывали квартиру, которая еще совсем недавно была их любовным гнездышком, Марио казалось, что Мириам высовывает язык, как геккон или ящерица, и облизывает собственные глаза.
Жена начала вызывать у него отвращение, и он старался ее избегать; у Мириам появилась какая-то неприятная аура, распространявшаяся по квартире, словно миазмы; казалось, она высасывает из него энергию, как вампир – кровь, и каждое утро он с радостью ждал, когда она уйдет на работу. Марио не решался признаться самому себе, что под отвращением скрывается страх, который день за днем точил его, будто червь, подталкивая к пугающему в своей простоте выводу – это не его жена. Точнее, его и в то же время не его , словно настоящую Мириам заменили на другую, безжизненную депрессивную голограмму. Порой она становилась прежней, разве что была апатичной и вялой, а иногда разительно отличалась от женщины, которую он знал двадцать лет – тем, как двигалась, как и что говорила.
Пару раз Марио пытался спросить у нее о Луане – коллеге, предложившей Мириам поехать в «Дентику», но в ответ жена лишь озабоченно хмурилась и бубнила что-то неубедительное: ей явно не хотелось разговаривать о поездке в Румынию. Казалось, она вообще предпочла бы о ней забыть, как о чем-то неважном, хотя еще совсем недавно они надеялись, что миниотпуск поможет им наладить отношения. И лишь однажды вспомнила о Румынии, упомянув «тех детей с гнилыми зубами, которые, как кроты, ползают по канализациям Бухареста и являют собой зеркало человеческой расы».
А он, наоборот, не мог забыть ту поездку. Честно говоря, только о ней и думал. Спрятался в жалком коконе молчания, тронутом ржавчиной души. Даже не хотел больше смотреть футбол. Спал плохо и мало; снилась ему совершенная бессмыслица – как будто он бегает по тропинкам, сохранившимся с незапамятных времен в чаще такого же древнего, вечного, чужого леса, которому нет конца. Снились лабиринты из кустарников-паразитов и растений с миллионами ответвлений, уходящие корнями в землю, где в пещерах, населенных всякими тварями, гниют трупы червей из неземного мира. Во сне его все время кто-то преследовал, кто-то наблюдал за ним сквозь листву. А когда он поворачивался, чтобы посмотреть, кто это, всегда видел одно и то же – самого себя. Другого себя – здорового, счастливого, с копной волос на голове, с телом атлета, человека, наслаждающегося жизнью во всех ее проявлениях, одетого дорого и элегантно; и он пытался подойти поближе, к тому, второму Марио, красавчику, но тот тут же дряхлел, покрывался плесенью, одежда, испорченная сыростью и насекомыми, повисала лохмотьями, цветущее лицо старело и раздувалось, превращаясь в сгусток склизкой тухлятины, а потом высыхало и становилось черным, как забытый в пиалке мандарин, наконец все тело рассыпалось в прах, и оставалась только горсточка костей и тряпья. Тогда он просыпался, начиная задыхаться и чувствуя, как больно першит в горле, и глядел на Мириам. В ее храпе слышался шелест прелых листьев, которые ворошит настойчивый ветер, шорох жуков под корой дерева, стук капель дождя и градин по сломанным веткам, там, в лесу Хойя-Бачу.
Секс остался лишь в воспоминаниях, словно на него было наложено табу; Марио старался не прикасаться к жене, потому что морщины на ее коже и небольшие темные шрамики от царапин напоминали ему ответвления деревьев или прорехи на старом ковре с цветочным рисунком. Он старался не думать об их последнем сексе в грязной гостинице Клужа. О бессчетном количестве членов, пальцев, о том, как они исследовали его внутренности, вызывая восторг и отвращение. Это вообще было на самом деле? Он не знал. Знал только, что на развилках делал неправильный выбор.
В выходные Мириам спала. По двенадцать, тринадцать часов. Постоянно пребывая в плохом настроении, она становилась все бледнее, превратившись в тень себя прежней. Но утверждала, что никогда раньше не чувствовала себя так хорошо. Она ничем не интересовалась, перестала читать, следить за собой. У нее воняло изо рта.
Плесенью и грибами, и мокрой псиной , думал Марио. Ему так и не удалось вернуться к прежней жизни, найти работу. Да он и не пытался. Зачем? Всегда есть чем заняться – например, размышлять о том, как лес и развилки разрушили его жизнь, подчинив себе.
По утрам, оставаясь один в квартире, он бесцельно слонялся по комнатам. Проверял электронную почту, отправлял резюме – но это превратилось в пустую формальность, без всяких ожиданий; потом спускался в китайский бар под окнами и выпивал на голодный желудок пару Morettoni , чтобы не слышать шелест листьев в своей голове, который мешал размышлять о больших лесах и чахлой растительности.
Он чувствовал себя больным и измученным. Начал худеть. Целыми днями думал о растениях, папоротниках, дубах, платанах, грибах, строевом лесе и лесе на вырубку. О мхе, гумусе и отростках. Об ответвлениях и развилках. О зубах, имплантах и необходимости срочно обратиться к специалисту, к кому-нибудь, кто сможет объяснить, что происходит с его психикой, кто сможет снять с него смирительную рубашку ужаса и апатии, связывающую по рукам и ногам. Но он этого так и не сделал.
Большую часть дня Марио проводил в гараже, натирая до блеска «фольксваген» и представляя себя двухголовым теленком, которого выстрел из винтовки милосердно лишает будущего, потому что у тех, кто не способен сделать правильный выбор, будущего быть не может.
Как там говорил пастух, Константин Хойя, тоже оказавшийся пленником леса? «Главное, какую дорогу ты выберешь на развилке». И он прав. Чертовски прав.
Однажды днем у Марио выпало несколько зубов. Больших и малых коренных. Ни с того ни с сего. Он выплюнул их в раковину вместе с кровью и землей – вот и все. Собственное отражение в зеркале Марио предпочел бы не видеть. Голова деформировалась и покрылась шишками, будто под кожей, между черепом и корнями немногих оставшихся волос, прорастают клубни или рога.
Однажды утром, проходя в тапочках и трусах по гостиной, Марио случайно бросил взгляд на календарь, висевший на стене, и обнаружил, что с тех пор, как они вернулись из Румынии, минуло уже два месяца. А казалось, всего несколько недель. Время шло новыми, только ему ведомыми путями; это уже случалось и случится еще не раз.
Он огляделся по сторонам – в квартире бардак, везде мусор и муравьи; на мебели выросла плесень и яркие лишайники. На люстрах лениво восседали жуки-олени, вылупив глаза и протягивая к нему клешни. Воняло тухлыми яйцами и вечным тленом.
Сколько дней прошло, как они с Мириам перестали разговаривать? Она почти все время на работе или сидит у себя в комнате, заперев дверь. А она действительно ходит на работу? Или убегает в какой-нибудь лес и развлекается там в тени буков, вместе с гадюками, лисицами, муравьями и пчелами, шлюха?
По ночам он иногда заставал ее стоящей у стены – она спала, упираясь лбом в угол комнаты, и во сне шептала о зубах, лунах и скалах. А бывало, издавала звуки, очень похожие на блеяние потерявшегося большого стада, и Марио не мог понять, как этот звук не будит по ночам соседей.
Он перебрался на диван в гостиную – спал теперь там, храпя и видя сны. Главное, подальше от Мириам. Как можно дальше. Два чужих человека под одной крышей, отношения, пораженные кариесом. Он перестал испытывать ужас – просто хотел, чтобы жены больше не было, чтобы она исчезла. Порой раздумывал над тем, чтобы убить ее спящую, разрезать на кусочки, измельчить их в кухонном комбайне и разбросать в тополиной роще, но потом жалел о том, что ему лезут в голову такие мысли и тащился в гараж драить машину и слушать песни, напоминавшие о юности.
Ему позвонили из компании, куда он отправил резюме, и пригласили на собеседование; но Марио ответил, что не хочет снова оказаться перед развилкой и мучиться в поисках решения, поэтому советует им выбрать другую кандидатуру. Время от времени друзья и бывшие коллеги интересовались, как у него дела, но он не помнил их лиц, и, чтобы все отвязались, наврал, что у него новая жена, здесь он больше не живет и вообще переехал в другую страну.
Затем наступила прекрасная солнечная суббота в начале июня. Его разбудили солнечные лучи, которые били в засиженные мухами окна гостиной и украшали царапины на стеклах яркими бликами. Воробьи на балконе приветствовали день веселым пением. Он встал, так легко, будто суставы смазаны сливочным маслом, а когда шел на кухню варить себе кофе, увидел Мириам: она лежала на кровати, скрестив на груди руки и прикрыв глаза. Как мертвая. А ведь когда-то они любили друг друга, пронеслось у него в голове, но Мириам вдруг резко поднялась – странным, судорожным рывком – села на матрасе, заскрипевшем пружинами, и нежность испарилась, как горная роса под порывами теплого утреннего ветерка, уступив место жалости.
Марио проскользнул на кухню, достал чайную ложку и банку кофе.
Без пятнадцати десять.
Пока кофе варился, он смотрел на бирюзовое небо и думал, что в такое утро, когда светит солнце и поют соловьи, было бы прекрасно умереть.
Вдруг кто-то позвонил в домофон.
Марио замер и задержал дыхание, будто боялся, что оно выдаст его присутствие.
Еще звонок.
И еще.
– Так ты откроешь или нет! – крикнула Мириам из комнаты. Голосом, в котором слышался то ли хрип больного, то ли глухой стук упавшего желудя, то ли шипение ящерицы.
Марио подошел к домофону и непослушными обессилевшими пальцами снял трубку.
– Кто там?
– Синьор Аррас? – вопрос был задан решительным тоном с металлическими нотками.
– Д-да, это я… Кто спрашивает? – он едва узнал свой собственный голос. Его голосовые связки уже отвыкли работать. Сколько дней он молчит, сколько дней не выходит из дома?
– Аррас, это карабинеры… У нас к вам важный разговор. Откроете?
Он обвел взглядом запущенную квартиру – везде грязь, тараканы, в щелях между плитками земля, в которой копошатся черви. Но это его мир, сюда нельзя никого пускать.
– Лучше я спущусь. Сейчас, – наконец выдавил он и повесил трубку.
Марио побрел по коридору к дверям, пошатываясь из стороны в сторону и хватаясь руками за мебель. Увидев на пороге комнаты скрюченную фигуру Мириам, отвернулся, ускорил шаг и вышел из квартиры на лестничную площадку.
Сил не было, чтобы спуститься по лестнице на четыре этажа. Пришлось вызвать лифт. Прождав целую вечность, он увидел подъезжающую кабину и зашел внутрь, гадая, какого черта хотят карабинеры. Марио нажал кнопку первого этажа, двери закрылись, мигнула над головой неоновая лампочка, и он увидел в зеркале истощенное лицо с заостренными чертами – как череп покойника. А потом заметил кое-что еще. На раздвижных дверях чем-то острым были нацарапаны стилизованный фаллос и надпись: ТЕМНЫЕ ВРЕМЕНА, W ПИЗДА.
Скрипя тросами и шестернями, лифт начал спускаться по темной шахте. Пока он полз, время словно приостановилось, и Марио вдруг вспомнил одну заметку, которую прочитал несколько месяцев назад, еще не зная о магии леса Хойя-Бачу: в ней рассказывалось об ужасной смерти двух воришек, застрявших в грузовом лифте старого санатория в горах, когда они пытались вывезти украденную антикварную мебель. Еще одна история о неверном выборе. Вот идиоты, захохотал Марио, так и сгинули, а все потому, что не понимали, как важно не ошибиться на развилке.
Резко завизжав, лифт остановился и раскрыл свой огромный металлический рот. В подъезде было очень светло, и лучи солнца, отражаясь от мрамора и металла, резали глаза; за стеклянной дверью Марио увидел карабинеров в опрятной, тщательно отглаженной форме. Они кивнули ему в знак приветствия, на суровых лицах лежала печать крайней озабоченности. Тот, что был повыше, держал в руках папку.
Чего они хотят? Как же все меня заколебали! Боже, я еще и кофейник на газу забыл. 
Пытаясь собраться с мыслями, он нажал на кнопку, приоткрыл дверь и высунул голову в щель, надеясь, что выглядит не так отвратительно, как ему кажется. Под ногтями было черно от грязи. Карабинеры бесстрастно просканировали его лицо.
– Да? – прохрипел он.
Карабинеры начали что-то говорить, говорить, говорить, выплевывая слог за слогом, но он не мог расслышать ни слова. Потом догадался – уши забиты. Точно, листьями бука и сырой землей. Он выскреб грязь мизинцем и попытался читать по губам. Наконец до него дошло, в чем дело.
– Посольство Румынии… Труп женщины… В лесу. Вы же ездили в клинику? Подавали заявление об исчезновении жены? Разложившееся тело, обглоданное хищниками. Документы Вашей жены. Импланты. Вопросы, у нас много вопросов. Позволите подняться? Или пройдете с нами в участок?
Марио поспешно отстранился от папки с фотографиями и документами, которой стражи порядка махали у него перед носом. Увидев снимок с черепом и человеческими костями на дне оврага, заваленного листьями, он почувствовал приступ необъяснимой паники.
– Это… Невозможно, – пробормотал он, вцепившись в ручку двери, чтобы не упасть. – Моя жена в квартире. У нее все хорошо. Она спала, когда я вышел.
– Синьор Аррас, мы можем подняться? – настойчиво повторили карабинеры, напирая снаружи. Тут Марио выругался, толкнул дверь и захлопнул ее, не имея никакого желания, совсем никакого желания пускать кого-то в свою квартиру.
Карабинеры дергали ручку, кричали, махали руками, барабанили бледными пальцами по стеклу. Вот идиоты.
Аррас заторопился к лифту, шагнул в кабину, нажал на кнопку, поднялся на четвертый этаж, зашел в квартиру и закрыл входную дверь, дважды повернув ключ в замке.
В квартире царил полумрак.
Наверное, Мириам опустила жалюзи.
Воздух, в котором плавали пыль и пыльца, рассекали скальпели света.
Воняло убежавшим кофе.
Сердце в груди колотилось, как сумасшедшее. Того и гляди – ребра треснут.
– Мириам?
Задыхаясь, он прошел по коридору. Бешеное сердцебиение отдавалось в барабанных перепонках.
– Мириам, ты где? Представляешь, они говорят, что ты…
Она стояла посреди гостиной, голая, как червяк: руки опущены, соски набухли, а рот, широко раскрытый в каком-то неестественном зевке, напоминал пасть рыбы-торпеды. Голова склонена набок – словно у умирающего Христа. Пара оставшихся зубов походила на гнилые пни. А из горла слышались звуки песни – но пела не она, она даже не шевелила губами; казалось, внутри Мириам включили радио, которое выплевывало слова: «Vrei să pleci dar nu mă, nu mă iei! Nici o moarte nu-mi poftesc, fără capu mi-l tăieţi!».
– Дорогая? – сказал он или подумал, что говорит.
Мириам улыбнулась, губы расползлись в разные стороны, до ушей, – как вдруг верхняя губа разорвалась и – скраааап!  – начала закручиваться, обнажая лицевые мышцы в какой-то немыслимой пародии на заячью губу, а лицо, нос, лоб треснули пополам. Песня сменилась бульканьем воды в унитазе, а на голове расцвели лепестки мяса и языков: его жена превратилась в плотоядное человекообразное растение, разбрызгивающее нектар из смеси крови и земли, который привлекает мух. Цветок из черепных коробок, с прикрепленными к каждой из них мозговыми оболочками; от них отходили сотни развилок и дорог, позвонков, больших и маленьких отростков ядовитого плюща, бросившихся пожирать потолок и люстры с прожорливостью рака на последних стадиях. Пальцы на ногах и на руках тоже начали умножаться, превратившись в побеги из плоти и ногтей, и костей, которые поползли по полу комнаты и за ее пределы во всей красе фракталов и усиков.
Когда ответвления добрались и до него, стиснули в своих объятиях, разорвали одежду, слились с его кожей, органами и зубами, Марио Аррас закричал.
В этом крике слышались тысячи голосов и тысячи интонаций.
Во рту у него оказалось слишком много языков, гортаней, слишком много вариантов выбора, разрывающих изнутри и ставящих в тупик.
Марио попятился к двери, чтобы выбежать из квартиры, из дома, попросить о помощи карабинеров, но не смог: теперь Мириам и лес, и развилки были внутри него, а он – внутри них.
Он оказался крепко-накрепко прикован к этому месту – и одновременно к любому другому.
Тогда из влагалища Мириам выскользнула нить с нанизанными на нее крючками и коренными зубами, поползла по его икрам, по бедрам, покусывая их, и, наконец, проникла в головку члена, взорвав его, а он только и мог истошно орать, изрыгая проклятия, эхом отдававшиеся от стен.
Но было уже слишком поздно.
Слишком поздно, чтобы все изменить, и оставалось лишь принять поражение и продолжать соединяться воедино, снова и снова, пока из тысячи дорог он не выберет правильную.
Едва успев напоследок вспомнить о машине и дне свадьбы, он стал единым целым со своей женой и самыми таинственными оврагами Валеа Лунга, обретя способность менять размеры и переноситься во времени, находиться одновременно везде и нигде, существовать вечно и никогда.
Через двадцать минут карабинеры вместе со слесарем вошли в подъезд и остановились перед лестницей, ведущей к квартире Арраса.
Там мигал свет и слышалась веселая мелодия, совершенно не гармонировавшая с мрачной атмосферой и неухоженностью этой части дома.
Ma-ia-hiii… Ma-ia-huuu… Ma-ia-hooo… Ma-ia-ha-haaa…
Все трое почувствовали – происходит что-то странное. Инстинкт самосохранения подсказывал, что надо убираться отсюда, ведь не зря дыхание стало сбивчивым, а сердце заколотилось как бешеное, но долг был превыше всего.
Они поднимались, и с каждым шагом музыка становилась все громче. Проходя одну лестничную площадку за другой, переглядывались друг с другом, не зная, какими словами описать то, что чувствовали. На лицах застыла тревога и напряжение.
Vrei să pleci dar nu mă, nu mă iei… 
Мрамор и плитка на площадке четвертого этажа были сильно потрепаны временем и, когда карабинеры, вспотевшие, запыхавшиеся, остановились перед дверью в квартиру Арраса, им показалось, что поднимались они целую вечность, преодолев тысячи и тысячи ступенек.
Старший по званию Лойаконо постучал и позвонил в дверь. Но в ответ лишь донеслась песня «Dragostea Din Tei», включенная на полную громкость, а вместе с ней стоны, хрипы и хрюканье.
Он кивнул, мол, все понятно, и попросил слесаря начинать. У того тряслись руки, но замок не доставил особых хлопот. Слесарь сделал свое дело и остался стоять на лестничной площадке, теребя пальцы, тогда как два карабинера зашли в темную квартиру.
Их встретил запах подгоревшего кофе и грибов, который словно намекал, что здесь произошло нечто ужасное, непоправимое.
Музыка, запертая в стенах, звучала так громко, что дрожали даже стоявшие на шкафу безделушки; откуда-то из комнат доносились звуки, похожие на бульканье, хлюпанье и предсмертные хрипы, которые заставили карабинеров вытащить пистолеты из кобуры. Позже, заикаясь и пребывая в полнейшем шоке, они так и не смогли внятно объяснить, что увидели и услышали, зайдя в квартиру Арраса.
Потому что их ждало немыслимое.
Огромный пульсирующий организм, в котором сплелись в горячем объятии две фигуры – мужская и женская, слились в единое целое кусочки миров – растений, животных и камней. Ствол из плоти и коры, увенчанный двумя кричащими лицами, превратившимися в ужасное подобие двуликого Януса, был усеян листьями, усиками, кистами, хвостами и волосами, грибами, наростами и кудрями, камнями, деснами, мхами и рогами. Непристойная мешанина держалась на восьми ногах из узловатых корней, оканчивающихся оленьими копытами, а под этим рудиментарным аппаратом передвижения дрожали дряблые розовые мешочки, пухлые половые органы, щупальца, внутренности.
Тварь, вздрагивая всем телом, сделала несколько шагов в гостиную, как гигантский паук. Из бесчисленных отверстий в ее теле – чудовищных органических сабвуферов, – продолжала оглушительно грохотать песня «Dragostea Din Tei».
«Chipul tau si dragostea din tei… Mi-amintesc de ochii tai…» 

* * *

Старший по званию, вне себя от ужаса, лишился дара речи, намочил штаны, бросил оружие и побежал прочь, на улицу, увлекая за собой слесаря; через два месяца он покончил жизнь самоубийством в подвале собственного дома – накинул на шею веревку и перерезал горло бритвой.
Его напарника вывернуло наизнанку, но, выблевав весь свой завтрак и почти ничего не видя сквозь пелену слез, он инстинктивно нажал на курок, раз, два, три, и стрелял как одержимый, пока не закончились патроны. Нелепая музыка смолкла, однако картина не стала менее ужасной, и он начал было шептать слова молитвы, но, увидев, что произошло дальше, перестал верить в Бога. Жуткое существо из немыслимых ответвлений рухнуло на пол и растаяло, превратилось в лужицу грязной воды, испарившейся через несколько минут. Все, что от него осталось – это горстка человеческих зубов, если не считать множества вопросов без ответа, из-за которых дело никогда не будет раскрыто, потому что подобные дела ни в коем случае нельзя рассматривать с точки зрения логики и здравого смысла. Вот и все.
А в тысяча девятистах пяти километрах отсюда, в лесу Хойя-Бачу пронесшийся порыв теплого ветра вспугнул животных, поднял пыль, пошелестел травой; закричали птицы, застрекотали сверчки, зазвенели цветы и застонали корни растений и грибов, наполнив лес буйством звуков.
И если бы люди могли слышать эту симфонию, они задрожали бы от ужаса и стали молиться, думая, что растения, звери, насекомые, камни и вся Вселенная внезапно залились издевательским злобным отвратительным смехом.

…Послание

(умирающему Бедолису)…

Дорогой Рику, братишка, этим письмом я прощаюсь с тобой. 
Я смотрю на тебя, по ту сторону зеркала, на твои впалые щеки, потухшие глаза, небритую бороду и понимаю – скоро ты станешь пищей для червей, материей Тьмы. 
Пришла пора прощаться. 
Из нас двоих ты всегда был рациональнее, и, хотя наши отношения не складывались, мы жили вместе долгие годы. И в деревне, под солнцем, обжигающим землю и досаждающим мухам, и в городе, на заводе, в последние годы, когда я надеялся, что жизнь изменится. 
И она изменилась. Боже, как она изменилась!.. Ты когда-нибудь мог себе такое представить? 
Жизнь изменилась и изменила нас. Ты остался там, по ту сторону зеркала, опускался, жалел себя и страдал из-за моих действий и моих мыслей. Я общался с теми, кто смотрел За Пределы мира, туда, где наша обычная жизнь, работа и усталость ничего не значат и никогда не будут значить. 
Я заходил в мастерские Алессандри и Давида, читал сочинения Ароны и Мелиссы, рассматривал картины Аввакума и скульптуры Анджелини, был на спиритических сеансах, где передо мной открывались двери в королевства волшебства и истязаний, погружая меня в Черные Пустоты. 
У меня хватило храбрости плюнуть в лицо прошлому и стать открытым для будущего. 
Я буду писать. Чувствую, что это мое призвание, моя судьба. Блокнот, ручка, руки, мозг… Оказывается, так мало нужно, чтобы попасть туда, на ту сторону, чтобы стать другим, правда? 
Я буду писателем, расскажу о теориях и историях, которые заполонили мой разум. Буду посредником, антенной, поймаю плавающие в воздухе волны и перенесу их на бумагу, чтобы мир узнал о песнях сред… 
Мертвецы, земля, город – Рику, они постоянно что-то рассказывают. С нашей гнетущей реальностью граничат другие – другие места, другие регионы, другие географические области. Альтернативные зоны, порожденные злобой, болью, ошибками, смертью. Да, это правда… но, Рику, они такие чарующие, такие глубокие, а иногда даже дарят надежду… Эти зоны есть, просто нужно знать, где искать. 
Я должен дать голос Мертвым средам… Зонам Страха, Неправильных Симметрий, Перифериям Кошмара, Географиям Невозможного… 
Рику, братишка, ты никогда мне не верил, а теперь умираешь. И эта смерть мучительна, но необходима. 
Помнишь, в детстве, на дальней стороне папиного поля рос тополь, вокруг которого были насыпаны странные камни? Я говорил тебе, что лежал там по ночам, а комья земли рассказывали мне о давних временах, о сражениях и смертях, о тайных тропинках между деревьями, которые ведут к полянам, где танцуют духи и колдуны? 
Ты смеялся надо мной. 
Помнишь о тупике в Турине, которого нет на карте города, но куда можно попасть, если знаешь, на каких перекрестках и в какую сторону надо свернуть? Пару месяцев назад я рассказывал тебе о чудесах и ужасах, живущих в этом лабиринте. 
Ты насмехался надо мной, называл безумцем, пьяницей, наркоманом! 
Ты ненавидел меня, никогда мне не верил, никогда не поддерживал. 
Мне кажется, ты завидуешь выбору, который я сделал, завидуешь мне. И боишься нового Энрико… 
По утрам тебя ужасают рассказы о моих снах, о подвалах и бездонных колодцах, о гигантских гниющих телах, плавающих в темном Космосе, о животных, которые не хотят умирать, об озерах – таких глубоких, что их невозможно исследовать, о глазах без тела, о сборщиках налогов, танцующих на городских антеннах, словно мерзкие летучие мыши. 
Ты шарахаешься от меня, когда я прошу тебя замолчать, чтобы разобрать шепот труб и стоков этого разваливающегося дома. 
Ты кричишь от ярости и страха, если мы смотрим друг на друга и не узнаем. 
– Ненормальный, ненормальный, ненормальный! – слышу я от тебя. Но ненормальный – ты сам, ведь именно ты перестал мечтать. 
Братишка, я оставляю тебя по ту сторону зеркала. Оставляю плакать, кричать и страдать, живя в ожидании зарплаты, во власти легкомыслия, невечной любви и никчемных воспоминаний. 
Больше я не могу тебе помочь. А может, и не хочу. 
Сегодня я уволился с работы. 
К черту ее «фиат», пустую болтовню с коллегами, будильник, женщин и рутину, высасывающую из меня надежду и энергию. 
Слушать, читать знаки, писать… Особенно писать. Все остальное неважно. 
Что-то будет… 

Ты уже мертв, а я живу и буду жить в других местах, в других средах. Мы никогда больше не увидимся. 

Твой 
Энрико 
(Новый) 

Последняя коробка

Как ты это делаешь? Черт подери, как ты ухитряешься забраться в такую маленькую коробку, не сломав спину? 
Я слышал этот вопрос много раз.
Понимаете, все дело в ежедневных тренировках, с самого детства, а также в своеобразной предрасположенности. У некоторых людей, вроде меня, связки особенно длинные и эластичные.
Скажу так: растяжка – естественное состояние моего тела. Я постоянно работаю над ним, стараясь сложиться как можно компактнее, стать меньше и, в конце концов, совсем исчезнуть.
Фокусы с телом.
Каждое утро я начинаю с растяжки. Потом репетирую номера для шоу, до самого вечера; перерыв делаю только на обед – ем мало, так, поклюю что-нибудь – и все.
Номера трудные: при их исполнении мои органы меняют положение в грудной клетке, а позвоночник изгибается, как тростник. Я засовываю голову сначала под одно, потом под другое колено, держа равновесие на руках, а потом складываюсь, как умирающий паук. Когда тело достаточно расслаблено , мышцы разогреты и суставы в порядке, я, наконец, могу забраться в коробку.
В своем самом сложном номере, во время которого мальчишки кричат, а девчонки морщат носы, я складываю свое тело в необъяснимую геометрическую фигуру, сгибаясь под немыслимым углом, и забираюсь в куб размером чуть больше коробки из-под обуви.
Вот так проходит моя жизнь. Дисциплина, усталость, грусть. Если выступления вечером нет, я забираюсь в свою комнату пораньше и лежу в фургоне, слушая шум цирка «Карминио». В загоне всхрапывают лошади, факир смотрит телевизор, как всегда, сделав звук слишком громко, клоуны, посмеиваясь, жалуются друг другу на жизнь, рычат запертые в клетках дикие звери.
Лежу и думаю. Как еще можно сложить свое тело. Как забраться в коробку, такую маленькую, чтоб больше никто не мог этого сделать. Стать еще меньше, и еще, и еще.
Я думаю о пустотах, остававшихся в коробке на моем последнем выступлении, о зрителях, которые, смеясь и аплодируя, шепчут «монстр», когда видят мое тело – безволосое, все словно на шарнирах, худое, анорексичное.
А чаще всего я думаю о родителях.
О матери, воздушной гимнастке, чье лицо – красивое, открытое, с резкими чертами – я помню смутно.
Об отце, тоже человеке-змее, как и я, который не смог оправиться после утраты и сошел с ума от горя. Он был одним из лучших конторсионистов в мире, в этом нет сомнений. Секретам профессии я учился у него.
Мой отец знал много секретов.
И открыл мне все – все, кроме одного.

* * *

Я родился и вырос в маленьком цирке, который постоянно балансировал на грани банкротства. Помню дыры в шатре, помню, какими тощими были львы – даже ребра торчали, помню пьяные крики в очередной раз набравшейся женщины-ядра.
В той жизни не было никакой романтики. Мы мотались по всей Италии, давая представления в безликих провинциальных городках, где разрешение на проведение шоу стоило недорого, а директор знал, что хотя бы окупит расходы.
Наш караван автофургонов, грузовиков и кэмперов тащился по туманным или залитым солнцем грунтовым дорогам, регион за регионом, месяц за месяцем, стараясь угодить зрителям с потухшими глазами, которые пришли на представление в поиске острых ощущений и дешевой экзотики.
По утрам мама с папой всегда тренировались, если мы не были в пути.
Она – на трапециях, делая в воздухе пируэт за пируэтом, легкая, как перышко, бросающая вызов гравитации, словно до защитной сетки внизу не двадцать метров, а какая-то малость. Тренировалась в одиночестве. Единственными ее партнерами были железные перекладины на четырех веревках. И защитная сетка.
Он – на площади или лужайке, где стоял шатер – изгибал тело, принимая невероятные позы; попробовав сделать что-нибудь подобное, обычный человек получил бы вывих (или еще похуже). Когда я был совсем маленьким, всегда смотрел, как он тренируется. Акробатика – это вопрос генетики в том числе. Расстояние между позвонками, гибкость связок… Все это я унаследовал от отца.
– Ты станешь мастером. Настоящим мастером. Может, будешь даже лучше, чем папа, – часто с улыбкой говорил мне он, видя, что я пытаюсь повторить упражнения. – Скоро мы выступим вместе.
После тренировки, закончив трюки под желто-красным куполом цирка, в облегающем костюме с золотыми блестками, мама приходила к нам – сильные точеные ноги, большие глаза, полные любви и адреналина, – и начинала качать мышцы.
Я сказал, что в той жизни не было никакой романтики. Это ложь, на которую меня толкают годы одиночества, угрызения совести и темные тени депрессии, мучающей мой повзрослевший мозг.
Романтикой были мы . Наша семья. Отец и мать, влюбленные, молодые, красивые, главные звезды цирка, единственные артисты, которым зрители аплодировали стоя – зрители, на представлениях клевавшие носом после работы в поле, после лишнего стаканчика граппы, уставшие от бесконечной рутины, из которой состоит жизнь провинциального городка.
Мы. 
Не знаю, как моих родителей угораздило оказаться в таком захудалом цирке, но остальные артисты считали, что скоро папу с мамой заметит какой-нибудь важный импресарио и позовет в известный цирк. Они были достойны выступать на большой сцене. В цирке Тоньи, Орфей, Бальцелли, а, может, и за границей – во Франции, где под огромным новеньким шатром ждали гонорар побольше и жизнь полегче.
Но этого не произошло.
На горизонте сгущались тучи, угрожая нашему будущему таким клокочущим черным мраком, который не могли развеять огни даже самого известного цирка в мире.

* * *

Зима. Одним серым унылым днем мы приехали в Орласко, городок в тридцати километрах от Турина. Нас встретили ряды одинаковых домов да убранные картофельные поля у подножия Альп. Над ними, на фоне клубящегося тумана, носились вороны, ищущие еду в замерзшей земле.
Тогда мне было семь, но я до сих пор отлично помню те домики и далекие горы. И чувство, что наш караван попал во враждебную страну-призрак. Главная улица казалась забытой здесь мантией, которой кланялись дома с рольставнями, напоминавшими усталые веки, и платаны с облезшей корой.
– Веселенькое местечко, – заметила мама, вглядываясь в дымку, качающуюся за стеклом фургона.
– Да, веселенькое, – согласился папа. – У меня какие-то предчувствия. Не очень хорошие.
В лучшем случае мечты о славе ни к чему не приводят. В худшем – они приводят к трагедии, что и случилось с моей семьей. Слава не вечна. Рано или поздно даже самый великий полководец, даже самый лучший писатель исчезнет из памяти, из хроник, из Истории, потому что рано или поздно исчезнут и сами хроники, и История, и останется только неизменно преследующая нас пустота. И что будет дальше, за нею, понять нам не дано. Если не повезет, она может бросить свои тени и на нашу жизнь. Я понял это не сразу, оплакивая навсегда утраченное материнское тепло, в то время как мой сошедший с ума от горя отец запирался в фургоне и занимался немыслимыми тренировками.
Словно похоронная процессия в поисках подходящего для захоронения места, мы тащились к центру тихого сырого Орласко. По дороге нам встречались жители и, конечно же, дети.
Цирк существует – цирк живет  для детей. Но в этом городке даже они казались лишь бледными тенями, напоминающими наброски людей, которые никогда не будут дорисованы.
Быстро закончив все формальности, директор вернулся на площадь, проклиная все на свете. Он был зол – как человек, понимающий, что ничего хорошего ждать не приходится. Черви банкротства давно точили его. Через несколько лет он покончил жизнь самоубийством – обрызгал себя кровью козы и вошел голым в клетку с тиграми, держа в руках бордовую книжечку – может, бухгалтерскую, а может, дневник, где описал свое отчаяние и попрощался с миром. Я не знаю, да и какая разница.
Под подозрительным взглядом желтых глаз толстого муниципального служащего ребята быстро поставили шатер. Сырой холодный воздух сквозь одежду пробирал до костей.
Шоу должно было состояться следующим вечером.

* * *

Утром по цирковым фургонам поползли непонятно откуда взявшиеся слухи. От одних к другим, зажигая глаза надеждой. Многим хотелось верить, что их ждет жизнь получше, чем эта.
– Судя по всему, сегодня на представление придет импресарио цирка Бальцелли! Будет искать новые таланты!
– Цирк сейчас на гастролях в Турине! Может, приедет даже сама мадам Бальцелли. Божественная Бальцелли!
– Вдруг они пригласят к себе кого-нибудь из нас?..
Хотя никто не мог подтвердить эти слухи, мои родители были вне себя от счастья – люди охотно верят в иллюзии.
Все взгляды обратились на них. В основном, с завистью. Потому что они подходили  лучше всех. Лучше, чем противная, как комар, женщина-ядро, чем шпагоглотатель, поранивший нёбо несколько недель назад, чем сидящий на кокаине укротитель тигров, жалкие клоуны и неотесанный силач.
Невероятно быстро все разбежались по своим фургонам – словно вот-вот начнется град. Надо было еще раз продумать номера, внести изменения, отточить трюки, если вдруг импресарио или сама мадам Бальцелли действительно придут. Так сделали и мы.
В глазах отца читалась решимость. Он взял меня на руки, взъерошил волосы (я до сих пор помню запах крема после бритья, кофе, пота и табака) и сказал: «Сегодня вечером мы будем выступать вместе. Сделаешь трюки, которым я тебя научил, изобразишь краба. Зрителям понравится, правда?»
Я так мечтал об этом. И чуть не разрыдался от счастья. Даже весь задрожал.
Мое первое выступление.
Глаза матери были полны надежды. Она уже видела огромный цирк, отлично оборудованные фургоны, свет прожекторов, большие города и оглушительные овации.
– Сегодня вечером я буду выступать без защитной сетки, – объявила мама. – Как великие акробаты. Без страховки.
Папа с тревогой покачал головой, но отговаривать ее не стал.

* * *

Из жирного и плотного, как сало, тумана, ближе к девяти вечера стали появляться первые зрители. Усталые фигуры толпились у кассы, чтобы купить билет и на пару часов забыть о рутине. Молча, широко разинув рты, люди задирали головы кверху и оглядывали купол шатра, словно попали в фантастический собор, на другую планету.
Дети смеялись и кричали.
Директор зазывал собравшихся на площади жителей Орласко, которые не могли решиться купить билет.
Мы, артисты, наблюдали за происходящим из-за кулис, с волнением гадая, придет ли хоть один представитель цирка Бальцелли, и, сидя на неудобных пластиковых стульях, посмотрит наше выступление, или все ожидания напрасны.
Несмотря на холод и довольно позднее время, набился почти полный зал. Зрители жевали печенье и сладкую вату в ожидании представления; вот-вот включатся прожекторы и превратят их лица в размытые пятна.
А за пять минут до начала, когда все уже отчаялись, толпа прогудела «Оооо», и мы увидели, как директор цирка, подобострастно кланяясь, ведет небольшую процессию к лучшим местам.
Это была она. Божественная Бальцелли в сопровождении двух мужчин без шеи с тупым взглядом.
Я часто о ней слышал.
И хотя я был ребенком, мне стало интересно, почему же ее так называют. Божественной . Ничего божественного в этой женщине я не увидел. Высокая, сухая, как ива, закутанная в золотую тунику со странными узорами, мне она напомнила египетскую мумию. На яйцевидной голове покоился огромный тюрбан, из-под которого торчал орлиный нос и сверкали хитрые, черные, хищные маленькие глазки.
Пока Бальцелли проходила по залу, скользя, как угорь, и садилась на место в первом ряду, раздавались возгласы, вопли и аплодисменты. Она с усмешкой обвела взглядом наш видавший виды шатер.
Потом погас свет.
Директор, в глазах которого плясали огни прожекторов, объявил начало представления.
Артисты за кулисами, затаив дыхание, не сводили с Бальцелли глаз.
– Ну, давайте, – сказал кто-то.
Мы с мамой и папой обнялись.
И представление началось.

* * *

Все выкладывались по полной, просто из кожи вон лезли.
Словно хотели показать – мы тоже кое-что умеем.
Божественная Бальцелли бесстрастно следила за нашими потугами, изредка переговариваясь со своими спутниками.
Время летело с невероятной скоростью.
Когда директор объявил наш номер – наш с папой – я почувствовал ужасное волнение и восторг.
Мое первое выступление, да еще перед самой Бальцелли!
– Все будет хорошо, – сказал папа.
– Вы все сделаете замечательно, – улыбнулась мама. – Я вас люблю. Покажите этой старой ведьме, что такое настоящее мастерство.
Она поцеловала нас, а мы вышли на сцену и на глазах сотен людей принялись демонстрировать гибкость наших тел, потому что хотели понравиться публике и потому что ничего иного делать не умели.
Все прошло не просто хорошо. А великолепно. 
Мы двигались синхронно, элегантно, виртуозно. Зрители вскрикивали при исполнении каждого нашего трюка, а следующие были еще сложнее и смелее предыдущих.
Я превратился в мальчика-краба, выгнув ноги и спину и выставив лопатки совершенно невероятным образом – так, что по залу пронесся возглас изумления.
В конце номера мы с папой забрались в коробку шириной семьдесят сантиметров, завязавшись узлами, как змеи. А когда распутали наши объятия и выбрались наружу, увидели, что наше выступление произвело фурор. И то, о чем мы мечтали, возможно, сбудется.
Нам аплодировали стоя.
Даже Бальцелли.
Все себя от счастья, я повернулся, чтобы встретиться глазами с мамой.
Но за кулисами ее не было.
Она уже забралась наверх, в мир, который принадлежал только ей, во вселенную, где жизнь зависела от двух трапеций, лениво покачивающихся над головами простых смертных.

* * *

Барабанная дробь. Свет притушен. Мама в двадцати метрах над землей, сотни глаз устремлены на нее, на божество в серебряных блестках.
Как я уже говорил, она выступала одна, всегда. Говорила, что доверяет только себе…
Платформа, трапеция, трапеция, платформа. На тренировках мама оттачивала свои движения, повторяя их тысячи раз, крутилась в воздухе, как сирена, а потом, в последний момент, хваталась за перекладину.
Часто, по вечерам, когда закрываю глаза, я вижу, как она кружится в темноте – белая кожа, гибкое тело, светящееся силой и любовью.
Но в детстве я не понимал, насколько опасно выступать без страховки. Она ведь была моей мамой. С ней ничего не могло случиться.
Папа смотрел на нее с улыбкой, но я видел, что он очень сильно переживает. Тогда-то я в полной мере почувствовал, как сильно он ее любит. И подумал, что, когда вырасту, тоже хочу испытывать такие чувства.
Грохот роликов и тишина. Все затаили дыхание.
И вот, начало.
Без защитной сетки. Внизу только пустота цирковой арены – песок, крошки осыпавшегося грима клоунов да остатки конского навоза.
Трюки все сложнее и сложнее.
Мадам Бальцелли смотрит на нее, как загипнотизированная, нос, похожий на клюв, задран вверх, глаза удивленно блестят. После представления она уж точно пойдет к директору, отстегнет ему кругленькую сумму и заберет нас к себе в цирк, в более достойное место, да.
Мама никогда не ошибалась. Не ошиблась она и в этот раз. Действительно не ошиблась. Привела зрителей в восторг тройным сальто-мортале назад, с легкостью щегла приземлилась на платформу. Мы знали, что выступление закончено, техники зажгли свет, и зал разразился овацией.
Но мама не собиралась останавливаться.
Я не знаю, почему она захотела показать еще один трюк, безрассудный, рискованный. Может, просто перестаралась в попытке убедить Бальцелли взять нас к себе. Может, ею двигало тщеславие. А мне порой кажется, что она надеялась одним прыжком перескочить из унылой реальности в мир своей мечты.
Мама сосредоточенно развела руки в стороны, жестом попросила техников притушить свет.
И снова прыгнула на трапецию.
Я услышал, как пробурчал отец: «Она что, хочет сделать сальто назад прогнувшись?! Боже, зачем…», и сильнее сжал его руку.
Перед нами, словно в замедленной съемке, разворачивалась трагедия.
Мама оттолкнулась от трапеции – нервы и мышцы напряжены до предела. Но вторая трапеция качалась не в такт ее прыжку. Мама попыталась схватиться за нее, но не дотянулась. Не хватило всего каких-то пары сантиметров.
Она начала камнем падать вниз и закричала.
У меня в ушах до сих пор стоит этот крик, и возгласы пораженных зрителей, и звук удара.
Тонк. 
Пень, мешок с картошкой, неживая кукла.
Папа бросился к лежащему на песке телу. Меня кто-то попытался удержать, но я вырвался и кинулся за ним.
Мама больше не была похожа на божество.
Последствия падения, ускоренного вращением, оказались катастрофическими. Изящное тело было совершенно изуродовано, шея и спина согнуты под немыслимым углом, ноги вывернуты, как у марионетки, лицо побледнело, как мел, и светлым пятном выделялось на почерневшем от крови песке. На щеках виднелись две линии слез и туши из мертвых глаз, зрачки сходились к носу в трагикомическом косоглазии. От чудовищного удара кожа на животе лопнула, виднелись красно-желтые внутренности.
Спина была сломана и согнулась под острым углом. 
Мертвое тело моей матери могло бы стать произведением современного искусства, прославляющим несовершенство материи, из которой состоит Человек.
Я видел, как рыдают клоуны, как рвет силача, как Бальцелли в ужасе бежит к выходу. Как вокруг сцены, разрываясь между страхом и болезненным любопытством, бродят зрители, чтобы поглазеть на человекоподобный Уроборос.
Прежде чем меня оттащили, я в смятении успел поймать взгляд отца.
Он изучающе смотрел на спину мамы, словно пытался понять, под какими углами согнуты кости, мышцы, хрящи. Весь во внимании.
На какой-то миг папа повернулся ко мне. Точнее, не он. Кто-то другой. Не похожий на папу.
Слава богу, больше никогда в жизни я не видел такого выражения лица.
Оно бывает у тех, кто понял, что и божества смертны.

* * *

Мы остались в этом захудалом цирке.
Папа начал сходить с ума.
Я думаю, его мучили угрызения совести. Ведь он не стал уговаривать маму выступать со страховкой, – может, тоже ослепленный мечтами о славе. Последнее воспоминание о ней, которое у нас осталось, было невероятным, потрясающим.
Папа хотел одного – чтобы его оставили в покое. Я это видел и каждую ночь молился – пусть он найдет в себе силы пережить горе, и мы снова станем семьей, я и он.
Папа полностью ушел в себя, молчал, непрестанно думал о чем-то и тренировался. Казалось, меня для него больше не существует – будто смерть любимой женщины убила и их сына.
Мы перестали тренироваться вместе, но продолжали вместе выступать, хотя после случившегося в цирке творился хаос.
Дни и ночи напролет папа упражнялся, заперевшись в маленькой спальне фургона, все стены которой были обклеены фотографиями мамы или их общими снимками. Почему-то он не хотел, чтобы я туда заходил. Вдобавок к восемнадцатичасовым тренировкам, он почти перестал есть – питался только семечками, яблоками и жалостью к себе. Потерял еще килограммов десять и стал почти скелетом. А лицо с каждым днем все сильнее напоминало отвратительную человекоподобную змею.
Я занимался на улице, один, потому что папа каждый день запирался в своем гребаном фургоне, был холоден и смотрел пустыми глазами, не проронив ни слезинки.
Я был маленьким и многого не понимал. Но через три месяца после смерти мамы, и сам став почти призраком, я решил подглядывать за отцом через замочную скважину.
Из-за двери не доносилось ни звука. Что такое он там делает, в абсолютной тишине? Почему не хочет, чтобы я был рядом, почему запрещает тренироваться вместе с ним?
Уже заканчивалась весна, и как-то раз, вечером, я заглянул в замочную скважину. Через пару секунд различил силуэт отца, его тощее тело, которому позавидовала бы любая анорексичная модель. Он стоял на коленях и неторопливо разминался. И все. Обычные, простые для акробата движения. Он делал их не меньше часа. Все это время я стоял за дверью, затаив дыхание. Потом еще час он выполнял упражнения посложнее – некоторых я никогда не видел, и они меня поразили. Пришлось даже закрыть рот рукой, чтобы возглас изумления не вырвался наружу.
Потом папа сделал несколько упражнений для расслабления и подошел к очень маленькой коробке, сантиметров тридцать пять в ширину, стоявшей в центре комнаты. Сел рядом и стал изгибать свое тело самым невероятным образом. Такого я еще не видел. Хотя нет, видел.
Я не верил своим глазам. Лучше ослепнуть, чем увидеть такое. Хотел отойти, но не смог.
Отец пытался принять позу, как у мертвого тела мамы.
Спина согнута под немыслимым углом. Ноги закинуты за спину, голова повернута совершенно невероятным для живого человека образом, на лице – маска ужаса и экстаза, словно он находился где-то не здесь, а в загробном мире, что бы тот собой ни представлял.
Это невозможно. Невозможно согнуться вот так, не свернув шею, не порвав мышцы, сухожилия и связки, не переломав кости.
Это насмешка над анатомией, над медициной, над акробатикой.
Живой человек не может принять такую позу.
И вот я услышал, как его суставы скрипят, сухожилия потрескивают , принимая «нормальное» положение, и папа плавным, змеиным движением забирается в крошечную коробку. Невероятный номер, ничего подобного он раньше не делал.
Едва сдержав крик, я отошел от двери, вылез из фургона и побежал по полям, между тополями, где было полно комаров, не в состоянии поверить в увиденное. Я вернулся в цирк только через два часа, но папа все еще сидел в своей комнате.
Я пообещал себе, что ни за что на свете больше не буду смотреть в замочную скважину.
И не стал спрашивать отца, зачем он это делает – и как ему это удается.
Неужели ему помогают горе, любовь, воспоминания о смерти матери? Неужели так он чувствует себя ближе  к ней?
Наверное… Кто знает?
Я могу лишь сказать, что отец не смог прийти в себя… Да и как это сделать человеку, потерявшему самую большую любовь своей жизни? Никак. Но в то недолгое время, которое прошло после смерти мамы, он был лучшим акробатом в мире.
Каждый день, даже выступая перед публикой, отец раздвигал границы возможного. Однажды он забрался в коробку шириной двадцать два сантиметра. Зрители попадали в обморок. Я знаю, это кажется невозможным. А отец смог. Не хочу даже думать, как он мучил свое тело в полумраке фургона, гибкий , голодный, исстрадавшийся, одержимый.
«Черт подери, это уже не акробатика, – однажды услышал я от директора. – Никогда не видел ничего подобного. Это магия. Колдовство . Он совсем свихнулся после смерти жены. Но он мой лучший артист, цирк только благодаря ему и держится…»
Так мой отец провел целый год – в переездах, выступлениях, в тоске по маме, под бременем ожидания событий, которые должны были подвести черту под его жизнью.
Наступила годовщина смерти матери. Мы оказались под Идраской, недалеко от Орласко, – еще в одном богом забытом месте. Поставили шатер, начали готовиться к завтрашнему представлению.
Утром папа вышел из комнаты и приготовил мне завтрак. После смерти матери он перестал это делать. Решив, что это хороший знак, я обнял его, а он – меня и прошептал: «Мне жаль. Мне очень жаль».
Сидя за столиком в обшарпанном фургоне, мы молча ели, а через грязные окна в комнату лился дневной свет.
Отец выпил целый кофейник кофе и закурил, не глядя на меня. Я понял, что он думает о маме. Он всегда думал только о ней. Как и я, если честно.
Наконец он встал, потушил сигарету и ушел к себе.
– Мне надо потренироваться. Веди себя хорошо. Я тебя люблю.
Дверь закрылась, и я услышал, как он запирает замок.
Я ждал, ждал и ждал, сидя неподалеку.
Поздним вечером, волнуясь, тихонько постучал в дверь.
– Папа, все нормально?
Ответа нет.
Я посмотрел в замочную скважину. Мрак.
Постучал погромче, потом закричал, заплакал, но отец не выходил. Услышав меня, пришли другие артисты.
Силач вышиб дверь. Мы включили свет. В комнате было пусто. Окно закрыто изнутри. Пока все выкрикивали имя отца, в центре комнаты я увидел…
Маленькую коробочку, четыре сантиметра в ширину. Дрожащими руками я поднял ее и заглянул внутрь.
Пусто.
Пахнет кофе, кремом после бритья, потом и табаком.
Больше никто никогда его не видел.

* * *

Прошло много лет, я выступал в разных цирках, побывал в тысяче городов и давно работаю в «Карминио». Каждый день я упорно тренируюсь, стараясь стать лучше.
Экстремальные трюки, даже во время шоу – я беру коробки все меньше и меньше.
Как папа.
Часто на представлениях смотрю на воздушных гимнастов и погружаюсь в воспоминания.
Но мне нельзя отвлекаться.
Нужно продолжать тренироваться, продолжать работать над гибкостью своего тела, искать новые резервы, открывать новые возможности, чтобы стать ближе к родителям.
Думаю, я на правильном пути. Может быть, уже скоро я смогу забраться в последнюю, очень маленькую коробку. Четыре сантиметра в ширину. Все дело в постоянных тренировках, генетической предрасположенности, боли и любви.
В боли и любви есть что-то волшебное и ужасное. Они способны открывать двери, которые лучше оставлять закрытыми. Но я сделаю все, чтобы открыть их и познать пустоту, которая преследует нас, не давая покоя.

Галенскап

Ошибка Самуэле Пиччони состояла в том, что он начал собирать тумбочку ГАЛЕНСКАП после тяжелого дня на работе, зимним вечером, когда холод заставляет звезды сиять ярче, а сердце одиноких грызет тоска.
Тумбочка в прихожую для его квартирки на севере Турина, самая простая – две полки, четыре ножки и фанерный полукруг, чтобы крепить к стене. Он собирался оставлять на ней ключи и ноутбук, приходя с работы. И откладывал эту покупку слишком долго.
– Ну, приступим, – сказал Самуэле, переплетая пальцы так, чтобы они щелкнули.
Он достал ящик с инструментами и ножом разрезал скотч на коробке. Чувствуя, как в нос ударил запах акриловой краски, Самуэле принялся разглядывать детали для сборки. Их было слишком много. Он почесал голову, встал на колени и высыпал детали из коробки. Теперь их было слишком мало.
Пробормотав проклятие, Самуэле схватил инструкцию. Нарисованный на огромном листе стилизованный человечек с улыбкой показывал этапы сборки. Ни слова, одни рисунки. Ничего не понятно.
– Ну ладно, начнем, а там увидим. В конце концов, это всего лишь…
Самуэле разложил на полу все детали, внимательно разглядел каждую и, немного оробев и приуныв, приступил к работе, стараясь в точности следовать инструкции. Примерно полчаса он жонглировал винтиками, болтиками и дюбелями, проклиная себя, Швецию и жар, идущий от батарей. Пот лился с него, как масло с кренделя, ноги устали от сидения в неестественной позе, а от отвертки на ладонях появились маленькие волдыри.
Наконец он поднялся на ноги – крииик , хрустнули колени – посмотрел на картинки в инструкции, потом на полусобранную тумбочку и снова на листок бумаги. Что-то не так. Осталось прикрепить верхнюю полку, это ладно, но ножки прикручены неправильно. Он зафиксировал их на внешней стороне крестовой опоры, а надо было на внутренней.
– Да твою же мать! – выругался Самуэле, стаскивая рубашку и майку, которая прилипла к телу, как вторая кожа. – Я разделаюсь с тобой, гадина, даже если мне придется не спать всю ночь!
Он начал все по новой, но, когда разбирал неправильно соединенные детали, края деревянной резьбы в некоторых местах отвалились, а несколько винтиков погнулись. С рисунков в инструкции, загадочных, как иероглифы, из своего маленького мирка бумажный человек смотрел на Самуэле с садистской улыбкой. У него было совершенно высохшее лицо больного ВИЧ, а типографская грязь казалась коростой и мелкими ранами на коже. Руки, которыми он указывал на требующие сборки детали, казались искалеченными на прессе обрубками и напоминали лапы больных голубей.
Успокойся, нужно действовать спокойно… 
Едва не поддавшись желанию вышвырнуть все с балкона, Пиччони размеренно и методично принялся за дело. В час ночи он понял, что нижняя полка прилегает к задней панели неплотно. Лак в некоторых местах облупился.
– Господи!
От злости он пнул по какой-то пластиковой штуке, похожей на хоккейную шайбу – пока он не понял, куда вставляется этот кусок, – а потом пошел на кухню и выпил два стакана рома, чтобы успокоиться. Желудок урчал от голода, нервов, отчаяния.
Пиччони вернулся в прихожую и невероятным усилием воли заставил себя начать все заново, в третий раз. У него заболели не только руки, но и глаза – видимо, от того, что он слишком долго разглядывал инструкцию, болтики и шурупы.
В три часа ночи Самуэле почувствовал, что находится на верном пути. Тумбочка приобрела вполне пристойный вид и стала даже довольно устойчивой.
– Выкуси, гребаный ГАЛЕНСКАП!
Потом Пиччони в сотый раз уставился на картинку: у него не хватало винтиков, чтобы прикрепить эту пластиковую шайбу. Как он теперь понимал, она соединяла ножки с полкой.
Центральная часть тумбочки.
И тут разум Самуэле Пиччони сдался. Когда в его голове громыхнуло так, словно врезались друг в друга два автомобиля, Самуэле с невозмутимым видом достал из ящика с инструментами молоток. А потом, захохотав, выместил всю свою злобу на тумбочке. Изрыгая проклятия, он бил по ней снова и снова, словно хотел уничтожить все, что в его жизни было не так, но проклятый кусок дерева выдерживал удары с нордической стойкостью.
Пичони захлестнула разрушительная, слепая ярость. Ножка тумбочки с торчащим сверху винтиком отвалилась и упала на пол. Самуэле ударил по ней молотком и вдруг понял, что прибил ее к своей правой ноге, чуть ниже колена. Сквозь штанину просочилась кровь. Но боли не было. Он чувствовал только опьяняющую эйфорию, облегчение и запах смолы. Винт вошел в мышцу легко, словно встал на свое законное место. Широко раскрыв красные, как вишня, налившиеся кровью глаза, Пиччони посмотрел в окно, на небо Турина, где висел прыщавый месяц, похожий на корочку сыра.
Самуэле разделся догола, лег на пол, схватил куски тумбочки и уверенными движениями хирурга начал прикреплять их к собственному телу. Инструкция больше была не нужна. Безумие знало, что и как нужно делать.
Он прикрутил опору к локтю, распилил ножку тумбочки и приколотил куски к запястьям. Потом превратил полки в части чудовищного экзоскелета и приклеил их силиконовым клеем к груди, а затем прибил две ножки тумбочки к икрам, чтобы получились ходули из мяса и дерева. С криками и проклятиями выколол себе один глаз и вставил на его место пластиковую шайбу, из-за которой и сошел с ума. Засунул кусок опоры в прямую кишку и проталкивал все выше и выше, пока не почувствовал, как рвется кишечник. Наконец, выбив молотком зубы, принялся старательно и аккуратно вставлять в десны обеих челюстей винтики, гвозди и ключи-шестигранники.
Он закончил на рассвете.
Прихожая напоминала помещение для рубки мяса.
Самуэле Пиччони проковылял на своих новых ногах-ходулях к зеркалу в гостиной и принялся изучать отражение, которое больше ему не принадлежало.
Он не смог бы дать название тому, что создал. Получилось какое-то инопланетное насекомое из фанеры с мышцами, висящими, как лохмотья, или богомол – наполовину из дерева, наполовину из мяса, или жуткий зверь из какого-нибудь современного мифа, обитающий в дремучих шведских лесах, или существо из самых мрачных фантазий мебельщика. Немыслимая конструкция из ДСП, костей, ребер, дюбелей, сухожилий, клея, опухших ран и крови, запекшейся на месиве из мяса и опилок.
Нет, Самуэле Пиччони не смог бы дать название тому, что создал. Но он справился.
Закончил работу.
И сверкая своей новой металлической улыбкой, опьяненный запахом акрила и победы, Самуэле вышел из квартиры в молочный рассвет.
Он найдет свое место в мире.

Скала – их дом

Воздух насыщен электричеством. Белый дракон тумана лежит на гребне гор. Зверь поглотил солнце, длинные тени ласкают камни.
Вдруг налетает порыв ветра.
Аделаида прячет подбородок в ворот куртки, крепче сжимает в руках зеркалку и делает пару снимков заснеженного Табора, на вершине которого стоит каменная часовня, изрядно потрепанная ветрами и перепадами температуры. Витторио, низко опустив голову, идет первым, по тропке, вьющейся у самого края пропасти; под порывами ветра штанины его брюк липнут к ногам.
– Витторио! – Аделаида старается перекричать вой ветра в скалах. – Может, вернемся? Погода меняется…
Витторио поворачивается, на загорелом лице появляется улыбка, открывающая зубы цвета слоновой кости:
– Давай, осталось чуть-чуть. Еще каких-нибудь десять минут.
Аделаида смотрит вниз, на долину. Там по-прежнему светит солнце. До места, откуда они начали свой путь, четыре часа пешком. Сейчас бы посидеть у печи и снять усталость бокалом красного вина…
– Мне не нравятся эти облака. Давай вернемся, а потом попробуем еще раз?..
– Временное атмосферное возмущение, – с видом знатока хмыкает Витторио. – Плохой погоды не обещали. Давай, мы почти дошли!
– Хорошо.
Аделаида затягивает шнурки на капюшоне и продолжает идти вперед, чувствуя, что между лопаток текут струйки пота. Витторио лучше знает, как вести себя в горах. И мысль о том, чтобы разочаровать его, помешать восхождению на вершину в три тысячи двести метров, для нее страшнее, чем ветер, высушивающий губы, чем судороги, которыми сводит икры. Она любит его так, как никогда никого не любила. Это приводит ее в восторг и в то же время пугает.
За двадцать минут они добираются до последнего участка тропы, огибающего скалу и ведущего к вершине. Перед ними – довольно открытый проход, метров двести пустоты, а в конце – россыпь камней из гнейса. И тут слышится грохот. Даже не грохот, а, скорее, усталое ворчание неба, но этого достаточно, чтобы у Аделаиды перехватило дыхание.
Грозный дракон из тумана приближается к вершине Табор, выгнув серую чешуйчатую спину.
– Витторио, не хочу показаться занудой, но…
– Аде, мы почти пришли. Последний рывок.
Дойти до гребня на вершине, а оттуда – до часовенки, на которой качается железный крест – настоящая мука. Всего несколько метров, но из-за сильных порывов ветра им, кажется, нет конца. Витторио и Аделаида на секунду останавливаются на пороге часовни, успевают сфотографировать море облаков, пенящихся под вершиной, и сразу прячутся внутри.
Маленький алтарь, распятый на кресте Иисус, одни ребра и страдание, запах сырости, небольшая полка, уставленная библиями и текстами литургий; Витторио замечает среди них бордово-розовый томик, хватает его и, даже не сняв рюкзак, начинает перелистывать страницы, широко раскрыв глаза от удивления.
– Что это? – раздраженно спрашивает Аделаида. Она устала, замерзла, она напугана, а ее друг, вместо того чтобы успокоить свою девушку, читает старую книгу.
– Не знаю… Какой-то… трактат. Слушай: «На планете есть зоны-некрофаги, которые питаются смертью и превращают ее в черные силы, а в горах и под морями существуют узкие проходы, которые…»
– Витторио, подожди ты с этой книгой! Что мы будем делать? – перебивает она его.
– Поедим, потом спустимся, – бормочет в ответ Витторио, кладет том обратно на полку и выглядывает на улицу из маленького окошка, стекло в котором ходит ходуном под яростью стихии. – Будем надеяться… Будем надеяться, что ветер стихнет.
Аделаиде страшно, потому что ему тоже страшно. У нее в животе разрастается горячий шар, комок паники и гнева – почему мы не начали спускаться раньше?  – но она старается задушить его, жадно глотая воду из фляги.
Металлическая дверь часовни скрипит на петлях, будто кто-то скребет ногтями по грифельной доске. Чем ближе гроза, тем длиннее становятся тени.
Ребята молча жуют энергетические батончики, и Аделаида пытается снять напряжение, сосредоточившись на фотографии, своей главной страсти.
Делает снимок алтаря, лежащей рядом с распятием книги, куда заносят свои имена нечастые посетители, потом фото Витторио, который, сияя улыбкой, стоит на пороге:
– Ну, что я говорил? Прошла за несколько секунд. Проясняется! Давай возвращаться, сейчас самое время.
Они снова выходят на улицу. Полоска бирюзы разрезает спину белого дракона, но Аделаида не может вырваться из тисков волнения: она знает, что не будет чувствовать себя спокойно, пока не спустится на тихую тропинку внизу.
Когда они проходят чуть больше двухсот метров, дракон снова нападает. Без всякой жалости затягивает их в чрево ледяного дождя, тумана и грома. Опускается серый занавес, почти ничего не видно, и на Аделаиду обрушивается оползень ужаса, когда она видит, что Витторио задыхается от ветра, а в его широко открытых глазах – растерянность.
– Что делать, Ви?
– Черт, становится все хуже – вглядываясь в гнилое небо, бормочет он. Голос дрожит. – Ничего не видно.
Может, он не так хорошо разбирается в горах, как утверждал.
Если бы Аделаида не была перепугана до смерти, то набросилась бы на него с упреками – зачем так рисковать, зачем вести ее сюда, где земля бросает вызов небу. Но она лишь спрашивает:
– Вернемся? В часовню?
– Нет. Нужно спускаться. Потихоньку.
Пробираясь сквозь туман, они доходят до самого опасного участка тропы, где их поджидает встреча с судьбой. Когда, насквозь промокшие, они огибают скалу по тропинке над самой пропастью, дракон снова кидается в атаку. И бьет в них молнией, которая ударяет в скалу в паре метров от Витторио.
Все происходит в считаные секунды.
Белая вспышка – и Витторио скользит вниз, увлекая Аделаиду за собой.
Несколько бесконечных секунд они парят в пустоте, как вдруг она касается спиной спасительной каменной площадки, а ее парень падает вниз, с криком, который разносит ветер – последним криком перед встречей с последней пропастью.
Аделаида приоткрывает глаза. Она в совершенно белой комнате. Лежит в кровати, простыни пахнут кондиционером для белья. За белой дверью слышатся голоса:
– Жалко девушку! Травмы серьезные, но она справится…
Аделаида закрывает глаза и снова открывает их, не понимая, где она. Но рядом все тот же спутник – пустота, густая, как мед.

* * *

– Лерма. Ты в Лерме, – шепчет она в полутьму, садясь на постели. Местная газета, заказавшая Аделаиде фотографии Альто Монферрато, арендовала для нее небольшой домик.
Каждый раз, когда она просыпается, в голове один и тот же вопрос: этот сон когда-нибудь перестанет ее преследовать? Прошло уже больше года, но ни боль в душе, ни боль в спине не дает ей забыть трагедию на Таборе.
Прихрамывая, Аделаида идет на кухню, разглядывая домик в свете свинцовой зари. Пахнет плесенью, стены явно нуждаются в покраске, мрачная плитка в ванной, наверняка, положена еще в восьмидесятых. Да уж, жилье могло быть и получше, все-таки это первый стоящий заказ после трагедии, но, на самом деле, главное сейчас – снова начать работать, развеяться, на пару недель уехать из квартиры, где они больше года жили с Витторио.
В пещерах памяти до сих пор раздается эхо того рваного, осознанного, предсмертного  крика. Чтобы его заглушить, она включает радио, стоящее на холодильнике, и слышит нетленный хит Доменико Модуньо.

Nel blu, dipinto di blu
Felice di stare lassù…

Слова пугающе ироничны. Аделаида чувствует, что вот-вот разрыдается, но, пока готовит мокко, лишь пару раз сдавленно всхлипывает.
Перестань мучить себя. Начинай работать и старайся не думать. По крайней мере, попробуй. 
Она хочет написать матери, но связи нет.
Вид из окна не слишком вдохновляющий – голые деревья, брусчатка узкой улочки, заиндевевшая от мороза, и далекая равнина, на которой виднеются пятна тумана и дыма из заводских труб. Крошечный городок Лерма стоит на скале, со всех сторон – обрывы и леса: наверно, он видел времена и получше, думает Аделаида.
Она приехала накануне, в сумерках, оставила машину у подножия, с трудом отыскала домик, несколько раз заблудившись в лабиринтах узких улочек, темных, плохо освещенных тусклыми фонарями. Ни живой души, ни лучика света из-за закрытых ставен, никаких признаков человеческого присутствия.
Может, хотя бы дневной свет прогонит это удручающее впечатление. А потом придет вдохновение и получатся достойные фотографии.

Volare, oooh, oooh…

Она не торопясь потягивает кофе, но не чувствует его вкуса. Потом выпивает таблетку успокоительного, надевает флисовую толстовку, куртку, ботинки и выходит из дома. Ее бьет дрожь, над головой – жестяное небо, во рту – сигарета, на голове – красная шерстяная шапка. В руках – та же камера, что и на Таборе, каким-то чудом не разбившаяся при падении.
В отличие от ее сердца и костей.

* * *

Несмотря на посеревшие от времени крыши и неправдоподобную тишину ухабистых переулков, над которыми нависают кривые кирпичные арки, Аделаида не может отрицать, что в Лерме, с ее причудливыми узкими улочками, дымоходами в форме башенок и все еще величественными, но неухоженными особняками, днем чувствуется особое очарование древности. Как будто весь городок, до самого последнего уголка, встречает свой упадок с гордостью. Всем видом говоря: «Сюда не дотянулись щупальца современности».
Аделаида начинает снимать. Увитые плющом и мертвыми глициниями стены домов, холмы, как мягкие груди в извилистых прожилках голых виноградных лоз.
«Монферрато зимой» – вот тема фоторепортажа, который ей заказали. Работы дня на три-четыре – времени предостаточно, чтобы сделать дело и успеть подумать над тем, как снова начать жить.
Аделаида бродит по городку в поисках наиболее удачных кадров, и все больше убеждается, что первое впечатление ее не обмануло – здесь никого нет. Лерма необитаема, заброшена, забыта людьми. Единственное живое создание, которое попадается ей навстречу – кошка, причем довольно недружелюбная.
Боль в седалищном нерве снова простреливает тело. Главное – не обращать внимания. Ни на боль, ни на пустоту, сжимающую грудь, вцепившуюся в нее как клещ, который питается унынием и убеждает – забудь о делах, иди домой, ложись спать, измучай себя бездельем. Потому что нет ничего, что стоило бы делать.
Она останавливается на площадке, края которой огорожены ржавыми перилами: отсюда хорошо видно всю скалу, заросшую ежевикой и буками, где, как гигантская гаргулья, в позднее средневековье и был построен борго. Дальше, до самого горизонта простирается долина, туманная и израненная дымовыми трубами и автомагистралями.
– Неплохо, – довольно говорит Аделаида, рассматривая сделанные кадры и позволяя себе роскошь улыбнуться.
Скамейка – пусть ноги отдохнут, а спина расслабится. Она вышла из дома два часа назад. Время пролетело быстро, слишком быстро. Так было много раз за последний год. Может, из-за седативных, может, потому что разум взял привычку прятаться в безопасное место и оттуда тупо разглядывать мир. Не слишком-то хорошо для фотографа.
В этот момент появляется сеть. Аделаида пишет маме: «Я приехала, все хорошо, поговорим, когда вернусь». 
Надо бы идти домой. Врачи говорят, сырой воздух для нее вреден.
Она собирается возвращаться, как вдруг замечает надпись на стене старого дома, по обеим сторонам которого возвышаются два корявых дуба, чьи ветви, будто когти, в поисках опоры тянутся к небу. Начинает моросить, крошечные капельки оседают на обожженной холодом траве; Аделаида встает со скамейки и идет к стене.
Проводит пальцем по надписи.
Старинный шрифт с завитками и цветочными узорами, ни слова не понятно. Написано, скорее всего, кистью на штукатурке несколько десятилетий назад, и многие буквы уже стерлись. Аделаида ловит себя на том, что произносит вслух уцелевшие слоги: «Во… т… чу…ща, ска и… до… есл… не на…м…х…ни…дутся… дят…»
Чуть ниже надписи виднеется какое-то пятно; при ближайшем рассмотрении оно оказывается облупившимся рисунком: головой свиньи с глупыми черными глазами, поднятыми вверх, с почти человеческим грустным выражением.
Что это такое?  Она делает шаг назад, включает камеру. Одна, две, три фотографии, как вдруг краем глаза замечает что-то постороннее и слышит голос: «Девушка!»
Сердце уходит в пятки, Аделаида шарахается назад, натыкается пяткой на камень брусчатки и подскакивает, стараясь сохранить равновесие.
Поднимает глаза и понимает, что ведет себя как дура.
Перед ней стоит пожилая женщина и смотрит на нее с недоумением – в глазах и смех, и тревога:
– Простите, я не хотела вас пугать.
От ее простой и опрятной деревенской одежды исходит запах марсельского мыла, напоминающий Аделаиде детство; бездонные глаза и правильные черты лица говорят о том, что женщина когда-то была красавицей. Лицо кажется приятным и сейчас, только оно слишком грустное. И какое-то бесплотное.
– Это вы меня извините, – отвечает Аделаида. Кровь все еще стучит в ушах. Как хорошо, что встретился кто-то, с кем можно поговорить, хотя она с упорством цеплялась за одиночество в последние несколько месяцев. – Я… я увлеклась и не видела, как вы подошли. Уже решила, что кроме меня здесь никого нет. Очень приятно, Аделаида.
– Джильола Пессана. Значит, нас здесь двое. В последние годы туристов приезжает мало, – усмехается женщина, и смех контрастирует с пепельными клочьями дымки, обволакивающими равнину за ограждением. – Какими судьбами, можно спросить?
– Хочу поснимать. Я фотограф, получила заказ от газеты. Я здесь ненадолго.
– Правда? – с искренним любопытством спрашивает Джильола. – И на сколько дней? А то здесь так редко встретишь кого-то…
– На три, может быть, на четыре – посмотрю, сколько понадобится, чтобы получились хорошие снимки. Надеюсь, они будут хорошими, – Аделаида окидывает взглядом площадку, а потом с недоумением спрашивает. – Неужели здесь никто не живет?
Джильола с грустью разводит руками:
– Да вот… Летом еще иногда кто-нибудь приезжает в отпуск, а зимой… Некоторые деревни благоденствуют, а про некоторые Бог забывает. Молодежь уезжает, старики умирают… Вот, никуда не денешься, – откровенничает женщина, то и дело вставляя словечки на диалекте, – и осталась одна я, последняя, в своем доме со своими воспоминаниями. Я здесь всю жизнь прожила, – она кивает на охраняемый дубами покосившийся дом, крыша которого просела под тяжестью снегов и лет.
– Наверное, когда-то здесь было хорошо… Я хочу сказать, что и сейчас неплохо, только пусто… – Аделаида показывает на надпись. Она почти о ней забыла. – А это что значит?
Женщина поворачивается и пожимает плечами:
– Это старая история, из тех, которые рассказывают бессонными ночами…
– Мне хотелось бы послушать, – решает попытать счастья Аделаида, и ей кажется, что на какой-то миг взгляд старушки подергивается дымкой. – Люблю старые истории.
Женщина проводит морщинистыми пальцами по рисунку свиной головы, а ее губы трогает ностальгическая улыбка:
– Пойдем со мной.
Она ведет Аделаиду к перилам, за которыми зияет обрыв. Двести, а может, триста метров вниз, только трава и кусты. На секунду перед глазами Аделаиды возникает Витторио, такой, каким она видела его в последний раз, на дне пропасти, – крошечный, бездыханный, в нелепой позе, как у выброшенной тряпичной куклы. Остекленевшие глаза широко открыты, губы совершенно белые.
Голос Джильолы возвращает ее в настоящее.
– В давние времена жители Лермы приходили сюда, чтобы прогнать дурные мысли, избавиться от своих печалей… Здесь они думали о плохом, обо всех несчастьях и бедах и бросали их в пропасть, бросали мысли, понимаешь? Но те не умирали, плохие мысли никогда не умирают… Они гнили внизу, а в дни черного дрозда материализовались в виде людей-кабанов… Это наполовину человек, наполовину кабан. По ночам они приходили в борго и бродили здесь в поисках еды – уносили кур, ягнят и даже спящих детей… И тогда… чтобы задобрить их, жители стали оставлять у порога всякие объедки. Вот такая традиция, примерно как ставить свечу на подоконник в ночь мертвых… Вот и вся история…
Очарованная рассказом Аделаида делает два снимка, перегибаясь через перила:
– Как интересно.
Она оборачивается и видит, что дружелюбное выражение пропало с лица старухи. Глаза потемнели, выражение лица стало очень серьезным:
– Подумать только, ведь некоторые действительно во все это верят…
– В смысле?
– Тридцать лет назад здесь пропал ребенок, как раз в ночь перед первым днем дрозда, одной из самых холодных ночей года… Крик его матери до сих пор стоит в ушах! Парнишка из обеспеченной туринской семьи, унаследовал здесь дом от тетки. Он исчез прямо из своей комнаты, Леонардо, его звали Леонардо… Видимо, его похитили. Родители услышали крик, забежали в спальню, но там уже никого не было. Только грязные следы на подоконнике, на полу…
– Какой кошмар, – бормочет Аделаида. Ей холодно, она обхватывает локти руками. – Потом ведь его нашли?
– Нет. Карабинеры решили, что мальчика украли, надеясь получить выкуп, знаете, у его родителей была винодельня в Бассавилле, обеспеченные люди, деньжата у них водились… Но нет, ребенка так и не нашли.
– Бог ты мой.
– Ничего не поделаешь, Бог иногда забывает о нас, я уже говорила… В Лерме разное болтали. Одни считали это делом рук какого-то маньяка, сбежавшего из дурдома в Бассавилле, другие не сомневались, что его утащил волк… Ага, конечно, волк! А некоторые, особенно старожилы, как хлебнут, бывало, лишнего в баре, так начинают всех уверять, что тут не обошлось без людей-кабанов. Они в это верили, понимаешь?
– А вы… вы верили?
– Ну… я думаю, правду знают только мертвые, как говорил мой отец.
– Да, – шепчет Аделаида, не согласная с этими словами. Мертвые ничего не знают, они оставляют после себя лишь предупреждение и воспоминания. Витторио верил в бессмертие души и загробную жизнь. Она тоже хотела бы в это верить.
Над горами грохочет гром, дождь все усиливается, выстукивая на крыше грустную мелодию.
Старуха переводит взгляд с неба на скалу. Ухмыляется, и девушке кажется, что перед ней разыгрывается какой-то спектакль, что на самом деле женщины здесь нет , но объяснить это впечатление Аделаида не может.
С тревогой смотрит на наручные часы.
Она снова во власти пустоты и воспоминаний.
Во всем виновата рассказанная старухой история, от которой Аделаиде стало не по себе.
Ей больше не нужна компания.
Она хочет побыть одна.
Выпить бокал, два. Или три.
– Мне пора… возвращаться. Нужно поработать, – говорит Аделаида, поднимая камеру. – Спасибо за… за рассказ.
Джильола слегка кланяется.
– Когда, вы сказали, уезжаете?
– Дня через три-четыре.
– Ага, до дней черного дрозда. Может, повезет увидеть людей-кабанов… – бросает старуха и заливается бесстрастным, ничего не выражающим смехом. – Я просто шучу.
– Было приятно познакомиться, – прощается Аделаида и натягивает красную шапку на уши.
Старуха уходит в дом с надписью, растворившись в темноте за дверью.
Аделаида бросает еще один взгляд на пропасть, а потом – на долину. Где драконы из тумана гоняются друг за другом по ветру, кусая один другого за хвост.
А потом, как в трансе, идет к своему дому.

* * *

Заходит внутрь, включает плиту, чтобы немного уменьшить влажность, включает ноутбук, чтобы посмотреть и обработать фотографии, но вскоре посылает к чертям все планы и откупоривает бутылку дрянного дольчетто, купленного на заправке. И курит сигареты, одну за другой.
Надо немного забыться. Поработать и подумать еще успеется. 
Напихав в печь буковых поленьев, примерно часа в два она отключается, одурманенная алкоголем, лекарствами и жарой. И забывается тяжелым сном, от которого просыпается часов в семь.
Ей не хватает воздуха.
Изо рта вытекла слюна, язык распух.
В комнате жарко, как в печке, дышать нечем.
– Твою ж.
Паркет теплыми объятиями обнимает ноги, пока она, шатаясь, идет, чтобы открыть окно. Морозный вечерний ветерок не приносит облегчения, а огни на равнине, сияющие в тумане, кажутся зрачками злобных существ.
А дальше все, как обычно, она уже знает.
Ну ты и дерьмо. Приезжаешь сюда, разглагольствуешь о новой жизни, а все, на что ты способна, – это напиться и жалеть себя. 
От раскаяния приступ паники становится лишь сильнее. Ее захлестывает поток смятенных чувств, она задыхается.
Нужно выйти на улицу.
Чем быстрей, тем лучше.
И почти не заметив, как она сюда попала, Аделаида обнаруживает, что бродит по переулкам Лермы, а потом стоит на площадке над пропастью, опираясь локтями на перила и глядя в невидимую пустоту. Наконец она дышит свободно. Под ней немая тьма, таинственный шелест трав и кустов, колышущихся от ветра.
Она вспоминает слова старухи.
В давние времена жители Лермы приходили сюда, чтобы прогнать дурные мысли, избавиться от своих печалей… 
Конечно, вдруг думает она, поддавшись подростковой импульсивности – и я могу сделать так же!
И она делает так же.
Сильно перегнувшись через перила, мысленно выбрасывает в пропасть весь негатив, весь ужас прошлого года. Прочь – несчастный случай, больница, депрессия, одиночество, утомительные сеансы физиотерапии, ночи без сна, ступенчатый силуэт Табора и крик, которым Витторио прощался с миром.
Так, нагнувшись над пропастью и полузакрыв глаза, она стоит минут пятнадцать.
Засунув руки в карманы, возвращается домой, чувствуя себя опустошенной. Точнее, нет, не опустошенной.
А безмятежной. 
Давно забытое потрясающее ощущение, которое окутывает ее и успокаивает.
Она ложится в постель и засыпает сразу же, без всяких таблеток.

* * *

Аделаида просыпается от того, что холодный воздух щекочет кончик ее носа. Она не добавляла дров в печку, и через щели в ставнях в дом забрался ночной холод.
На часах три. Ей нужно в туалет, но не хочется даже думать о том, чтобы вылезти из-под одеяла. Лишиться того небольшого тепла, которое есть под ним. Она натягивает одеяло на голову и поворачивается на бок, надеясь, что мочевой пузырь не помешает уснуть. Веки тяжелые, очень хочется спать.
В какой-то полудреме она снова парит над Табором.
И вдруг просыпается. Резко.
Кто-то кричит – далеко, на улице? Или это все еще сон, в котором она проваливается в пустоту?
Нет, нет, не сон. Она это точно знает, потому что нестерпимо хочет писать и слышит, как тикают часы. Не обращая внимания на укол в паху, Аделаида задерживает дыхание, чтобы прийти в себя.
Лучше бы это был сон. Наяву холод и сырость комнаты в десять раз сильнее.
От крика животного – хотя она не может представить, какое животное способно так кричать, – мурашки бегут по коже. Похоже на визг свиньи, но в нем слышится человеческое, осознанное  страдание. Звук перемещается, уходит сначала вправо, потом влево. Наверное, доносится откуда-то из леса.
Прекращается.
И раздается снова, теперь ближе. Протяжный, сдавленный вопль, полное ощущение дежавю. Витторио. Падение. Черный вихрь смерти, всасывающий его последний крик.
Аделаида щиплет свою замерзшую щеку, убеждаясь, что все это не сон. Зарывается в простыни, чувствуя себя, как в детстве. Маленькой девочкой, которая в своей маленькой комнате испугалась вешалки с одеждой, превратившейся в голубоватом свете ночи в тощее, одетое в лоскутья существо, в черного человека с большой головой и тонкими пальцами.
Дурочка , ругает она себя. Здесь кругом лес. Здесь живут дикие звери, которых городские жители вроде тебя в жизни не видели и даже не знают, как они называются. 
Эта мысль ее немного успокаивает. Крик стихает.
Но Аделаида не решается высунуть нос из-под одеяла, и сон никак не идет. В конце концов она засыпает, и ей снятся сменяющие друг друга как в калейдоскопе снежинки, бездонные трещины и красноватые облака, танцующие вокруг гор, которые невозможно покорить.
Проснувшись, Аделаида зевает и краснеет от смущения, заметив, что ночью намочила постель. Как маленькая испуганная девочка.

* * *

Второй день Аделаида проводит вдали от Лермы, в Монферрато, бродит по холмам, тянущимся в сторону Лигурии. Время от времени в голову приходят мысли о прошлой ночи, но она отталкивает их, пытаясь сосредоточиться на фотосъемке. Холмы, виноградники, замки отвоевали себе место у забрызганной туманом равнины. Кажется, снимки получаются удачными – тем более, из-за облаков выглядывает солнце, разрушая холодное зимнее оцепенение.
Днем, когда Аделаида сидит в баре, ест бутерброд и потягивает кофе, ей звонят из газеты. Предлагают еще двести евро, чтобы она задержалась в этом регионе и сделала небольшую серию снимков для фотокниги о Бассавилле. Аделаида соглашается. Домой ее совсем не тянет; нет никакого желания возвращаться в пустую квартиру с развешанными по стенам фотографиями Витторио, которые она пока так и не смогла снять.
Она заканчивает разговор, чувствуя себя не то чтобы в хорошем настроении, но, в общем, достаточно спокойно.
По крайней мере, до тех пор, пока не приходит время возвращаться в Лерму, в тот час, когда вечер своим пальцами цвета воронового крыла ощупывает все вокруг. Припарковав машину, Аделаида идет по тропинке и чувствует смутную тревогу, слыша лесные шорохи и звуки, которые напоминают ей о ночном крике.
Ты действительно его слышала? 
Зигзагами обходя валуны, Аделаида поднимается в гору и ускоряет шаг – такое ощущение, что кто-то подглядывает за ней в темноте из-за кустов ежевики.
Она почти пробегает остаток горной тропы и, тяжело дыша, быстро заходит в дом; волосы прилипли к вспотевшему лбу, спина ужасно болит. Аделаида идет в душ, а потом хватается за работу, как за единственное средство против соблазна закончить вечер выпивкой и приемом успокоительных, вызывающих отупение.
Вставляет карту памяти в ноутбук. Эта часть работы нравится ей больше всего: сидеть и спокойно отбирать снимки, сделанные в минуты вдохновения. Снова пережить эти моменты и окончательно запутаться в выборе.
Запустив программу для редактирования, она начинает отсматривать фотографии. Неплохо. Ей удалось передать тусклый зимний свет, и пейзажи вызывают грустное и щемящее чувство. Именно то, что нужно.
Она возвращается к началу, стирает заурядные фотографии, обрабатывает лучшие, пока не добирается до кадров, сделанных в Лерме накануне.
Надпись. Перила в красноватой ржавчине. Окутанная туманом долина.
А потом скала. Два снимка. Жаль, что не годятся – выступ, заросший травой, окутанный унылым, гнилым зеленым светом, вышел нечетко. Она хочет удалить файлы, как вдруг на первом снимке в правом нижнем углу замечает черное пятно.
Приближает.
Пятно занимает почти весь экран, принимая зернистые контуры хорошо узнаваемой формы.
Тело Аделаиды становится ватным, сжимающие мышку пальцы немеют от ужаса.
Это профиль человека, человеческая тень среди листвы и стволов, огромная голова смотрит вверх, на вершину скалы.
Не может быть.
Наверное, воображение, возбужденное лекарствами, плохим вином, стрессом, одиночеством и местными легендами, играет с ней злую шутку. Она приближает нос к экрану.
Оптическая иллюзия, обман зрения.
Видение исчезает.
Это человек-кабан, подсказывает ей внутренний голос, но сколько бы Аделаида ни смотрела в монитор, то с одного, то с другого ракурса, больше она его не видит, – так иногда нам чудится лицо на обоях или фигура животного среди облаков.
– Да пошло все к чертовой матери! – восклицает она чуть ли не в истерике и стирает фотографию; но сердце продолжает биться как бешеное.
Потом четыре таблетки успокоительного, три рюмки водки, головокружение, сонливость, пустота.

* * *

Лежа поперек матраса, она медленно, с трудом разлепляет глаза, когда солнце уже давно встало. При мысли о том, что целый рабочий день потерян впустую, Аделаида окончательно падает духом.
Она плачет, не зная, как поступить – то ли остаться, то ли вернуться домой – и жалеет, что удалила фотографию и теперь не может рассмотреть ее при свете дня.
Все недолгое время, проведенное в Лерме, кажется ей сном, путаницей сомнений и тревожных видений.
Но сдаваться нельзя. Если она вернется домой, то признает поражение, позволит прошлому управлять ее жизнью.
Она садится обрабатывать фотографии, и ей становится легче. На этот раз ничего странного.
Время летит быстро, и, когда Аделаида идет в туалет, на часах уже почти десять. Спать не хочется. Но она знает, что нужно отдохнуть и завтра встать пораньше, чтобы наверстать потерянное время.
Ночь давит на стекла.
Она пьет снотворное.
Кап кап кап. 
Обезболивающее для спины.
Засыпает уже за полночь. А в три часа ночи, ледяной и ясной, крик снова начинает брать приступом бастионы сна.
Она в ужасе, она ни за что на свете не вылезет из кокона теплоты и тишины, сотканного лекарствами.
Этот звук снаружи или в ее голове?
Где бы он ни был, теперь он намного, намного ближе.

* * *

Солнце теплыми оранжевыми лучами касается ее век, пробуждая ото сна, в котором Витторио, окровавленный, с разбитой головой, как личинка, дергался в предсмертных конвульсиях в лесу у подножия скалы, среди корней немыслимо древних деревьев.
Аделаида благодарна лучам, просачивающимся сквозь жалюзи и поджигающим вселенную из пылинок. Еще несколько минут она потягивается под простыней, чтобы почувствовать свое тело и бодро встретить новый день. Аделаида решает поехать на машине в Бассавиллу и остановиться по дороге, если увидит что-то интересное.
Лерма приветствует ее теплыми объятиями. Солнце спокойным светом озаряет холмы. Сегодня один из редких зимних дней, когда мороз ослабляет хватку. Аделаида закуривает сигарету и начинает спускаться по грунтовой дорожке, которая минут через десять приведет ее к машине. В узком переулке краем глаза замечает человеческий силуэт. В следующую секунду он растворяется.
Это Джильола? Или какой-нибудь турист? Или тень с фотографии? – с дрожью в голосе спрашивает себя Аделаида, подходя к началу горной топы. Она идет через лес, где ветви буков и конских каштанов скрывают солнце. Здесь пахнет мхом и чем-то еще – едким, звериным. Местами так сильно, что Аделаиде приходится закрывать нос рукой.
Ей не нравится это место, не нравятся изломанные тени и заросли, которые с обеих сторон осаждают тропу, превращая ее в узкий зловещий коридор.
Поскорее бы оказаться рядом с машиной, поближе к цивилизации, выбраться из этой гнетущей тишины и сумрака, сгущающегося в глубине леса.
Только не очередная паническая атака. Нет! 
Она огибает обожженный молнией бук и оказывается на небольшой полянке. Здесь воняет так сильно, что ее начинает тошнить. Запах идет откуда-то справа, как будто из болота поднимаются гнилостные испарения. Сойдя с тропинки, Аделаида подходит к месту, где вся земля словно вспахана. Истоптана, изрыта, истерзана. В рыхлой каше замечает пучки коричневой шерсти, отпечатки лап, копыт, пережеванные желуди, фекалии.
У кабанов… 
Прежде чем она успевает закончить мысль, Аделаида видит и другие следы. Это заставляет ее вернуться на тропинку и что есть духу побежать к машине, то и дело оглядываясь.
Нет, ошибиться невозможно.
На поляне, в грязи, рядом со следами копыт, виднелись отпечатки огромных человеческих рук.

* * *

Аделаида задерживается. Она очень долго фотографирует Бассавиллу, пока не замечает, что уже наступил вечер и пора возвращаться в Лерму.
Но не делает этого.
Остается в фермерском доме, где недорого сдаются комнаты.
Она вернется на следующий день. Когда будет светло.
Ее ужасает сама мысль о том, чтобы пройти по тропе в темноте.
Наконец она спит спокойно. Ни крика, ни кошмаров, ни омута пустоты.

* * *

Морозное утро, еще не рассвело; Аделаида завтракает на ферме, болтая с управляющим, который говорит, что завтра – первый день черного дрозда.
Двадцать девятое января.
Народные поверья прочно вошли в нашу жизнь, и мы часто их вспоминаем, особенно когда они сбываются. Вот и сегодня, выходя из домика и садясь в машину, Аделаида чувствует, как слезятся глаза – настолько холод усилил хватку. Пейзаж украшают гирлянды из инея, а дорогу из Бассавиллы в Лерму покрывает ледяная корка.
Не доехав до Лермы километров двадцать, она сворачивает в другой борго, Мартиненго – гораздо более оживленный, чем Лерма. Над ним возвышается средневековый замок, словно охраняя улицы и магазины. Еще несколько фотографий, обед в ресторанчике, любое оправдание, только чтобы как можно дольше не возвращаться в Лерму…
Но больше откладывать нельзя. Уже заполдень, скоро стемнеет.
И пока ее видавший виды «Сеат Ибица» делает один поворот за другим, а табачно-серая пелена заката выползает из-за холмов, в голове Аделаиды крепнет мысль, которая заставляет ее прибавить газу.
Я уеду, никто не заставляет меня оставаться здесь , думает она, бросая взгляд на пустую дорогу в зеркале заднего вида. Заберу чемодан еще до наступления темноты и вернусь в город. С меня хватит. 
Аделаида знает – это ложь: она хочет уехать не потому, что ей здесь надоело. Просто она напугана. И лучше сделать это до дней черного дрозда, пока что-нибудь не случилось. А что может случиться?
Как там говорила Джильола? Одни деревеньки благоденствуют, а другие Бог забывает… 
Очень точно сказано. В Лерме есть что-то мрачное, угнетающее, какая-то тягостная, нездоровая атмосфера, от которой тяжело на душе. Этот сырой дом, заросшая сорняками тропа, вонь, пустые темные дома – будто ты в стране призраков, да и сама – призрак, тень той женщины, которой ты когда-то была.
На стоянке у подножия, кажется, еще холоднее. Аделаида выходит из машины, поднимает воротник до самого носа, и в просвете между курткой и красной шапкой остаются видны только два глаза. Черноватый клубок туч опутывает солнечные лучи, окаймляющие Альпы. От грома дрожат листья, и Аделаида бежит вверх по склону, надеясь, что не попадет под ливень.
Быстрым шагом проходит участок, где видела отпечатки рук в грязи, стараясь не смотреть по сторонам, не вдыхать пропитанный зловонием воздух. Добежав до деревни, чувствует, как болит спина, но вздыхает с облегчением.
Облегчением, от которого не остается и следа, когда Аделаида подходит к дому, где жила эти несколько дней. Ноги у нее подкашиваются. Голова начинает кружиться, ее охватывает паника.
Мозг пытается найти рациональное объяснение происходящему.
Розыгрыш. Они меня просто разыгрывают! 
Потому что она не может поверить своим глазам, когда видит отпечатки грязных рук и копыт на дорожке перед домом и на стене, резиновый коврик перед дверью, который кто-то разодрал в клочья острыми зубами с нечеловеческой силой. Здесь воняет даже сильнее, чем в лесу – воздух такой тяжелый, что едва можно дышать.
Аделаида вздрагивает, а потом бежит к центральной площади Лермы, с камерой на шее. Сумерки окрашивают небосвод в цвет зараженной коры.
Миновав стену с полустертой надписью, чувствуя, как дубы-гиганты невозмутимо разглядывают ее, Аделаида бежит к двери дома, куда несколько дней назад заходила Джильола Пессана. Ей нужно увидеть человека, поговорить, ей нужно, чтобы ее успокоили. Тогда она не будет чувствовать себя такой одинокой, сумеет справиться с приближающейся панической атакой и страхом за свою жизнь, который ее одолевает.
В землю вонзается клинок света из приоткрытого окна, отсекая носок ботинка Аделаиды, и ей совсем не вовремя приходит в голову нелепая мысль – красивое бы вышло фото.
Потом она чувствует запах.
Вареных костей и крови. Как на скотобойне.
И слышит голос, заунывное пение.
Слов песенки не разобрать, а мелодия жалобная, тоскливая.
Прикусив нижнюю губу, девушка подходит к окну и заглядывает внутрь.
Вместо милой, аккуратной старушки, с которой Аделаида познакомилась в первый день в Лерме, она видит мегеру, место которой – в сумасшедшем доме.
Грязный халат в желтых пятнах.
Зубов нет.
Волосы торчат во все стороны.
Безумный взгляд, бегающий по стенам и двери – как у того, кто ждет своего скорого и неизбежного конца.
Но это именно она.
Стены кухни почернели от копоти, а в центре горит огромный очаг. На чугунной плите что-то кипит в двух железных кастрюлях, источая запах прогорклого жира. Старуха скачет перед огнем, помешивая варево.
Когда она пускается в пляс, размахивая над головой ложкой, с которой стекают капли, Аделаиде удается разобрать слова песни. Каждую фразу Джильола поет громче предыдущей, пока, наконец, голос не переходит в дикий вопль.
«Вон там чудовища, скала – их дом, вон там чудовища, если мы их не накормим, они подкрадутся к тебе и съедят тебя, СЪЕДЯТ ТЕБЯ!»
Тут Аделаиду озаряет догадка, и полустертые слова надписи на стене складываются в строчки.
Она сумасшедшая. Совсем свихнулась. Уходи отсюда. Беги прочь. Сейчас же. 
Но она не может, не может. Ее пригвоздило к месту болезненное любопытство – то самое, которое заставляет нас на улице обернуться на бедолагу, разговаривающего с самим собой, подойти поближе к похоронной процессии, или задаться вопросом, что внутри смятых в лепешку автомобилей…
Потом Джильола Пессана поворачивается и видит Аделаиду. Хлопает серыми глазами, широко открывает рот, из которого на подбородок течет слюна. На лице тут же появляется выражение ненависти и презрения. Она делает пару шагов к окну и показывает на Аделаиду пальцем:
– Ты, чертова шлюха, ты… ты… Это из-за тебя они вернулись, да? Из-за тебя! А кто теперь их будет кормить, а? Кто, кто, кто?
Вдруг старуха кидается к кастрюлям, двигаясь слишком резво для своего возраста, и снова начинает мешать варево, проклиная все вокруг. В котле что-то булькает и всплывает; Аделаиде кажется, что она видит маленькую ручку ребенка, а еще какую-то массу в форме шара, чашу с глазницами, и зубы, и ошметки вареной кожи с волосами…
Дрова потрескивают, кухню заволакивает печной дым, запах гари и безумия. И без того тусклый свет гаснет, дом погружается в темноту. Словно внутри никого нет, только пауки, паутина и вонючие лужицы кошачьей мочи.
Нарастающая паника, ощущение дикости  происходящего, которое Аделаида чувствует возле дома старухи, заставляет ее действовать. Она бросается бежать к тропинке, к парковке, к своей машине.
Надо убираться отсюда.
Прочь, пока не сгустились сумерки, подальше от этого безумия, от следов грязи, от кошмаров, от страшных мыслей.
Что бы здесь ни происходило, она больше ничего не хочет знать.
Лишь бы побыстрее вернуться домой, в безопасность.
К маме.
Напоследок она бросает взгляд на дом старухи: он кажется давно заброшенным – стекла разбиты, крыша обвалилась, стволы дубов высохли и напоминают столбы ворот, ведущих в страшное прошлое.
Аделаида с криком несется по тропинке, по которой только что поднималась, вниз по грязной траве. На груди, как громоздкий талисман, болтается камера.
Привычный ход времени нарушается.
Тьма обволакивает деревья и весь мир, и тропы уже почти не видно. Она падает раз, второй, третий, на попу, выворачивает запястье, пытаясь подставить руку, но не обращает внимания на боль; ее гонит страх, страх и отчаяние, до тех пор, пока слабое сияние из низины не заставляет тьму отступить.
Тусклый свет, парковка, громоздкий силуэт машины.
Два огонька, фары дальнего света.
Аделаида снова кричит и останавливается.
Что за хрень? 
Неужели она забыла выключить фары? Чем еще могут быть эти два светящихся шара, висящие в воздухе… Они покачиваются, обращаются на нее и заставляют зажмуриться.
Это не фары.
Это глаза.
Огромные, отвратительные глаза без зрачков, на огромной голове, шишковатой, как у боксера. Уродливое существо нюхает воздух, из ноздрей вырываются клубы пара.
Оно сидит на капоте.
Очень большое.
Разум хватается за спасительную соломинку, вспоминая детство: вот Пастис, кошка бабушки Лючии, дремлет на капоте старенькой машины, греясь у теплого двигателя.
Но это не кошка.
Это нечто гигантское, от чего подвеска скрипит и машина ходит ходуном, когда оно медленно и плавно слезает с капота и начинает ковылять к ней.
Это мозаика из кусков свиньи и человека.
Между атлетичными, мускулистыми ногами болтается красноватый, несуразный пенис, над ним – бледно-розовое брюхо свиньи.
Копыта напоминают лопаты, пальцы как сосиски.
Оно все ближе, ближе.
Хрюкает и скребет копытами камни тропы.
Совсем близко.
Когда зверь оказывается в какой-нибудь паре метров, Аделаида, очнувшись от оцепенения, хватает единственное имеющееся у нее оружие. Свою зеркалку. Машинально включает вспышку и начинает снимать. Вспышка молнией прорезает лес. Но Аделаида все щелкает и щелкает, потому что ей нужны доказательства того, что она видит, каким бы омерзительным ни было это зрелище.
Половина лица – свиная морда, тупая, лохматая, с единственным желанием – утолить свой голод; вторая половина – лицо Витторио. Загорелое, улыбающееся, счастливое.
Красота и уродство.
Интеллект и неполноценность.
Жизнь и смерть.
Аделаида делает один снимок за другим, и при вспышках видно, как из леса к тропе выходят другие фигуры – сгорбленные, мерзкие, безжалостные, извалянные в грязи.
Плохие мысли обрели плоть, аппетит, надежду на раскаяние.
Люди-кабаны… 
Надо идти назад.
Выбора все равно нет.
Возвращаться.
Бегом.
Она зацепляется за ветку, шапка срывается с головы.
Неважно.
Две минуты, и она снова в Лерме.
Но не одна.
Улицы, самые укромные закоулки борго наполняет топот.
Аделаида теряет способность соображать.
Она бежит к дому, пока тени на мускулистых ногах, со свиными головами и клыками, задрав головы, смотрят на луну, или гоняются друг за другом, словно картинки, проецируемые волшебным фонарем на улицы этой забытой деревни, превратившейся в тюрьму.

* * *

Миновала полночь.
Наступил первый день черного дрозда.
Аделаида не знает, что делать.
Она больше ничего не знает.
Кроме того, что сидит на кровати в арендованном домике и дрожит, а снаружи бродят существа, чье место – в народных сказаниях.
По брусчатке цокают копыта, воняет, как в свинарнике, из окон на нее смотрят глупые, черные свинячьи глаза, а раздвоенные языки облизывают стекла, лишая последних капель рассудка.
– Витторио? Джильола? – спрашивает она темноту, но в ответ слышит лишь мычание, рычание и смех – над тем, над чем не стоит смеяться.
Камера, висящая на шее, все еще включена, но Аделаида снимает ее и швыряет на пол. Она больше не нужна. Потом подходит к столу и пьет вино.
– Уходите! Умоляю, уходите, уходите, прочь!
Все замолкает, как будто она произнесла заклинание, и над Лермой повисает гробовая тишина.
Только часы тикают на кухне.
Затаенное дыхание невыносимого и мучительного напряжения.
Она идет к двери.
Прикладывает ухо.
Слышит какой-то далекий крик, отчаянную мольбу о помощи падающего в бездонную темноту, где никто не простит и не спасет, а за ней – хриплый плач ребенка.
Потом слышит, как стучат толстокожие руки, тихо, но настойчиво…
Тотоктотоктотоктотоктотоктотоктоток! 
У нее больше нет сил, чтобы закричать или броситься прочь.
Но Аделаида собирается с духом, поворачивает ручку двери и выходит в черную, как копоть, ночь Лермы.
Над долиной носятся драконы из облаков.
Виднеются далекие звезды и выцветшие туманности.
Чудовища прижимаются к Аделаиде, окружая зловонием; она раскрывает руки для объятий и улыбается: в трупном дыхании ей чудится обещание покоя, а из их животов доносится теплое, успокаивающее урчание весны, которую Аделаиде не суждено увидеть.

* * *

Старый черный «Сеат Ибица» стоит у подножия скалы, на капоте вмятина, словно его ударили чем-то тяжелым, или кто-то прыгнул на него обеими ногами.
Ветер раскачивает красную шапку, висящую на ветке на краю неровной горной тропки.
Вверх, еще вверх, к центру Лермы.
В полуразвалившемся доме, о котором среди жителей окрестных деревень ходит дурная слава, полчища мышей снуют по полу кухни, заваленному разбитой посудой и тряпками, в поисках теплого убежища. Сегодня первый день черного дрозда. На буфете лежат книги о народных традициях и ведьмах, странный бордовый томик и фотография старухи с серыми глазами, полными злобы.
Некоторые мыши залезают в подвал через щели между гнилыми досками на полу. В подвале, на глинистом полу растут яркие мясистые подземные грибы. Время, вода и грызуны разворошили податливую почву, вынеся на поверхность медный котелок, покрывшиеся мхом маленькие кости и толстовку с надписью ЛЕОНАРДО.
Прочь отсюда, из дома, населенного безумием и призраками, внутрь сырого жилища, где все еще воняет сигаретным дымом. Севший мобильник, чемодан, одежда, пачки таблеток, многочисленные бутылки из-под вина и единственный огонек в абсолютной темноте заброшенной деревни – это зеркалка Canon  лежит на полу, сломанная, но все еще включенная, с почти разрядившейся батарейкой.
Сломанный чип заставляет кадры пробегать по маленькому разбитому экрану – такой парад снимков для зрителей-привидений: виноградники, холмы, облака, Бассавилла, Лерма, старуха, полустершаяся надпись, скала, долина, пустые комнаты, а потом тропа, и в центре этой тропы кто-то – или что-то – стоит…
Существо с головой свиньи прижимается к ветке, ухмыляется; глаза, как фары, светятся в темноте; оно пытается выбраться из многовековой ямы ненависти, тоски и грязи.
Потом батарейка садится, экран камеры пиксель за пикселем гаснет, становясь блеклым, как все, что только существует на свете.
Эффект затухания.
Борго выдыхает и снова погружается в сон.
Молчаливый, неподвижный, мертвый, он тонет в темноте и запустении, соперничающих между собой в желании угодить своему хозяину.

Пустующий дом

Нам казалось, пустующий дом – отличное место, чтобы покурить гашиш. Под сенью трухлявых тополей, между которыми потрескалась земля, с осыпавшимися кирпичами и сломанными балками, он стоял в лиловом свете августовского вечера. Словно деревенская версия «Острова мертвых» Арнольда Бёклина – пустынное место, где можно отдохнуть в тишине.
Под колесами машины, трясущейся на колдобинах грунтовки, изъезженной тракторами, клубилась пыль, а радио выплевывало отрывистые слова из песни Рино Гаэтано,
…в лесу, где спилены буки, под незрелыми облаками больного неба… 
На пассажирском сидении развалился Фульвио, нагревая гашиш, с неба лились сумерки, а в ослепительном свете фар, прыгающих вверх-вниз, вниз-вверх, перед нами плескался силуэт
…осталась старуха с палкой, которая прыгает… 
Я затормозил, вглядываясь в наступившую ночь.
Потом мы зашли внутрь.
В пустующем доме было прохладно. Снаружи – летняя жара, а внутри – прохладно.
Мы закурили и стали бродить по комнатам, засыпанным листьями, щебнем, мертвыми насекомыми, рассматривали странные граффити на стенах и разросшийся плющ, который отвоевывал у теней территорию.
Время шло, но уходить мы не собирались. Фульвио выпускал клубы дыма, болтал и смеялся. А я не мог оторвать взгляд от каракулей на стенах, закорючек и загогулин, напоминавших лица, языки и косые глаза, которым не суждено увидеть ничего, кроме этих разрушенных стен.
Стало совсем темно. Но выглянула луна, и ее бледное сияние, сочась из окон, освещало все вокруг.
Поэтому мы решили остаться здесь еще ненадолго и насладиться прохладой пустующего дома.
Ошалевший от наркоты Фульвио свернул в длинный коридор, а за ним потянулась зловещая, горбатая и кособокая тень.
Между раскрошившимися кирпичами валялись скелеты мертвых голубей и даже труп маленького кролика.
Снаружи тихо напевали тополя, а я вслед за Фульвио брел по пустующему дому.
– Пошли отсюда нахрен, пива хоть выпьем, – предложил я, но Фульвио все шел и шел, а я тащился за ним и за его кривой, старческой, кобальтовой тенью.
Из коридора мы вышли в огромное помещение без окон – наверное, здесь раньше была конюшня или кладовая.
Нас окутала тьма. Густая, пыльная, мерзкая.
– Посвети-ка, Джиджи, – прошептал мой друг, стоявший чуть-чуть впереди. Его голос дрожал – как у того, кто понял, что совершил ошибку.
Я послушался и щелкнул зажигалкой с Веселым Роджером.
И вот тогда, в вонючих желтоватых отблесках, в этом зале, где все стены были изрисованы граффити, когда мои барабанные перепонки лопались от воплей Фульвио, мы обнаружили, что пустующий дом вовсе не пуст.

Пука

Надо оформить документы, надо подготовиться к похоронам, надо освободить квартиру до конца месяца.
Мало того, что у тебя горе, так еще приходится делать кучу всяких дел, свалившихся, как снег на голову.
Стоя в пелене дождя, окутавшей кладбище, под темным небом, набухшим, как чернильный мешок каракатицы, Элио Дзоппенья смотрел, как гроб опускают в грязную яму.
Он не мог поверить, что там лежит его мать. Неужели у всего на свете, у любого чувства, улыбки, у слез и борьбы, конец только один – быть заколоченным в деревянный ящик и сгнить в сырой земле?
Как матрешка, которой уготовано небытие.
Он бросил цветок на гроб, и небо над головой раскололось с оглушительным треском. Эхо отразилось от склепов и часовен страны мертвых.
По дороге домой Элио рыдал, как маленький, думая о том, что остался один.

* * *

Он три дня разбирал вещи матери – столько в квартире было сервантов и шкафов, коробок и всякого барахла, безделушек и пропахшей нафталином одежды. Элио то и дело погружался в воспоминания, натыкаясь на фотографии, старые любовные письма и украшения, которые мать носила незадолго до того, как испустила последний, страдальческий вздох.
Почти все вещи он вынес на помойку. То, без чего раньше нельзя было обойтись, стало никому не нужным.
Наведя порядок в квартире, Элио принялся за кладовку. Словно уродцы в кунсткамере, с полок на него смотрели банки с консервами, тронутыми плесенью. Старые матрасы, велосипеды, пыль, паутина и снова пыль. Он даже нашел какую-то странную книгу, завернутую в несколько слоев газеты, пахнущую навозом и дымом и поеденную молью. Пролистал маленький томик, оказавшийся мудреным сочинением, полным всяких бредовых рассуждений об архитектуре, оккультизме, сельском хозяйстве, археологии, промышленности и процессах гниения. Разорвал на мелкие кусочки, почему-то решив, что так надо, и выбросил в пакет из супермаркета.
Потом вооружился перчатками, маской и терпением и утащил все мешки с больше никому не нужными кусочками прошлого к мусорным контейнерам.
Уже вечером, при свете двух грязных лампочек, Элио нашел коробку. На ней аккуратными печатными буквами, выведенными рукой матери, было написано: «ИГРУШКИ ЭЛИО».
Он оторвал скотч, сомневаясь, стоит ли, и окунулся в детство. На глаза навернулись слезы – видимо, еще не все он выплакал на похоронах. В коробке лежали фигурки «Властелинов вселенной», Micro-Machines, Exogini , альбом комиксов про Деток из мусорного бачка, куски игрушечного трека, машинки Hot Wheels  и другие приветы из восьмидесятых.
Сердце защемило от невыносимой тоски и боли.
На дне коробки лежал упакованный в газету сверток. Развернув его, Элио почувствовал противный горький привкус во рту.
– Пука! – воскликнул он, и услышал эхо, пролетевшее по мрачному коридору.
Пука был его любимой игрушкой. Как же он мог забыть о нем, в каком темном уголке памяти спряталось это дорогое воспоминание?
Плюшевый слоненок, розовый в белый горошек, бивни с закругленными кончиками и над длинным хоботом – два черных глазика-пуговки, которые изучающе смотрят вокруг.
Пука. И почему я так его назвал?
Сырость, время, десятки лет, проведенные в одиночестве в темной кладовке, не прошли для Пуки бесследно. Он тоже постарел. Обмяк, усох. На спине появились желтоватые пятна, мех на одной лапе порвался, а в дыре виднелся пенополистирол, который был слоновьими мясом и костями.
Чувствуя себя глупо, Элио с ужасом подумал о том, сколько лет Пука провел в темноте совсем один, и устыдился. Слоненок был его верным другом в лучшие годы, скрашивал одиночество, когда Элио, единственный ребенок в семье, тосковал по вечерам, а он бросил его одного в этой бетонной коробке, вдали от мира, от света, от всего.
Элио с нежностью положил слоненка в целлофановый пакет.
– Я заберу тебя с собой, – пробормотал он, выходя из дома матери на улицу, где даже тени застыли от холода.
Уже давно наступила ночь, и Элио засыпал на ходу.
Завтра его снова ждала работа в офисе – еще одна тягостная обязанность, которой очень хотелось бы избежать.

* * *

На будильнике было 03:16, когда Элио внезапно проснулся и уставился в темноту широко открытыми глазами.
Шум.
В гостиной.
Какой-то шорох.
Он лежал, чувствуя, как в висках стучит кровь, как хочется в туалет, как плохо соображает голова после тяжелого сна.
Тишина.
Может, это ему просто приснилось?
Он сходил в туалет, и на обратном пути, зевая, в растерянности остановился в гостиной.
– А ты что тут делаешь?
Он оставил слоненка на диване, не вынув из пакета. Теперь Пука лежал на полу, рядом со стеклянным журнальным столиком.
Так вот откуда шум – игрушка упала на пол.
Элио поднял Пуку и покрутил в руках, поднеся к свету.
– Я бы взял тебя в кровать, но ты весь пропах пылью, – сказал он, ставя Пуку на столик.
Поцеловал слоненка в хобот, почувствовал себя дураком и вернулся в постель, пытаясь понять, откуда взялось такое имя.
Пука. Пука. Ну надо же. 
Он долго не мог уснуть, а потом ему приснилось огромное кладбище, тонущее в болоте грязи, а над ним – лазурный океан неба, изуродованный бурлящим в самом центре водоворотом мертвецов.

* * *

Приказы, печати, электронные счета, идиотские остроты, обсуждение Лиги чемпионов.
Некоторые коллеги выразили ему соболезнования, но это было скорее проявление вежливости, чем искреннего участия.
Элио машинально делал свою работу, и время пролетело быстрее, чем он ожидал.
Метро, автобус, неоновые огни, натертая до блеска плитка подъезда.
Открыв дверь в квартиру и включив свет, Элио отшатнулся с застывшим на губах проклятием.
– Какого?.. Охереть…
В квартире кто-то побывал. Стоя на лестничной площадке и ошеломленно взирая на ужасный беспорядок, Элио чуть не разрыдался. Мелькнула мысль – а вдруг грабители все еще здесь?
Что делать? Не входить в квартиру, звонить в полицию?
Он шагнул к двери и споткнулся о коврик.
– Эй… тут кто-нибудь есть?
Тишина. Проведя руками по волосам, отчаявшийся Элио набрался смелости и зашел внутрь.
– Сволочи!
Казалось, они не пощадили ничего. Ящики выброшены из шкафов, все безделушки разбиты, книги изуродованы, коллекция DVD-дисков разгромлена, одежда разбросана по комнате, телевизор валяется в ванной, а разбитая посуда и еда – в кухне на полу. Почти все фотографии, где он с родителями, разорваны, а некоторые даже выброшены в унитаз. Какой-то козел стер его прошлое.
Однако ценные вещи не пропали.
Просто вандализм чистой воды.
Уроды, наркоманы, сукины дети. Да чтоб вас поразила чума или сифилис! Да чтоб у вас все родственники сдохли!
Да что ж это такое, сил моих больше нет, – разрыдавшись, подумал Элио. А пока звонил карабинерам, смотрел на Пуку.
Слоненок по-прежнему лежал на журнальном столике в центре гостиной, и блестящие глазки-пуговицы над вялым хоботком глядели на Элио с хитрецой.
Не чувствуя себя в безопасности, Элио вызвал мастера и установил новую дверь. Карабинеры же заявили, что найти преступников почти невозможно. Никаких признаков взлома нет, как они проникли в квартиру – совершенно непонятно.
Почти всю следующую неделю Элио прибирался и покупал то, что нельзя было починить. Спал плохо, по ночам ему чудились шорохи и какой-то шум, но стоило открыть глаза, как воцарялась тишина. Потом он больше не мог заснуть. А по утрам ему казалось, что безделушки, книги, диски и ботинки стоят не на своих местах.
Бред. У него что-то с головой.
Элио понял, что жизнь так и не войдет в прежнее русло, если он будет изо дня в день бродить по комнатам и смотреть на новые вещи, напоминающие об учиненном разгроме.
Отпуск. Ему нужно в отпуск. Сколько времени он уже не отдыхал, пока ухаживал за больной матерью?
Да, надо развеяться.
Поехать он решил в Лигурию, на четыре дня. Небольшой отельчик, жареная рыбка, вино и прогулки на свежем воздухе.
Шеф дал ему отпуск, наверное, заметив темные круги над глазами. Собирая чемодан, Элио волновался, как ребенок, впервые отправляющийся в путешествие.
Утром перед отъездом он раз пять проверил, не забыл ли чего. А когда выходил из квартиры, с удовлетворением отмечая прочность новой двери, увидел Пуку.
Слоненок лежал на книжном шкафу рядом со старой серией научно-фантастических книг.
И казался очень грустным. Может, взять его с собой, показать Лигурию?
Элио с улыбкой покачал головой, сказал «Пока, Пука, остаешься за главного» и захлопнул за собой дверь.

* * *

Чинкве-Терре. Острый запах моря и эвкалиптов, бьющий в лицо ветер, чайки, летящие, как дротики, почти касаясь крыльями скал. Все еще стояла зима, но было намного теплее, чем в Пьемонте.
Как же здесь хорошо! Элио не мог вспомнить, когда в последний раз получал такое удовольствие. Он отлично спал и почти не думал о матери.
Даже познакомился с женщиной в небольшом пабе городка Вернацца. Они выпили хорошего местного вина, поболтали и обменялись телефонами – может, снова удастся увидеться.
Элио чувствовал себя не таким одиноким и потерянным, как обычно, в лабиринте одинаковых недель.
Три дня пролетели как один миг. Напоследок он решил побаловать себя шикарным обедом из морепродуктов. Сначала поест, а потом уже отправится на вокзал и сядет в поезд. При мысли о возвращении его бросило в жар, а дыхание участилось.
Он ждал, пока ему пожарят креветок, как вдруг в кармане зазвонил мобильник. Самодовольно улыбнувшись, Элио решил, что это Паола, женщина, с которой он познакомился пару дней назад.
Наблюдая, как дети играют в догонялки перед окнами ресторана, на выбеленном зимним солнце пляже, Элио ответил на звонок.
– Алло?
В трубке послышался хриплый, неуверенный голос.
– Да, здравствуйте… Это синьор Элио Дзоппенья?
– Это я, да. С кем я говорю?
– Синьор Дзоппенья, это карабинеры. Мы пытались найти вас по домашнему адресу, но…
Элио почувствовал глухое возбуждение. Они их поймали! Поймали этих засранцев, разгромивших квартиру! А иначе зачем они звонят?
– Да, я в отпуске, в Лигурии… Вы их поймали? Скажите «да»!
Казалось, вопрос застал полицейского врасплох.
– Поймали? Кого? Синьор, послушайте…
– Тех, кто забрался в мою квартиру! Воров, вандалов. Этих…
– Нет, нет… – перебил карабинер, и вдруг заговорил таким официальным тоном, что у Элио волосы встали дыбом. – Я звоню по другому поводу. Ваша мать…
Заслоняя солнце, небо заволокла туча, и ее когтистая тень нависла над водой и детьми.
– Моя мать умерла три недели назад, извините, я не понимаю…
– Я о могиле вашей матери… – смущенно поправился карабинер. – Произошел несчастный случай. Вам нужно приехать как можно скорее.
Элио сидел, вытянув ноги под столом; вдруг зал ресторана закружился вокруг него. Поднявшаяся где-то в желудке волна ярости докатилась до мозга.
– Что значит «несчастный случай»?.. Объясните, пожалуйста, нормально!
– Могила вашей матери… ее кто-то осквернил. Нам позвонили с кладбища и…
– Осквернил? Но кто? – с недоверием протянул Элио, выходя из ресторана под недоуменными взглядами официантов.
– Прошлой ночью. Синьор Дзоппенья, мне очень жаль… Приходите в участок, чем быстрее, тем лучше.
– Как ее… осквернили?
– Будет лучше, если вы прид…
– Как ее осквернили?! – заорал Элио, и на него стали оглядываться.
Карабинер замялся.
– Деталей я не знаю, мне просто поручили позвонить, но… они вскрыли гроб и сделали… тело… не знаю, как сказать. Вам нужно поговорить с моим начальством. Я… Извините, синьор Дзоппенья. Приезжайте, как можно быстрее.
Элио помолчал, а потом сбросил.
Он долго смотрел на море и бегающих детей невидящим взглядом, словно на самом деле не существовало ни детей, ни его самого.

* * *

Элио вернулся в Турин под вечер и прямо с вокзала поехал в участок, впадая то в слепую ярость, то в оцепенение.
Его пригласили в теплый светлый кабинет с огромной фотографией президента страны на стене и итальянским флагом, свисающим с потолка.
С ним беседовал начальник.
Долго.
Элио пришлось приложить немало усилий, прежде чем ему наконец рассказали, как именно была осквернена могила. Когда же он узнал все подробности, не меньшие усилия потребовались, чтобы его не вырвало прямо на стол.
Только сумасшедшему могло прийти такое в голову. Вот извращенец! Его нужно немедленно посадить в психушку!
Этот маньяк разрушил надгробие, откопал гроб, снял крышку, а потом перенес уже распухший труп в центр кладбища, раздел догола и поставил на четвереньки. Когда на место преступления приехала полиция, картина была такая, будто какие-то извращенцы проводили здесь свой ритуал – они выкололи жертве глаза, а вместо них вставили две пуговицы. В рот напихали что-то белое, но под дождем все превратилось в кашу.
Элио пребывал в полной растерянности. Он не глядя подписал заявление о возбуждении дела, односложно ответил на вопросы и принял пару капель принесенного секретарем успокоительного.
Воображение рисовало ему картины, которые он не должен был видеть.
Полицейские предложили отвезти его домой или вызвать такси.
Элио отказался.
– Я в порядке, – сказал он. – Я в порядке.
А про себя подумал: «Нет, этого не может быть».
Собираясь выходить из кабинета, Элио встретился с полным сочувствия взглядом полицейского начальника, хотя тот, конечно, вряд ли мог представить, что творится у Элио на душе.
– Синьор Дзоппенья, послушайте. Мне нужно уточнить… Сначала вандалы в доме, а теперь это… Может, вы с кем-то недавно поссорились? Не знаю, коллега там или еще кто-то…
На несколько мгновений Элио задумался. А потом ответил:
– Нет. Ничего такого не припоминаю.
Он вышел из участка и под красной шишковатой луной зашагал домой, словно робот, волоча за собой чемодан, – напоминание об отпуске, который теперь казался далеким, как детство.

* * *

Поднимаясь по лестнице, Элио задумался над последним вопросом карабинера. Кто мог настолько его ненавидеть? Он ведь был обычным человеком, жил обычной жизнью, работал на обычной работе.
Нет.
Разгром квартиры и осквернение могилы – это просто ужасные совпадения, хотя…
Хотя. 
Пуговицы. 
Но это невозможно. 
Он вставил ключи в замок. Открыл дверь в темную квартиру.
– Тут кто-нибудь есть?
Тишина. Хотя кого он ожидал там увидеть? 
Бросив чемодан в прихожей, Элио прошел в гостиную и протянул руку к выключателю.
А нажав, в ту же секунду почувствовал запах газа.
Он даже шелохнуться не успел.
По квартире пронесся столб огня и разбитого стекла, ударная волна сорвала половину лица Элио, словно кусок дрожжевого теста, и отбросила обожженное тело к книжному шкафу у другой стены гостиной.
Запахло паленым мясом.
Он был весь изранен стеклами и горящими осколками.
Внизу закричали соседи, с улицы послышались проклятия.
Шторы из полиэстера запылали, как оранжевые факелы, помогая огню расползтись по всей квартире.
От тлеющего пластика шел черный вонючий дым.
Обгоревшая человеческая плоть издавала сладковатый запах, волосы вспыхнули, словно соломинки в пламени костра.
К сожалению, Элио Дзоппенья умер не сразу и даже не потерял сознание. Он лежал на полу в своей гостиной со сломанным позвоночником, глядя вокруг единственным оставшимся глазом. В огне танцевали призрачные силуэты, придвигаясь все ближе и ближе.
Он попытался заговорить, но изо рта выскользнул мокрый сгусток. Элио с ужасом понял, что это язык и слизистые, опаленные жаром.
Опираясь на сломанную руку, он приподнялся, потом снова упал на пол и увидел Пуку.
Пуку-слоненка.
Тот неподвижно стоял на треснувшем от взрыва стеклянном столе.
Вдруг Пука зашевелился. Когда послышался вой сирен, слоненок спрыгнул со стола и направился к человеку, который много лет назад позволил запереть своего друга в маленькой коробочке в сырой кладовке, который бросил его одного, вышвырнув из своей жизни, и забыл, что тот преданно служил ему долгие годы.
На то, как шел Пука, невозможно было смотреть без содрогания. Кошмар, преследующий свою жертву во сне, несчастный сирота, ищущий маму в темных коридорах детского дома.
Игрушечный слоненок безжизненно ковылял по бескрайним степям безумия.
Глаза-пуговицы исчезли.
Мех почернел от огня, пенополистирол обуглился, клыки и хобот догорали, как свечки на кладбище, но Пука шел и шел вперед, пока, наконец, не прижался к груди Элио, который задыхался в дыму, думая о теле матери, вытащенном из могилы.
В охватившем всю квартиру пламени Элио и Пука слились воедино. Они не почувствовали, как умирают. Лишь увидели короткую вспышку тьмы, похожую на облако, которое проносится над детьми, резвящимися на пляже.

Просто не впускай их

Хорошо помню, как они позвонили в дверь в первый раз, в сумерках.
Я тогда уже около года жил в новой квартире на окраине. Стояла зима, все вокруг засыпал сухой, точно мука, снег. Район, слякотный и плохо освещенный, постепенно становился совершенно белым.
– Кто там? – спросил я, высунувшись в метель из окна второго этажа. Домофон, как обычно, не работал.
В темных пальто, шляпах с обвисшими полями, они неподвижно стояли перед дверью в подъезд, словно статисты, работающие за копейки в черно-белом нуаре.
Они сразу показались мне странными – неестественно сгорбленные спины, слишком длинные и тонкие, как у обезьян, руки. К тому же они были чересчур высокими.
Услышав мой голос, из-под полей своих шляп они подняли на меня глаза, похожие на бездны. С улыбкой. Точнее, с ухмылкой – насмешливой, безжизненной.
– Синьор Росси, добрый вечер! Оказывается, вы не внесли абонентскую плату. У вас ведь есть телевизор? – проскрежетал один из них металлическим голосом с очень серьезным выражением лица. Серый цвет кожи придавал серость снежинкам, припорошившим острый подбородок. Казалось, у него нет носа – только две дырочки.
– Я… честно… эээ… – слова незнакомца застигли меня врасплох. Да, конечно, я не платил. Но я и включал-то телевизор всего пару раз в год. Что теперь делать?
Мне вдруг вспомнилась фраза, которую я слышал сто раз. Когда сидел в баре с друзьями.
Если приходят по поводу абонентской платы, просто не впускай их. 
– Нет, у меня нет телевизора, – мои слова заглушил порыв ветра, и я взмолился, чтобы незваные гости ушли.
– Хорошо. Тогда мы поднимемся, – прошипел второй, стягивая шляпу. Его лысая голова напоминала помятое страусиное яйцо. В отличие от первого, он выглядел веселым и сговорчивым. – Проверим и уйдем. Всего пара минут.
– Нет, извините. Мне сейчас некогда.
– Вы не можете нас игнорировать. Вы же это понимаете, да? Впустите нас. Рано или поздно мы все равно найдем способ к вам попасть… В следующий раз мы не будем такими… человечными .
Меня затрясло. Мне показалось или они говорили одновременно, только с разными тембрами, и оба голоса сливались в один? А может, это просто ветер? И почему я слышу их так хорошо, ведь стоят они не близко?
Сборщики абонентской платы смотрели на меня, не отрываясь. Ледяными черными глазищами. Словно вырастая на моих глазах, они тянули ко мне свои костлявые руки, как будто их нервы, мышцы и хрящи растягивала какая-то невидимая сила.
Я хотел закрыть окно и отойти от него подальше. Но не смог.
– Мне действительно некогда, а телевизора у меня правда нет… – выдавил я, чувствуя, что в горле пересохло, а голова отяжелела.
– Мы не верим… – протянули они в унисон. Слова проникли мне прямо в мозг. – Еще скажите, что вы не смотрите «Сделку» или другие телешоу. Все смотрят телевизор. Откройте, синьор Росси. Мы вас не задержим.
Я зажмурился.
– Телешоу? Не знаю, о чем вы…
– Открывайте, не упрямьтесь…
Невероятным усилием воли я заставил себя захлопнуть окно, опустил рольставни и выругался. Тяжело дыша, обливаясь потом, я заметил, что они уходят – черная одежда, ноги, как опоры ЛЭП, а все засыпает снег, похожий на перхоть.
Прежде чем скрыться из виду за поворотом, они обернулись. И хотя отошли уже далеко, я видел их очень хорошо, словно смотрел в мощный бинокль. А они, со злобой и голодной обидой, уставились прямо на меня.
– Мы вернемся, – шептали их губы. – Мы скоро вернемся.
И они вернулись.

* * *

От звонка в домофон меня сбросило с кровати. Он был неумолим и смолкать, похоже, не собирался. Оранжевые цифры на радиобудильнике показывали два пятнадцать ночи.
Я решил, что это балуются соседские мальчишки – заклеили звонок жвачкой или вставили зубочистку и теперь бегут рассказывать о проделке друзьям.
ДРРРЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫНННЬ! 
– Сопливые засранцы!
Я пошел к окну, собираясь устроить им головомойку, на которую только способен сорокалетний ворчливый старикашка. Звонок стонал, мучился, умирал. Готовый высказать хулиганам все, что я о них думаю, я поднял рольставни.
– Какого хрена…
Они стояли за стеклом, прямо напротив меня, оба.
Сборщики абонентской платы.
Я еще не совсем проснулся, поэтому не сразу понял, что не так, но потом страшная догадка током пронзила меня, словно мне хорошенько дали по яйцам, сбив дыхание и оставив без сил.
Я жил на втором этаже.
Чтобы заглянуть в мое окно, им пришлось бы оторваться от земли. Но ведь это невозможно. Не могли же они плыть в воздухе.
Но они плыли в воздухе.
Плащи развевались вокруг их тощих тел, как крылья больного голубя, под припорошенными снегом рубашками виднелись торчащие ребра и ключицы. Немного наклонив головы на бок, они смотрели на меня с упреком.
– Предупреждаем в последний раз, Росси, впустите нас, или хуже будет! – в их хриплом голосе слышалось какое-то бульканье. Так сумасшедший перед смертью выкрикивает проклятья в адрес всего мира. На сизых губах выступила пена. – Открой, воооор !
Они с легкостью висели в воздухе, словно надутые гелием воздушные шары. Стоявший ближе к окну поднял руку. Я увидел кривые желтые ногти, длинные, как ножи. С невероятной скоростью он застучал ими по стеклу, время от времени царапая его, и я, оцепенев, услышал мелодию из любимой спортивной передачи моего отца. В следующую секунду ритм изменился и получился оригинальный мотивчик из кулинарного шоу, которое часто смотрела мама.
– Убирайтесь! – прокричал я, зажмуриваясь. Хоть бы побыстрее проснуться. – Вон отсюда!
Но когда я открыл глаза, передо мной в ночном снегопаде плыли мои родители. В той же одежде, в которой я похоронил их много лет назад. Их лица были обезображены гниением и объедены червями. Оставшаяся кое-где желтая кожа прилипла к ухмыляющимся черепам и от сырости стала похожа на испорченный сыр, покрытый пушистой плесенью.
– Здесь так холодно… Андреуччо, впусти нас, – захныкали они. – Мама с папой всегда платили абонентскую плату, Андреа. Открой окно, впусти нас в тепло, и мы все вместе сядем на диван смотреть телевизор, как когда-то…
Апатия, деменция и время, долгое время, проведенное в могиле, высосали из черепов серое вещество, а пустые глазницы зияли в них, словно дыры в швейцарском сыре. Стоило потрясти головой, и под чертами моих родителей начинали просвечивать бледные, морщинистые лица сборщиков абонентской платы, будто я смотрел на жуткие картинки-переливашки. Эти лица улыбались, оголяя малиновые десны, из которых торчали скрученные куски ржавых телевизионных антенн. Клыки были слишком большими и мерцали в ночной темноте, как рябь на телевизионном экране. Фигуры, прижавшиеся носом и ртом к стеклу, напоминали летающих пиявок из параллельного ада.
– Открой гребаное окно, Андреа!
– Нет!
Пытаясь защититься, я схватил с журнального столика, стоящего слева от меня, первое, что попалось под руку: это оказался тяжелый сборник готических рассказов. Как только они увидели книгу, образ моих родителей с жужжанием растворился в воздухе, и я снова увидел измученные силуэты сборщиков абонентской платы. Теперь их изводило судорогами и рвало кровью прямо на черные плащи. На стекло попал червивый комок гнили.
– Фууу! Книги?! Почему просто не включить телевизор, Андреа? Там как раз показывают «Сделку»! Разве это не интереснее?
– Нет. Совсем не интереснее, ублюдки… – заорал я, держа книгу перед собой на вытянутых руках, как Библию или распятие. – Убирайтесь!
Сборщики абонентской платы завопили так, что зазвенели стекла. Они вцепились в плащи и начали складываться, как оригами, пожирающее само себя.
Не отрывая взгляда от окна, я сполз на пол.
Снаружи, в усталой ночной темноте, глухо завывала метель. Снежинки бешено мелькали за стеклом, как изображение на экране сломанного телевизора.

* * *

Через пару недель, когда я пришел к выводу, что причиной галлюцинаций стал плохо переварившийся жареный перец с луком и помидорами, коллега спросил:
– Слышал о плате за телевидение?
– Нет, а что?
– Теперь ее включат в счет за электричество. Придется платить, выхода нет.
– Вот дерьмо.
Вечером, отработав двенадцать часов в офисе, в старом здании на окраине, я вернулся домой. Метель кончилась.
Покорившись судьбе, я медленно поднялся по лестнице, вставил ключи в дверной замок и на мгновение задумался. Еще можно сбежать, прыгнуть с моста, например, попасть в мир, откуда нет возврата. Но я понимал, коллега прав: еще никто не смог спрятаться, никто, даже в царстве мертвых.
Я зашел в квартиру.
Развалившись перед телевизором, они сидели в темноте на диване в гостиной. На ногах – смешные пушистые тапки, на бледных лицах – огромные ухмыляющиеся рты, полные ржавых антенн.
– Я же говорил, мы найдем, как сюда попасть, Росси. Мы всегда находим.
Я кивнул:
– Зря мне говорили «просто не впускай их», это не работает…
– Нет, конечно. Больше нет. Иди, посиди с нами, будь паинькой.
Я взял пульт и сел на подушку между двумя фигурами. От них пахло сгоревшими кинескопами, лежалым попкорном, увядшими цветами, молочным супом и пересыпанной нафталином одеждой моих родителей. Сборщики обняли меня за плечи. Их руки были холодны, как мусорные мешки, набитые мокрыми листьями и землей. Я включил телевизор на десятом канале и застонал. Плоский экран запестрел калейдоскопом немых цветов и ослепительных звуков.
– О, сейчас как раз начнется «Сделка»! – воскликнул сборщик, весело хлопнув меня по спине. В нескольких сантиметрах от своего лица я почувствовал его гнилое дыхание.
А когда они вставили ржавые клыки мне в голову и принялись высасывать мозг, как пудинг, я молился о том, чтобы умереть, чтобы не стать похожим на них – сыном бездушного белого шума.

Тело

Тот запах наших лет почивших…

Мы уехали, когда мне было тринадцать.
На последнем корабле, испугавшись Конца, надеясь ухватить хоть клочок будущего. Мы нашли деньги. Большинство остались там.
Пока Корабль выходил на орбиту и брал курс на Еву, первый построенный на Марсе город, я думал о друзьях и бабушках с дедушками, оставшихся на Земле, как в западне, и смотрел на планету, которую мы изуродовали и отравили. Это больше не голубая планета. Теперь здесь плещутся серые моря пластикового мусора и нефти, над континентами сгущаются радиоактивные тучи, везде царит ненависть и расизм, а под фундаментами домов, в земной коре, появляются трещины – огромные, словно бездонные пропасти; они расползаются в разные стороны и пожирают все.
Интересно, какая жизнь ждет нас на Марсе, в гигантских куполах из сфероргстекла?
Мама с папой плакали. Из-за возрастного ограничения для тех, у кого есть возможность спастись, бабушек с дедушками пришлось оставить в мире, который медленно скатывался к апокалипсису.
Я сдерживал слезы. Здесь и так было достаточно боли. В этом огромном зале Корабля сидели «элитные» беженцы, в основном белые европейцы, представители высшей буржуазии, которые нашли деньги, чтобы заплатить за последний путь к спасению. Пахло по́том, чувством вины и облегчения.
Я зажмурился и снова открыл глаза. Еще раз посмотрел в иллюминатор на пепельно-серую грязную планету, где людей убивали за кусок хлеба или глоток воды, где бури приносили гангрену, а бесконечная зима чернила плоть и души оставшихся . Где свирепствовали племена отчаявшихся и людоедов, готовые на все, чтобы отсрочить вымирание.
Сжимая руки родителей, я молился – только бы Бога на самом деле не существовало, только бы не было главного свидетеля этого позорного бегства, навсегда запятнавшего нашу совесть. Я один так думал? Мне одному было стыдно? Трусы. Мы трусы и всегда были трусами. Всегда.
Хоть бы заснуть и проснуться уже на Марсе, чтобы не думать, чтобы не чувствовать, как тяжело дается это прощание.
Нас ждало двести пятьдесят семь дней пути.
Ничего чернее, чем пространство между звездами, я никогда не видел.

* * *

Мы привыкли к Кораблю, в котором сидели, как мыши в стеклянной клетке.
Правда, не все. Кто-то сошел с ума. Еще бы – нервы, тьма, вибрировавшая между звездами, невероятные траектории, по которым перемещались Фобос и Деймос, вид Солнца и Луны с Марса. Там ждал нас новый негостеприимный малиновый  мир.
Ева, Новый Эдем, тюрьма. Блестящий чистый город, где повсюду стекло и трубы с углеродом, где воду с помощью насосов, нагнетающих давление, перекачивают с полярных шапок, покрытых снегом и вантаблэком, а кислород вырабатывают атмосферные макропроцессоры и синтлеса.
Родители сняли двухкомнатную квартирку на третьем подземном уровне Южного купола. Лучшее было нам не по карману. На ежемесячную плату за нее на Земле мы могли бы купить жилье в центре города. Но здесь, на Марсе, мы считались почти нищими, и в квартире у нас были лишь голые стены, покрытые цементным клеем, и мебель из ДСП. Там мы только спали и ели. Все свободное от дел время (а день здесь длится двадцать четыре часа тридцать семь минут), проводили «снаружи» – то есть под куполами, уставившись на чужое небо, которое стало нашим. Разглядывая все вокруг – а вокруг была лишь пустыня да кроваво-красная пыль.
Часто по вечерам или ранним утром мы с мамой и папой приходили на холмик недалеко от места утилизации отходов, садились и, когда умирало фиолетовое небо, всматривались в горизонт, пытаясь отыскать сероватую точку, наш бывший дом. Нас разделяло примерно двести миллионов километров. Земля, этот синий мир, ставший серым, была всего лишь пылинкой в бесконечности космоса.
Мы старались жить обычной жизнью, не чувствовать себя изгнанниками, старались не думать о том, что мы – последние представителями человеческой расы, которую уничтожили собственными руками. Взрослые работали, дети ходили в школу, чтобы написать новую Историю человечества.
Жизнь продолжается , повторял я себе. Жизнь продолжается .
Оставив после себя на Земле пепелище войн за нефть, здесь, на Марсе, мы построим новый мир, будем жить в согласии и братстве, по новым принципам, и никогда не повторим ужасных ошибок прошлого. Вот что говорили себе мы – те, кто оставил своих братьев умирать просто потому, что у них не нашлось денег на билет на Марс.
Мы старались не думать о людях, брошенных на растерзание кислотным бурям и начинающемуся на Земле ледниковому периоду, гнали эти мысли из головы – чаще, чем готовы были себе в этом признаться.
Власти Евы утверждали, что контактируют с Землей, что небольшие группки выживших  восстановили у себя гражданскую власть, и там внизу (внизу? ) не все потеряно. Мы старались в это верить – может, просто чтобы было не так стыдно смотреть на себя в зеркало по утрам.
Я старательно учился, но выдающимися способностями не отличался. Выпустившись из университета, устроился на работу в компанию, которая занималась синтлесами, в отдел исследований и разработок. Мама и папа умерли от рака, на наследство мне удалось купить халупу на втором подземном уровне, я познакомился с девушкой, мы поженились, детей у нас не было. В общем, я жил ничем не примечательной жизнью, а Ева тем временем медленно разрасталась, как слизень, как метастаз. Чем больше строилось новых куполов, чем больше появлялось новых кварталов, тем больше возникало проблем. Все тех же, связанных с коррупцией, утилизацией отходов, неравенством, нецелевым использованием средств, плохими условиями труда, медициной, религией, политикой, завистью.
Периоды затишья чередовались с яростными протестами против правительства: люди были недовольны заработной платой, условиями жизни, управлением ресурсами, угрозой перенаселения, ведь с каждым месяцем число жителей подземных домов увеличивалось. Выступления захлебнулись в крови. То и дело происходили убийства, похищения, пожары, грабежи.
Были синтезированы новые вещества, например, синткаучук, который получали из гнилых корней синтлесов.
Пока богачи прохлаждались в своих надземных виллах, в квартирах на последнем уровне человеческих муравейников, глубоко под землей, дети умирали от голода и страдали от неизвестной болезни, превращавшей их в слепых калек. Всем было плевать. Так же, как и раньше.
Где бы ни оказался человек, он все равно остается мразью . Я плакал по ночам, закусив край простыни. Но жизнь продолжается, она должна продолжаться .
Мне было пятьдесят пять, когда по барам, офисам и площадям поползли странные слухи. Правительство, конечно, не хотело огласки, но скрыть ничего не удалось. Нам клялись, что все связи с Землей прерваны много лет назад, а сейчас квадрорадары засекли небесное тело неправильной формы, которое невозможно сфотографировать или толком разглядеть в радиотелескопы. Теперь оно приближается к тонкой марсианской атмосфере.
Одни говорили, что на Земле в живых никого нет. Какая уж там гражданская власть… На Земле все вымерли.
Другие, разглядывая серую точку бывшего дома во тьме космоса, уверяли, что те, кто остался, построили новый корабль и летят на Марс. Видите, как Земля почернела, стала темнее всего окружающего пространства? Значит, жизнь там теперь невозможна.
Правительство опровергало любые слухи, заверяло, что все в порядке, призывало сохранять спокойствие и вести обычную жизнь ради светлого будущего и всеобщего блага. Но в городе повсюду чувствовалась тягостная атмосфера; не было ни одного места – ни одной улицы, ни одного паба или подпольного притона, где курили марсианские наркотики, – которое бы черные сплетни обошли стороной. Считавшие себя проповедниками безумцы утверждали, что первые колонисты тайно привезли на Марс какой-то предмет, возможно, запрещенную на Земле книгу, а вместе с ней и страшное проклятие, неразрывно связанное с родом человеческим. В глухих переулках и на окраинах начали разбрасывать пугающие листовки с аллюзиями из Ветхого Завета

ЛЮДИ ВЫКАЗАЛИ НЕПОСЛУШАНИЕ
ПОЭТОМУ БОГ СДЕЛАЛ ТАК, ЧТОБЫ ЗЕМЛЯ РАЗВЕРЗЛАСЬ И ПОГЛОТИЛА МУЖЧИН, ЖЕНЩИН И ДЕТЕЙ

В гулкой темноте подземных коридоров кто-то выкрикивал строки из «Апокалипсиса» Иоанна Богослова.
«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец!», «Пал, пал Вавилон!»
Старики и особо впечатлительные сочиняли всякие небылицы, большая часть которых была связана с гигантским небесным телом, неотвратимо приближающимся к красному шару Марса.
Левиафан, исполин… говорили граффити на стенах трущоб.
– Думаю, это бред… Всегда находятся люди, которые разыгрывают такие мистификации, чтобы дестабилизировать власть, разве нет? – как-то спросила меня жена. Я не знал, что ответить.
Порой я завидовал бабушкам и дедушкам, и часто представлял, как их останки, их скелеты, с беззубыми улыбками, навечно замороженными ядерной зимой, покоятся на Земле, закутанной в кокон льда.
В это время многих жителей Евы стали мучить кошмары, настолько реалистичные и страшные, что мы пускали слюни и кричали во сне.
Нам снился гигантский человек, колосс с розоватой кожей, весь в морщинах, такой огромный, что его невозможно было охватить взглядом. Он летел через вакуум и эоны, как чужеродное тело, непонятно откуда появившееся в складках космоса.

* * *

Обычным утром двести семьдесят седьмого года Евы (и триста двадцать восьмого года Марса) кошмары и слухи стали реальностью. Солнце, и без того полинявшее от выбросов плазмы, заслонила тень, Еву накрыл полумрак.
И начался хаос.
Люди хотели услышать объяснение. Тень в нашей жизни есть всегда, но эта была… другой .
Что это? Метеорит? Корабль отчаявшихся? Неужели за сорок лет, в разрухе, на Земле умудрились построить летательный аппарат такого размера? Очень сомнительно… А может, нас посетили пришельцы? И наконец будет получен ответ на давний вопрос – одни ли мы во вселенной? Забавно, правда? Инопланетяне не контактировали с землянами на Земле, а с землянами-жителями Марса  решили встретиться…
Правительство поначалу хранило молчание (хотя оно и раньше-то не горело желанием общаться с народом), а потом ограничилось общими словами, мол, это необычное астрономическое явление, зеркальное затмение, случившееся оттого, что Фобос и Деймос выстроились в одну линию, а их тени отразились на центральном куполе… А какого ответа мы ждали?
Через семь дней после появления Тени небесное тело сбавило скорость, вошло в атмосферу Красной планеты и зависло над прозрачными куполами города, километрах в пяти.
Вблизи оно выглядело просто гигантским, и, несмотря на самые причудливые предположения, высказанные за последние недели, на самые бредовые кошмары, преследовавшие нас по ночам, мы оказались не готовы к увиденному. Зрелище было настолько немыслимым, что город окутала странная тишина. Тишина, которая всегда сопровождает Невозможное.
Мы наконец увидели это небесное тело своими глазами .
Но вместо ответов у нас появились новые вопросы.
Над нашими головами лицом вниз висел труп – тело лысого беззубого старика парило над марсианским городом, который мы любили и ненавидели… Это ангел? Монстр? Галлюцинация?
Старик явно был мертв – он не шевелился, мягкий выпуклый живот, весь в морщинах, как у птицы, свисал вниз. Старик явно был мертв – из-под широко открытых век виднелась мертвенная молочная белизна глаз размером с круглые резные окна собора. Мы часами стояли под куполами, задрав головы кверху, открыв рты и разглядывая то, что наши сны и предчувствия позволяли лишь предугадывать.
Его назвали Тело. Тридцать пять километров в длину – от ногтей на ногах до верхней точки лысого черепа, покрытого коричневыми старческими пятнами. Чтобы рассмотреть его целиком, нужно было пройти через весь город, от купола до купола, от площади до площади. Казалось, это какая-то звезда своим заклинанием пригвоздила Тело к небосводу, а марсианские ветра взъерошили старческую кожу бесчисленными морщинами. Он лежал в небе, как фантастический воздушный шар, завораживая нас своим видом. Руки вытянуты вдоль тела, на ногах – толстые, слишком длинные ногти. На гигантском измученном лице – признание поражения, синеватые губы обнажают зубы размером с мегалиты, а член свисает вниз, как жирный червяк с одним слепым глазом.
Когда мы обрели дар речи и осознали реальность происходящего, многие окончательно тронулись умом.
Самоубийства и самоистязания, мистический бред, передозировка синткаучука.
В ответ на протесты и требования людей объяснить, что происходит (а дело дошло до пожара в Синтлесу № 4 в Северном биокуполе) правительство лишь призвало сохранять спокойствие, пообещав отправить моношлюпки для тщательного изучения Тела.
Три шлюпки, по одному пилоту в каждой, поднялись в неподвижный воздух чешуйчатого рассвета. А мы, в своих сырых квартирках, грызя от волнения ногти, стали следить за их полетом на плазменных экранах.
Через десять минут после взлета, примерно в километре от Тела, бортовые камеры отключились.
Но аудиосигнал не прервался. Ни на миг не прервался.
Мы услышали вопли пилотов. Сначала вопли ужаса, а потом – ликования, как у тех, кто наконец-то узнал правду. Воцарившуюся после этого тишину нарушил грохот шлюпок, на полной скорости врезавшихся в песок. Пилоты сделали это намеренно. Данные с бортовых самописцев не оставляли сомнений.
Потом отправили еще несколько человек. Но всех ждал один и тот же конец. Наблюдать за Телом с помощью беспилотных летательных аппаратов или зондирующих аэростатов оказалось невозможно. В радиусе шестисот метров от центра трупа видеосъемка выключалась, пилоты сходили с ума и кончали жизнь самоубийством, издавая панические, исступленные и торжествующие вопли.
Бум, бум, бум. 
Как ни странно, но постепенно мы смирились с тем, что над нашим городом висит гигантский труп. Висит неподвижно. Словно тотем, фетиш, вечный вопрос.
Небольшие группки старцев, совершенно обкуренные синткаучуком, считали, что это труп Бога. Бога, который не смог вынести того, как бездарно мы упустили наш второй шанс. Бога, который пришел в отчаяние и покончил жизнь самоубийством, увидев, как его собственное творение снова погружается в пучину уныния, гнева, зависти и гордыни.
Кто-то утверждал, что это призрак. Да, именно так. Это призрак рода человеческого, вымершего на Земле, который прилетел сюда, чтобы мучить нас в новой обители. А те, чье воображение не знало границ, не сомневались, что Тело – это космический троянский конь, посланный землянами для захвата нашего города.
Лично я так и не смог разобраться в своих мыслях по поводу Тела. Разобраться было нелегко.
У моей жены случилось несколько нервных срывов, а как-то раз, вернувшись с работы, я не застал ее дома. Потом мне сказали, что кто-то видел, как она занималась проституцией на окраине города за жалкую дозу наркотиков. Я не стал ее искать и больше никогда не видел.
Через месяц после появления с Телом произошло то, что происходит со всеми трупами.
Оно начало разлагаться.

* * *

Сначала вздулось и поменяло цвет.
Бледно-розовая кожа стала зеленоватой, как испорченный сыр. Сначала – только живот, потом, через несколько часов, – руки, ноги и лицо. Постепенно Тело потемнело и превратилось в один сплошной огромный пурпурно-черный синяк. Живот, мошонка, губы, глазные яблоки и скулы трупа ужасно распухли, сделав его больше похожим на какое-нибудь земноводное, вроде жабы, чем на человека.
Мы были в ужасе. Разбив лагеря прямо на улицах, забросили все повседневные дела, перестали ходить на работу и не обращали внимания на то, что вооруженные банды пользуются неразберихой и грабят наши квартиры, внося еще больший хаос в и без того суматошную жизнь. Мы стали смотреть.
Через три недели труп потек. Из всех отверстий Тела, изо рта и уже вытекших глаз на купола из сфероргстекла хлынули коричневатые водопады, напоминающие сточные воды. Воняет, наверное, отвратительно, думали мы, глядя на это снизу.
Перед нашими глазами, в марсианском небе, один за другим проходили все этапы разложения.
Я начал курить синт-каучук, благодаря которому мог хотя бы ненадолго отключиться от происходящего и впасть в сладостное забытье. Вот-вот должно произойти что-то непоправимое, я это чувствовал и не видел больше никакого смысла повторять, что «Жизнь продолжается!» и «Должна продолжаться!».
Через месяц на коже Тела появились разрывы, выставляя на обозрение влажное месиво гнилого мяса и желтого жира. Разложение во всей красе.
Вечером, на закате одного февральского дня, огромный кусок носа, который болтался на лоскуте кожи, оторвался от Тела и рухнул на юго-восточный купол, пробив его насквозь. Всех находившихся на поверхности ждал ужасный конец от отравления марсианским воздухом – смесью двуокиси углерода, аргона, азота, окиси углерода при недостатке кислорода. Спаслись только те, кто в тот момент оказался под землей, в своих квартирках, куда качали кислород из атмосферных макропроцессоров и синтлесов. Мне до сих пор интересно, сколько они протянули без еды, остался ли кто-нибудь в живых сейчас?
Через семь дней настала очередь восточного био-купола – на него свалился гнилой кусок жира с живота трупа.
Чем дальше, тем больше ошметков падало на город.
Кто-то из ученых предложил сделать гигантскую сеть для защиты Евы, но вскоре после этого часть пальца рухнула на космический порт, разрушив его, и стало понятно, что у нас просто нет времени. Единственное, что можно сделать для выживания – укрыться под землей, словно мыши, еще раз.
Я хорошо помню тот день, когда решил запереться в квартире и ждать. Помню, как в последний раз вышел под купол и посмотрел на Тело – гнилое, черное, мерзкое, с пустыми глазницами, кривыми зубами и ухмыляющимся ртом.
Я проклял его.
И подумал: если это действительно труп Бога, то, надеюсь, умирая, он невыносимо страдал.

* * *

Неужели моя жизнь закончится здесь, в убогой квартирке с голыми стенами, покрытыми цементным клеем? Похоже на то.
По телевизору блондинка с искусственными сиськами обещала, что правительство скоро придумает, что делать.
Мне было все равно.
Какая теперь разница?
Время от времени слышался грохот падения очередного куска Тела, разрушающего еще одну часть города, купол, дорогу или синтлес, благодаря которым у нас есть кислород.
Рано или поздно труп сгниет полностью и минерализуется . На первый марсианский город начнут сыпаться кости. Гигантские, белые кости – на красную пустыню. А когда будет разрушен даже атмосферный макропроцессор, мы задохнемся, сожалея, что не остались на Земле.
А может, мы умрем раньше, от голода.
Мои соседи – отец, мать и двое детей – прошлой ночью покончили жизнь самоубийством, приняв смертельную дозу синткаучука.
Я лежу на диване и курю.
Бодрствование – забвение – забвение – бодрствование.
Представляю вонючие нижние этажи Евы, подвалы, где люди в кромешной тьме на ощупь ловят мышей и тараканов, а потом жарят их на чугунных печах.
Представляю сошедшую с ума с окосевшими от наркотиков глазами жену, скелеты бабушек и дедушек, минерализовавшиеся на Земле, представляю, какое выражение лиц было бы у моих родителей, если бы они увидели, что стало с их мечтой о светлом будущем в новом мире.
По телевизору блондинка с искусственными сиськами уверяет, что власти готовят специальные Корабли, и на Землю смогут вернуться те, у кого хватит денег на билет. Уверяет, что ядерная зима на Земле, по всей видимости, заканчивается, и воздухом снова можно дышать.
Переключаю каналы.
По одному поют очень старую, еще земных времен, французскую песню «Нас ветер унесет».

…К Большой Медведице послание,
Намеченный маршрут исканий,
Мгновенья бархатного фото,
Пусть это вздор, пустое что-то.

И это ветер унесет.
Исчезнет всё.
Нас тоже ветер унесет…

…Тот запах наших лет почивших,
Что в дверь твою порой стучится,
И бесконечность разных судеб…
Возьмем одну, кто нас осудит?
И это ветер унесет…

Я разражаюсь хохотом.
Выключаю телевизор, продолжая курить и хохотать. Смеюсь, смеюсь и смеюсь, и все никак не могу успокоиться. Так громко, что не слышу, как кусок Тела снова падает на купол где-то вдалеке, а в небо взмывают столбы красного песка, закрывая горизонт, где все еще сияют звезды – они будут сиять еще много лет. Но не вечно.
Не вечно.

* * *

Я умираю одним майским утром от голода и безумия, задыхаясь от углекислого газа, который сам и вырабатываю, пуская слюни и склоняя голову на грудь, как обкуренный Иисус Христос.
Я умираю, и все становится невероятно черным.
На какой-то миг. Вспышка, миллисекундный взмах крыльев бабочки, тонущей во тьме разрушающейся планеты.
А потом попадаю в Тело. В его гнилую, вздувшуюся плоть, в кости с высохшим костным мозгом, в мягкие тусклые глаза, которые ввалились в минерализовавшиеся глазницы, но продолжают смотреть на Еву.
Это не Ад, не Чистилище, не Рай, не Забвение, не Реинкарнация.
Это Тело, где находимся все мы. Я чувствую то, что́ от меня осталось, и что́ осталось от всех остальных, кто переселился в Тело – от бабушек и дедушек, от родителей, от жены, от каждого мертвого человека, с незапамятных времен. Здесь мы все неразрывно связаны, как в пчелиной колонии, воспевающей смерть своей любимой королевы. Нити смерти переплетаются и разделяются, растворяясь друг в друге и расщепляясь, а мы, клетки вымирающего человечества, вибрируем, находясь в состоянии, которое нельзя назвать ни благодатью, ни наказанием, мы – наночастицы душ – объединены в этом Теле, которое мертво и продолжает гнить и умирать.
Тело – это Смерть всего, чем мы были. Олицетворение Вымирания. Человеческая порода в чистом виде на пороге исчезновения. Здесь, в этом усталом, раздутом, чудовищном трупе, смешались тысячелетние страхи, суеверия, мольбы, торжества, ритуалы, веками накопленные с тех пор, как первый человек осознал наступление Конца.
И теперь я (мы ) смотрю (смотрим ) на мир его мутными гнилыми глазами.
Миллиардами глазных склер мы рассматриваем все вокруг, ощупывая взглядом каждый уголок Вселенной. Всматриваемся в прошлое, настоящее и последние дни будущего.
Я вижу грустное существо в жилище под землей, вижу, как оно с хохотом разбивает телевизор, как смотрит на Землю, поглощаемую вакуумом, как освобождается от плаценты, как сжимается, исчезает, не существует и возвращается в Тело, где есть все, что за тысячелетия Истории определило род человеческий.
Я вижу, как рушатся цивилизации и империи, как вожди топят свои души в лужах крови.
Тело – это Смерть, и, умирая, оно питает само себя. Это все, чем мы были и являемся, все, что определяло наши поступки на Земле, а потом и на Марсе.
Смерть. 
Тело – наш единственный двигатель, то, что всегда управляло нами.
Мы и есть  Тело – тот мотор, тот механизм, бензин у которого почти закончился.
И сейчас вместе с Телом мы наблюдаем нечто ужасное, странное, страшное и непонятное.
Эти маленькие кружочки, бессмысленно вращающиеся на орбитах, этот плевок космической пыли, покрытый мертвыми бактериями, этот красный каменный шар, усеянный разбитым стеклом, где последние остатки того, кем мы были, пытаются выжить и найти ответ на вопрос, что же такое Тело, не зная, что они сами – это и есть Тело.
Я разлагаюсь и попадаю в пустыню на Марсе и во все уголки Вселенной, а потом возвращаюсь сюда, к своим собратьям, которые существуют и распадаются, и, умерев, не перестаю изумляться – изумление все не проходит, не проходит и не проходит.
Если бы я мог смеяться, я бы хохотал до сих пор. Но я не могу. Я могу лишь существовать, в медленном умирании этого гигантского Тела.
И когда последний человек погибнет и воссоединится с нами, гниение Тела завершится, и оно снова погрузится в Великое Ничто, которое его породило.
Я (Мы ) буду (будем ) свободен (свободны ).
Умирая, Смерть станет Жизнью. И мы будем свободны.
Все, без исключения.
И то, что от нас останется, рано или поздно превратится в холодный сияющий ужасный Черный свет – после того, как появится слово

КОНЕЦ

Зачем старики смотрят на стройки

Камилло Боджетти вышел на пенсию, провел несколько лет, наслаждаясь заслуженным отдыхом, и вдруг почувствовал себя старым, одиноким, жалким.
Как же удивительно быстро пролетело время!
Страшно об этом думать, но, может быть, через считанные дни (Боже, даже минуты!) его жизнь подойдет к концу.
Каждое воскресенье Камилло ходил в церковь и рассеянно слушал мессу. Все его мысли были сосредоточены на одном – молиться Богу, чтобы неизбежная развязка не стала слишком тягостной, чтобы не превратиться в слабоумного, издающего безумные вопли и неспособного самому вытереть себе задницу.
Однажды воскресным утром, шагая с тростью из церкви домой, Боджетти увидел старика, наблюдающего за стройкой. Конечно, он замечал такое и раньше, но в этот раз решил остановиться.
Со всех сторон строительной площадки стояли ограждения, а в центре рабочие копошились у ржавой трубы, вставленной в глубокую дыру в бетоне.
Старик был обычным стариком. Очень похожим на Камилло. Та же порода. Порода тех, кому до всего есть дело. Он смотрел на стройку точно так же, как тысячи других стариков во всем мире. Руки заложены за спину, спина сгорблена, неряшливая одежда, на голове – шерстяной берет; пристальный взгляд устремлен на яму в земле, а рот полуоткрыт – выражение лица человека, который видит что-то интересное и загадочное.
Но зачем, черт подери, старики наблюдают за стройками?  Этот вопрос глухим эхом отозвался в голове Камилло, наполняя его беспокойством. Ты должен знать… ты ведь тоже старик… 
Он подошел к незнакомцу, который вглядывался во внутренности города, оголенные рабочими, оторвавшими бетонную кожу от живота мегаполиса. Встал у ограждения, опираясь на трость и немного покачиваясь, надеясь, что старик скажет ему хоть слово или посмотрит в его сторону.
Что тут, черт подери, такого интересного? Потные, мускулистые руки рабочих, откручивающих болты, таскающих землю и переругивающихся, напоминают давно ушедшую молодость? Или яма похожа на будущую могилу в земле, которая скоро подарит им вечный покой? Желание полюбоваться, как прекрасен труд, ставший воспоминанием десятилетней давности?
Камилло не понимал, но всегда считал себя человеком, способным глубоко разобраться в жизненных вопросах. Поэтому дотронулся до руки старика и заговорил сам.
– Простите… Может, это звучит глупо, но скажите, пожалуйста… что здесь такого интересного?
Тот обернулся, и Камилло с жалостью и отвращением обнаружил, что собеседник невероятно похож на крота – древнего, человекоподобного. У него были совершенно белые, как вареные яичные белки, слепые глаза, обрамленные коркой молочного цвета. Морщины на лице, скучающий насупленный взгляд говорили о тяжелой, безрадостной жизни.
– П-п-простите, – пробормотал Камилло. – Извините, пожалуйста, что побеспокоил…
Старик-крот пару раз пожевал губами, а потом морщины растянула покорная улыбка, обнажившая вставные зубы. Взгляд его слезящихся глаз с коркой по краям пронзал пустоту.
– Нет, Вы меня совсем не побеспокоили. Я смотрел на стройку. На жир среды. Буду рад, если составите мне компанию. Подходите ближе…
Но Камилло, хромая, наоборот, отступил на пару шагов. Старик показался ему психом, безумцем, а его уродство – наказанием божьим. Что он, слепой, мог видеть? «Жир среды»? Что это еще за чертовщина? Он слепой с рождения или ослеп на старости лет?
Урод, псих, безумец.
Ухмыльнувшись, старик сам подошел к Камилло. Ноги колесом, слюна в уголках рта. Боджетти стало страшно.
А когда незнакомец снова заговорил, его рука, как коготь, проткнула разделяющее их пространство, а голос стал голосом болезни, инфекции, зараженной могильными бактериями земли. Он вытянул к Камилло голову на шее с обвисшей старческой кожей, изъеденной псориазом, и прошептал ему на ухо, почему старики наблюдают за стройками.
Вернувшись домой и посмотрев на себя в зеркало, Камилло обнаружил, что зрачки у него исчезли, а глаза превратились в желтоватые сгустки слизи. Никогда в своей жизни он не видел так хорошо.
Камилло стал часто приходить на стройку и вместе с новым другом своими древними глазами без зрачков часами смотреть на дыру в асфальте, на склизкие кишки в животе города.
Они знали, что рано или поздно стройка закончится. И тогда они отправятся в другой район мегаполиса, где найдут новую стройплощадку, новые ограждения, новый строящийся фундамент.
И когда их спрашивают, зачем старики смотрят на стройки, они улыбаются в ответ и шепчут на ухо слова, которые никто не хотел бы услышать, но рано или поздно должен, чтобы вернуться и самому посмотреть.

Другая темнота

There is such peace in helplessness.
Кейт Коджа. Ноль

В этой квартире от всего веяло запустением.
Отчаянием.
Тайной.
Пыльные и засиженные мухами оконные стекла превращали свет в серую патину, которая липким слоем покрывала стены, потолок и мебель – как плесень, способная заразить сами корни существования.
О том, что здесь недавно теплилась жизнь, говорил запах забытой в раковине грязной посуды, но он лишь усиливал гнетущую атмосферу.
Слез, бессонницы.
Утраты.
Капитан Эрнесто Гандже почувствовал, как от запаха подвело живот и, пошатываясь, направился в гостиную, разглядывая мебель и всякие безделушки, по которым можно было составить представление о жизни семьи Бальдуцци. Успеха это не принесло. Вокруг переговаривались его подчиненные, следователи осматривали содержимое шкафов и собирали вещдоки. Если бы они замолчали, ушли и оставили его одного, он смог бы спокойно обдумать, почему люди иногда исчезают – да так, что шансов найти их практически нет.
Он сунул сигарету в рот, но зажигать не стал – все же это не его квартира и, кто знает, есть ли у нее сейчас хозяин, – и остановился, чтобы бросить взгляд на стену, увешанную фотографиями.
Мужчина.
Женщина.
Ребенок.
Улыбки. Закаты. Будни. Праздники. Лоскутки обычной жизни, такой же, как у всех.
Он подошел поближе, чтобы рассмотреть лица и фигуры, застывшие в вечных объятиях, и на какую-то долю секунды ему показалось, что над головой раскрылось отверстие, словно его хотели вытащить из собственного тела. Из квартиры, из дома, наверх, в небо, туда, откуда можно увидеть голубые контуры Земли, с одной-единственной целью – найти ответ на простой вопрос.
Где вы? Куда вы подевались? 
Он оторвал взгляд от фотографии – о, как мне больно смотреть на лицо Луны  – и уставился в конец коридора, разрезавшего квартиру пополам, на дверь, которая, скорей всего, вела в кладовку. Один из его парней нерешительно мялся на пороге, будто не понимал, какого черта они здесь делают; Гандже отодвинул его в сторону и зашел внутрь.
За тридцать лет работы он всякое повидал, и это всякое часто имело привкус падения, обмана или жестокости; поэтому он так удивился, что в общем-то безобидное содержимое каморочки вызвало у него приступ тошноты.
Здесь царил мрак.
Влекомый внутрь, как мотылек на свет огня, Гандже сделал несколько шагов вперед с осторожностью путешественника, свернувшего с протоптанной дорожки на неизведанную землю.
– Какого черта… – проворчал кто-то за спиной, и Эрнесто снова пожалел, что не один, иначе бы ничто не нарушало тишину и не мешало привести мысли в порядок.
Повсюду были картины. В рамках, на бумаге, холсте, на ткани. Десятки. Одни разбросаны по полу, другие висят на стене, третьи стоят на мольбертах или прислонены к коробкам. К потолку гвоздями прибито огромное полотнище, наверное, простыня; оно свешивалось вниз, как потемневшая, вздувшаяся грудь, отравленная ядовитой сывороткой.
Но не такие картины ожидаешь увидеть в доме представителей среднего класса, живущих на окраине.
Ни мертвецов, ни порнографии, ни всяких непристойностей или откровенных сцен, которые могли бы вызвать отвращение. Просто абстракции на одну и ту же тему. Терзающая душу зрителей идея фикс, сформированная частью сознания, свернувшего с правильного пути.
Полное отсутствие надежды. Оно действовало как гипноз, и капитан понял, что закурить все же придется.
Это удалось не сразу, ватные, вспотевшие пальцы несколько секунд не могли справиться с зажигалкой.
Эрнесто со злостью прикусил зубами фильтр.
Надеясь, что дым от «Мальборо» прочистит мозги.
Рассеет комок тревоги, который копошился у кадыка, как гигантский таракан.
Надо уходить отсюда, из этой маленькой кошмарной картинной галереи.
И он вышел.
В коридор.
В тусклый свет, отфильтрованный мушиным дерьмом и грязью.
Все лучше, чем студия Элеоноры Бальдуцци. Он подумал об этой женщине, о том, как первый раз встретил ее в отделении полиции, и о том, в какое горестное оцепенение она потом впала.
Дышать. Дышать. Здесь так тяжело дышать.
Кто-то позвал его из спальни. Голос звучал неуверенно:
– Капитан… можете подойти на минутку?
Конечно, он подойдет. Хотя зуд в горле подсказывал – не делай этого. Там ждет тебя то, от чего ты никогда не сможешь избавиться.
На полу у двуспальной кровати, словно пустая куколка, валялся комок простыней. Свет был приглушен, как в палате хосписа, где, содрогаясь высохшим телом в предсмертных конвульсиях, умерла его мать. Сладковатый затхлый воздух сохранил смешавшийся запах пота двух тел.
Пино Бертеа, один из лучших его парней, ждал старшего, сидя на кровати. В глазах читались тревога нервных ночей и мрачные мысли бывалого полицейского сыщика.
– Капитан, думаю, это для вас, – сказал он хриплым голосом, показывая на комод слева от кровати и включая икеевский торшер.
– Что это?
– Письмо. На Ваше имя.
Гандже присел – кряк!  – проскрипели колени, напоминая ему, что старость близко, а пенсия еще далеко – и принялся разглядывать конверт. Белый, размером с обычный лист для протокола, довольно пухлый; сверху надпись заглавными буквами, сделанная нервной рукой:

ДЛЯ КАПИТАНА ГАНДЖЕ

Рядом лежал телефон «Самсунг», – не скрыто ли в его электронном чреве, вдруг подумал капитан, решение загадки, которая не дает ему покоя, как привязавшийся голодный бродяга? Он снял форменную фуражку, бросил ее на кровать и повернулся к коллеге:
– Пино, иди к ребятам. Проверь, пожалуйста, чтобы они там ничего не пропустили…
– Конечно. Вы нормально себя чувствуете?
– Устал. До смерти.
– Понимаю. Ничего, все наладится.
– Да уж… наладится.
Бертеа вышел, и капитан остался один в конусе света от пыльного торшера. Сейчас бы лечь на кровать и уснуть. Он надел латексные перчатки, взял конверт двумя пальцами и открыл.
Листы бумаги.
Десятки листов, исписанные аккуратным мелким острым почерком, с сотнями исправлений и комментариев.
Где вы? Куда вы подевались? 
Гандже начал читать и вдруг вспомнил, что все еще держит во рту сигарету, дым которой, как привидение, вьется в воздухе этой квартиры, где когда-то текла жизнь. Словно потерявшийся в темноте мотылек, он отчаянно нуждался в том, чтобы увидеть наконец свет фонаря.

* * *

Если вы читаете это письмо, значит, нас больше нет. Конечно, вам известна большая часть истории. Но только то, что лежит НА ПОВЕРХНОСТИ.
Я не знаю, почему решил адресовать написанное именно вам.
Все так запутанно.
Но разве в этом мире существует то, что нельзя назвать запутанным, ошибочным, непостоянным?
Свет. Темнота.
Любовь. Ненависть.
Надежда. Отчаяние.
Радость. Боль.
Равновесия нет, его не бывает.

* * *

Никогда. 

* * *

Спасибо за то, что сделали для нас.

* * *

Темнота живая.
Она словно что-то обещает.
Светится .
Хуже, чем здесь, просто не может быть.
Не может быть.

* * *

В прошлом мы все совершали чудовищные ошибки. И часто выбирали неправильные дороги на развилках нашего жизненного пути.
Способность винить в этом себя – одно из проклятий человечества.
Жизнь может измениться в мгновение ока.
Ты опоздал на одну секунду, задремал на пару минут или пришел на миг раньше, – и твоя судьба повернулась невероятным образом. А все, что происходило до этого рокового момента, стало лишь туманным воспоминанием. На пути, изменить который мы не властны.
Знаю, идея простая и звучит банально, но…
Она должна лежать в основе любой религии.
На ней, как на святыне, должны воздвигать храмы.
Нужно, чтобы на улицах висели указатели, напоминающие нам об этой истине каждый раз, когда мы выходим из дома, не подозревая, сколь хрупки доспехи нашей уверенности.
Для меня этим мгновением стал короткий разговор с приятелем, которого я сто лет не видел, в каком-то захудалом супермаркете.
Для меня это мгновение стало концом сна, длившегося тридцать пять лет, проведенных на этой планете, и началом кошмара, затянувшего, как трясина, откуда я до сих пор не выбрался.
Это история двух последних лет моей жизни.
История, которую мне не хотелось бы рассказывать.
Но порой это единственное, что остается нам перед долгим расставанием.

* * *

Пару раз в день я спускаюсь в подвал, снимаю крышку люка и сажусь перед ним.
Сижу так часами, глядя вниз, в мудрый мрак темноты.
Когда ворошишь воспоминания, время летит быстро.
Иногда я нахожу в этом утешение. Порой мне становится страшно за жену, которая закрылась у себя в комнате в надежде раствориться, и я думаю, что будет с ней, с нами. Со всем миром.
Я потерял все, поэтому смерть меня не страшит. А жизнь перестала страшить уже давно.
Но меня пугает то, что находится между , пугают твердыни неопределенности.

* * *

До Рождества оставалось три дня.
Я смотрел в окно спальни и ни о чем не думал.
За ночь дороги засыпало тонким слоем снега, а утренний морозец превратил его в блестящий наст. Побелевшие крыши, алюминиевая фольга небосвода, приглушенный шум улицы… Да, тогда мне нравилось, что снегопад делает едва слышными звуки реальной жизни: казалось, от этого остановится уютнее, особенно когда смотришь на снег из окна квартиры, вместе с семьей. Сейчас я не выношу этой ледяной тишины. Она пугает меня, рождает в сознании картины разрушенного мира, погрузившегося в новый ледниковый период, где города, некогда принадлежавшие нам, заполонили дикие звери, насильники, каннибалы и убийцы.
Да уж, произошедшее с нами и воспоминания так влияют на то, что нам нравится, а что – нет… Казалось бы, банальность, а ведь мы об этом даже не задумываемся.
Из гостиной донесся смех Луны, которая, сидя на диване, смотрела мультики. Я оделся и зашел к жене, в ее маленькую студию, переделанную из чулана.
Элеонора была прекрасна.
Больше никогда я не видел ее такой красивой.
Она рисовала волшебный лес, по которому катилось смешное существо – что-то среднее между медведем и кроликом.
– Какая прелесть!.. Кто это? – спросил я, целуя ее в макушку. От каштановых волос вкусно пахло.
– Это Руццолино, лесной балагур. Почему ты никак не можешь запомнить?
– Ай, точно, Руццолино, опять забыл… – Я обнял ее и нежно сжал грудь, проводя губами по шее. – Это тот, который кувыркается? Я тоже так умею. Хочешь, покажу?
Она рассмеялась:
– Эй, прекрати! Ты меня отвлекаешь!
– А что, нельзя? А я так надеялся… – ответил я, изобразив на лице разочарование. – Хорошо, не буду больше… Я в магазин. Ты не пойдешь?
Она повернулась и посмотрела на меня. На кончике носа красовался мазок черной краски.
– Тебе не сложно? Я должна сдать эту картину послезавтра и немного не успеваю, ты бы меня так выручил.
– Эле, да без проблем.
– Ты такой милый, Андреа. Список на кухне.
– Буду ждать награды, – прошептал я, высовывая язык и протягивая руки к ее бедрам.
– Эй, хватит, ты вообще о чем-нибудь другом думать способен?
– Да.
– Ага, конечно, – она поднялась с табурета и одарила меня влажным страстным поцелуем. Я почувствовал, как кровь прилила к паху. – Луну с собой захватишь? Пусть проветрится.
– Конечно.
– Я тебя люблю, – она больше никогда не повторяла эти три простых слова.
– И я тебя. Очень.
– Про копченого лосося не забудь.
– Слушаюсь!
– Это будет чудесное Рождество.
– Даже не сомневаюсь.
Мы собирались пару раз поужинать с друзьями и родственниками, на Новый год провести несколько дней в горах, а потом поискать квартиру побольше; моя карьера проджект-менеджера шла в гору, и я хорошо зарабатывал. Элеонора тоже: на ее иллюстрации для детских книг обратило внимание известное издательство, и она заключила солидный контракт.
У нас были большие планы.
Мы были счастливы.
И у нас была Луна.
Наше солнце. 
Наша девочка.
С морковно-рыжими волосами, усыпанным веснушками лицом, глазами, которые растопили бы сердце даже Синей Бороды, и с характером, да еще каким. Вся в мать. В следующем году она должна была пойти в школу.
Смышленая, жизнерадостная девчонка. Так всегда говорят, да?
Я зашел в гостиную и несколько секунд, стоя на пороге, наблюдал за ней.
– Лу, пойдем в магазин, надевай шапку.
Она лежала на диване и, не отрываясь, смотрела какой-то нелепый мультик.
– Пап, я не хочу. Можно остаться дома с мамой?
– Нет, Лу, маме нужно закончить картину. Сходим в магазин, дадим ей немного поработать в тишине.
– Паааап, но я мультики смотрю!
Я немного рассердился, не понимая, в чем дело. Она обожала ходить по магазинам, никогда не капризничала. И всегда могла назвать причину, почему я должен купить ей маленький подарочек, Киндер-сюрприз, например, или конфету.
– Лу, не начинай.
– Неет.
– Папа купит тебе «киндер». И перчатки не забудь, когда вернемся – слепим снеговика во дворе.
– Я хочу остаться с мамой!
Пришлось долго уговаривать ее встать с дивана и надеть синюю куртку. В конце концов она сдалась, но было видно, что ей совсем не хочется никуда идти. Я подумал, не простудилась ли она часом.
– Эле, мы пошли. Пока! – крикнул я от входной двери.
– Пока, мамочка! – эхом повторила Луна.
– Пока, ведите себя хорошо! И про лосося не забудьте!
– Я не люблю лосося! Я хочу остаться дома с мамой, не хочу идти в магазин!
Мы спустились по лестнице старого дома за руку; Луна по-прежнему дулась, но, когда я пристегнул ремень автокресла и сказал какую-то глупую шутку, на ее лице, наконец, появилась хитрющая улыбка.
Потом я много думал о том, как странно в то утро вела себя моя дочь.
В отчаянии я бился головой о стену, рвал волосы и рыдал так, что темнело в глазах, все время повторяя – если бы только я разрешил ей остаться дома, наша жизнь сейчас текла бы в совершенно другой системе координат.
Но откуда же я мог знать?
Откуда?
Каждый день я виню себя за это.
Без конца повторяю, что не должен был настаивать. А потом думаю – возможно ли остановить механизм, который уже запущен? Вдруг злодейка-судьба, играющая нами как куклами и делающая каждый наш выбор бессмысленным, действительно существует? То, что произошло с нами и происходит сейчас – это реальность? Или нет? А решение, которое мы приняли, последнее решение, позволит мне узнать больше или приведет к тому, что нас просто не станет, что мы исчезнем навсегда?
Но выбор сделан, и будь что будет.
Будь что будет.

* * *

Элеонора лежит на кровати в нашей спальне. Уже много недель. Она спит почти все время. Иногда храпит – странным храпом, будто у нее в легких мокрые губки, хотя, если честно, мне не верится, что у нее все еще есть легкие. Порой рисует. Ей больше совсем ничего не интересно, и мы сошлись на том, что врач тут не поможет. Только сделает хуже – раскроет нашу тайну. Мы этого не хотим. Встретиться с ней лицом к лицу – вот единственное желание, которое у нас осталось.
Время от времени я подхожу к Элеоноре, сажусь на кровать, и мы немного разговариваем, но я очень осторожен и стараюсь к ней не прикасаться. В тех местах, где есть еще то, к чему можно прикоснуться.
О Луне мы почти не говорим. Чаще всего – о люке в подвале, о том, что внутри него – или может быть внутри него, – хотя ответов у нас нет.
Она говорит, что не чувствует боли, и я думаю, это правда. Может, ей даже хорошо – происходящее с ней ее в каком-то смысле утешает. Хотя видеть, какой она стала, конечно, ужасно.
Успокаивает только то, что скоро все это закончится.
Скоро нам нужно будет попрощаться.
И уйти.
Она хочет уйти первой. Говорит, что готова.
Я тоже готов.

* * *

От дома до супермаркета ехать минут пятнадцать, он находится в промышленном районе, вокруг – рощи из тощих тополей. На середине пути Луна, сидящая сзади и напоминающая перевязанный шарфом сверток в капюшоне, начала петь.
«Джингл Беллс». 
Слов она не знала, поэтому пела что-то вроде «Джинглс бел, джинглс бел, шалалалалабел!»
Я подхватил, и мы расхохотались. Снова пошел снег, сухой, как мука, порывы ветра закручивали его в спирали; дворники старательно шуршали, едва успевая очищать стекло.
Я оставил машину на подземной парковке, и через несколько минут мы окунулись в предпраздничную суматоху ярко освещенного супермаркета, увешанного гирляндами. Луна разрумянилась, глаза блестели от возбуждения – казалось, от недавних капризов не осталось и следа. Она без конца бегала туда-сюда по торговому центру; когда я предложил ей сесть в тележку, чтобы передохнуть, посмотрела на меня серьезно и сказала совсем по-взрослому: «Нет, я ведь уже большая!»
Я наклонился и поцеловал Луну в щеку. Почувствовал запах ее кожи. От волос, как всегда, пахло ванилью. Любимым шампунем, который она называла «шампунькой».
– Да, конечно, большая! Тогда поможешь с покупками?
Мы набрали всякой всячины, кроме того, что было в списке Элеоноры. Луна остановилась поболтать с какой-то старушкой, сказала ей что-то смешное, та от души расхохоталась, и я подумал, что в рождественские праздники некоторые люди кажутся суетливыми, хотя, может, на самом деле, они и не такие, а другие – спокойными и приветливыми, как эта старушка с ее доброй улыбкой. Побольше бы вокруг таких людей.
Был почти полдень, когда Луна напомнила мне про копченого лосося; мы отправились к холодильникам с рыбой, а она попросилась сбегать за киндер-сюрпризом к стеллажам со сладостями, рядом с кассой.
– Да, конечно. Жду тебя тут, давай быстрее.
– Спасибо, папа!

* * *

Я не пытаюсь оправдаться. Я не… меня никак нельзя назвать папашей-раздолбаем. Я никогда не оставил бы Луну одну, вне поля зрения. Но до касс была пара шагов, и я проследил, как Луна пробирается между людьми и тележками к стеллажу со своими любимыми киндерами. Вот она протянула руку, выбрала один – и тут меня хлопнули по спине так, что я чуть не задохнулся.
– Эй, засранец!
Я изумленно обернулся и уперся носом в хорошо знакомую физиономию, хотя, конечно, за много лет она сильно изменилось.
– Привет, придурок! – ответил я с любезностью, присущей давним приятелям.
Гуалтьеро Феррети был одним из моих лучших друзей, верным спутником во всех рискованных похождениях в лицее и университете, а потом наши дороги разошлись… Ну, знаете, как бывает… Вы взрослеете, работа, семья, сворачиваете на развилках в разные стороны…
Я действительно обрадовался нашей встрече. В голове пронеслись воспоминания обо всей хрени, что мы творили, как будто я мгновенно пересмотрел старые фотографии из другой эпохи, когда мы были молоды и беззаботны.
– Гуалтье! Ты разве не в Венето переехал? Что ты тут делаешь? Сколько лет, сколько зим!
– Да каких лет – веков!
Мы обнялись и разговорились. Мне кажется, я отвлекся не больше, чем на пару минут, пару проклятых минут. Потому что Гуалтьеро чуть ли не первым делом спросил:
– Как твоя жена? А дочка?
– Хорошо, просто супер! Луна, кстати, здесь, – ответил я, показывая пальцем в направлении касс.
Но ее там не было. 
Живот свело судорогой, в висках застучала кровь. Наверное, любой родитель в любом супермаркете хоть раз чувствовал то же самое. Стоит на секунду потерять ребенка из виду, как ты готов обосраться от страха, а через несколько секунд видишь, что твое чадо ковыряет в носу перед витриной с игрушками или собирается открыть пачку «Принглс».
– Она только что тут была, наверное, отошла куда-то. Извини, сейчас вернусь, – объяснил я и быстрым шагом пошел туда, где видел ее в последний раз.
– Хорошо, я жду тебя здесь, – откуда-то издалека донеслись мне вслед слова Гуалтьеро.
Я подошел к «киндерам» и огляделся вокруг. Луны нигде не было.
Успокойся, сказал я себе. Наверняка завернула за какой-нибудь стеллаж, может, болтает со старушкой, не пугайся.
– Луна? Луна, солнышко, ты где? – позвал я, чувствуя, что в горле пересохло, и вглядываясь в проходы между витринами в надежде увидеть ярко-синюю куртку.
Через пять минут я зашел в отдел игрушек, громко крича имя дочери и спрашивая всех попадавшихся на пути:
– Вы не видели девочку, такие рыжие волосы, синяя куртка?
Кто-то стал искать Луну вместе со мной, и пока я метался между стеллажами с консервами и консервированными овощами, воображение рисовало в голове одну картину страшнее другой, как в фильме ужасов.
Красный от волнения Гуальтеро подошел ко мне:
– Не нашел?
– Нет. Она была рядом с кассами секунду назад, черт подери!
– Андреа, успокойся, она где-то тут… Во что она была одета? Я буду искать, а ты иди к стойке информации и попроси, чтобы сделали объявление.
– Синяя курточка. Рыжие волосы, – мой голос звенел, как натянутая струна.
Что происходило дальше, я помню смутно. У меня в сознании что-то замкнулось, и я словно стал наблюдать за происходящим со стороны, как зритель.
Помню, подумал об Элеоноре – о том, что она убьет меня своими собственными руками, если я не найду Луну.
Помню голос из громкоговорителей, разлетающийся между праздничными огоньками и елками:
– Кррр… Папа Луны ждет ее у стойки информации, рядом с «киндер-сюрпризами». Луна, твой папа ждет тебя рядом с «киндер-сюрпризами»… Кррр…
Постепенно нервозность передалась всем покупателям супермаркета.
Везде начали перешептываться:
– Там девочка потерялась, ее ищут.
Я ринулся в отдел рождественских украшений, в глазах мутилось. Несколько человек испуганно посмотрели на меня, когда я закричал:
– Луна, хватит баловаться, хватит, вылезай!
И потом, на полу, увидел…
«Киндер-сюрприз».
Я не знал, тот ли это киндер, который держала в руках моя дочь, но совпадение было по меньшей мере странным, и тут я вдруг с небывалой силой почувствовал, как она мне нужна. Я поднял яйцо, сунул его в карман куртки и поспешил на поиски.
Потом, задав несколько вопросов, ко мне присоединились охранники; мы искали ее везде, где только можно – и на подземной парковке, и на наземной, и в магазинах, и в задней части лавки мясника, и в туалетах.
Прошло полчаса, а мы ее все еще не нашли. Оглушенный адреналином, я вместе с Гуалтьеро носился по торговому центру, а в голове чей-то голос настойчиво твердил: не забудь про копченого лосося. Надо не забыть про копченого лосося. 
Наверное, этот защитный механизм мой мозг использовал, чтобы не терять связи с реальностью, иначе я просто сошел бы с ума и начал биться в истерике.
Вызвали карабинеров.
Через час зазвонил мобильник. Элеонора. Я едва удержал себя от желания сбросить звонок и зашвырнуть телефон куда подальше.
Как я мог ей сказать? Как?
Я ответил.
Не помню точно, что говорил, но в какой-то момент голос оборвался, и я заплакал. Точно заплакал, уверен на сто процентов. Она слушала молча, а потом издала чудовищный, животный стон, который отозвался в моем мозгу душераздирающим эхом и показался мне предупреждением о том, что больше никогда ничего не будет по-прежнему. 
Потом Элеонора прохрипела в телефон:
– Сейчас приеду. Наверняка она где-то спряталась, знаешь ведь Луну…
Но Луна не спряталась – она испарилась.
После приезда моей жены – никогда не забуду, как она смотрела на меня блестящими от слез, казнящими глазами – поиски продолжались еще какое-то время, точно не могу сказать, сколько. Потом два очень вежливых карабинера пригласили нас поехать с ними в отделение.
Тут Эле словно с цепи сорвалась. Она не хотела никуда идти. Хотела остаться в магазине и искать свою дочь. Нам втроем пришлось силой затаскивать ее в машину. Выходя из супермаркета под звуки «Джингл Беллс», я взмолился: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы все закончилось хорошо». Не помню, когда в последний раз я просил помощи у Бога.
В отделении нас встретил капитан Эрнесто Гандже. Я рассказал ему, как все было. Он объяснил нам, что первые двадцать четыре часа – решающие в поиске пропавшего ребенка. А учитывая быстроту исчезновения, нельзя исключать, что Луну могли похитить. Жена снова издала тот же стон, только теперь это было уже не предупреждение, а грохот вселенной, которая, расколовшись на части, обрушилась на меня.
Похищение. Похищение.  Это слово отдавалось в голове как похоронный звон. Кому понадобилось похищать нашу дочь? Зачем?
Нас забросали вопросами. Были ли у нас враги, семейные распри, проблемы на работе? Я ничего не понимал. Или не хотел понимать.
Нам сказали, что лучшие сыщики уже обыскивают территорию вокруг супермаркета.
Нам сказали, что ее найдут.
Ближе к вечеру – снег все падал и падал и падал, – нас отпустили домой.
Последнее воспоминание о том дне, которое врезалось в память – как мы с Элеонорой глубокой ночью сидим на диване в гостиной, где несколько часов назад Луна смотрела мультики, и плачем, не сводя глаз с «киндер-сюрприза» и мобильников, молясь, чтобы нам позвонили и сказали, что ее нашли.
К сожалению, этого не случилось.

* * *

Ночью, когда я лег на кровать, мне показалось, что она нас позвала.
Нет, нет.
Мне не показалось.
Она на самом деле нас звала… 
От подвала до квартиры шесть этажей. Когда в предрассветные, самые темные ночные часы, город окутывает предательская тишина, дом словно оживает, потягивается всем телом, стены начинают нашептывать рождественские песни и немыслимые богохульства; все эти звуки живой лавиной стекают по лестницам вниз, к подвалу, дробясь и перемешиваясь, и попадают в единственную точку, в подземный сток нашего существования.
Элеоноре удается спать. Порой при тусклом оранжевом свете радиочасов я наблюдаю за ней, – несколько секунд, не больше. И вспоминаю ночи, когда мы занимались любовью, когда я мог смотреть на нее, спящую, долго-долго, а потом шел по коридору в комнатку Луну, обклеенную обоями с Винни-Пухом – убедиться, что она мирно спит в своей кроватке, – и думал: все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
В комнате Луны теперь живет ее отсутствие. Мы не стали там ничего трогать: убирать разбросанные по полу игрушки, плюшевых мишек из-под стола, не стали заправлять кровать и снимать пижаму со спинки стула.
Иногда я по-прежнему туда захожу, по пути в туалет или на кухню, ночью, но никогда не задерживаюсь надолго.
Не больше, чем на пару секунд.
Мне страшно.
Кровать пуста, при льющемся в окна свете уличных фонарей по углам комнаты горбятся тени, а фигурки зверей из мультика про Винни-Пуха кажутся искалеченными, злобными, сумасшедшими призраками, которые бродят по темным переулкам поздними ночами, чтобы заражать хороших людей безумием, похищать беспомощных детей и делать с ними ужасные вещи.

* * *

Наша жизнь была похожа на американские горки – мы то взлетали ввысь, окрыленные надеждой, то проваливались в бездну крайнего отчаяния. Нервы были натянуты как струна – вот-вот оборвутся.
В первые недели расследование, которое вел Гандже, не останавливалось ни днем, ни ночью.
Карабинеры отсмотрели видеозаписи с камер наблюдения: вот Луна выбирает «киндер» рядом с кассами, вот меня отвлекает Гуалтьеро, а Луна с «киндером» в руке вприпрыжку бежит обратно, и вдруг останавливается. Она растерялась? Испугалась? Трудно сказать… Очевидно одно – кто-то или что-то заманило ее в боковой коридор, который не видно на камерах. С того момента о ней ничего неизвестно. Эти черно-белые видеозаписи часто снятся мне в кошмарах, не давая избавиться от мысли: если бы тогда, в супермаркете, я бы повернул голову на одну лишь секунду, на один миг, я бы ее увидел, не дал никуда свернуть, а позвал и сказал:
– Эй, Луна, иди сюда, хочу познакомить тебя с моим старым школьным приятелем!
Но этого не случилось. Увы, не случилось.
Карабинеры опросили нескольких свидетелей, в том числе моего друга Гуалтьеро и одну женщину, которая вспомнила, как девочка в синей курточке шла рядом с хорошо одетым, очень высоким и худым, «странным» мужчиной. Зацепка оказалась не очень надежной – во-первых, женщина была сильно в возрасте (и утверждала, что девочка темноволосая), а во-вторых, в мире полным-полно синих курток и странных людей.
Но в рождественскую ночь этот худосочный человек мне приснился. Я пытался догнать его, когда он, в одежде цвета воронова крыла, тащил Луну за собой по супермаркету; я кричал ему вслед, но бежать быстро сил не хватало, как часто бывает во сне; я спотыкался на каждом шагу, падал, а этот тип с моей дочерью исчез в толпе под отголоски «Джингл Беллс», вдруг зазвучавшей тревожно, словно из ржавой музыкальной шкатулки.
Карабинеры с собаками обыскали все тополиные рощи в округе, водолазы – находившийся поблизости небольшой частный пруд, на случай, если наша дочь упала в него, выйдя из супермаркета.
Но ничего не нашли.
Мы с Элеонорой старались делать все, что могли. Чтобы чем-то заняться. Чтобы не сойти с ума. Она была в шоке – то впадала в апатию, то ее охватывало беспокойство, граничащее с гиперактивностью. Ей прописали успокоительное, мы сходили к психотерапевту.
Двадцать шестого декабря мы напечатали листовки и развесили их на домах в нашем городке и в нескольких соседних; приняли участие в программе «Кто его видел?», отправили запросы на главные телеканалы.
Так история Луны стала известна на всю страну.
Ангелочек с рыжими волосами. 
Возле нашего дома стояли фургончики с журналистами. Идиотизм. Какой идиотизм. Желтая пресса печатала одну безумную догадку за другой; например, что я причастен к пропаже. Я подал на них в суд.
Мы почти не спали и не ели, часами колесили по округе в надежде заметить синюю куртку на засыпанных снегом дорогах. Ждали хороших новостей. Однажды вечером пошли молиться в церковь. Мы не делали этого много лет.
Наступил новый год. В новогоднюю ночь мы сидели на кровати в комнате Луны и, рыдая, перебирали ее фотографии.
В полночь, когда небо озарили фейерверки, я обнял Элеонору и сказал: «Нам нужно держаться». Она отстранилась и уставилась на меня опухшими от слез глазами, в которых читалось негодование. В тот момент она уже не была сама собой. А может – наоборот, именно в тот момент и была.
– Как ты сумел ее потерять? Как, черт возьми, ты ее потерял? – прошипела она, а потом завыла от отчаяния и убежала в ванную.
Я не стал ее останавливать.
Она рыдала и швыряла на пол флакончики с духами.
Я остался сидеть тут, на кровати нашей дочери, и отрешенно смотрел в окно.
Приветствуя новый год, на крышах зажигались фейерверки, красные, как кровавые цветы на смоляной луже неба.

* * *

В начале января, за несколько дней до Епифании, капитан Гандже вызвал нас в отделение. У него было напряженное и уставшее лицо (уставшее до смерти, да, капитан?) пепельно-серого цвета и глубокие, темные круги под глазами, как будто произошедшее с Луной высасывало из него энергию. Когда мы сели за письменный стол, я увидел, что у него дрожат руки.
Мы надеялись услышать важные новости. Но капитан прокашлялся и заговорил, крутя ручку в пальцах:
– Это сложный случай. У нас нет никаких зацепок. Я знаю, что сейчас вам очень тяжело, но еще раз хочу вас спросить – может, вы вспомнили что-нибудь, любую мелочь, которая может оказаться полезной.
Я психанул. Невыносимое нервное напряжение двух последних недель вырвалась наружу. Я решил, что поисками дочери занимаются идиоты, что из-за них мы никогда не найдем Луну. Ударил кулаком по столу и наговорил немало всего обидного, не помню точно, что. Устроил самую настоящую сцену. Это была ошибка, одна из многих. Элеонора сидела рядом и плакала, закрыв лицо платком.
Эрнесто Гандже воспринял все спокойно. Надо отдать ему должное. Дождался, пока из меня выйдет весь пар, все дерьмо. Целый час прошел, наверное. А потом сказал:
– Синьор Бальдуцци, я стараюсь поставить себя на ваше место и… понять, что вы чувствуете, я правда стараюсь. У меня тоже есть дети. Мы делаем все возможное, в этом я могу вас заверить. Мои люди работают день и ночь. Я спрашиваю вас только… не приходило ли вам в голову что-то, что может быть полезным. Если да, пусть даже какая-то мелочь, сообщите нам. У нас нет ни свидетелей, ни видеозаписей, никакого конкретного материала, с которым можно работать. В ближайшие дни мы попытаемся использовать телевидение. Объявим, что напали на след похитителей. Может, кто-то сделает неверный шаг.
Совершенно разбитый, я провел руками по лицу.
– Хорошо. Да, хорошо. Я… Извините за… за то, что тут устроил. Получается… вы уверены, что Луну похитили?
– Если бы ваша дочь ушла куда-то одна, мы бы почти сразу ее нашли, – коротко ответил он.
– Найдите ее, пожалуйста. Обязательно найдите, – всхлипывая, попросила Элеонора. – Верните ее домой.
– Я тоже очень этого хочу, синьора. Я по ночам не сплю, верите? – ответил капитан. – Сделаю все, что в моих силах, и даже больше. Обещаю.
Он посмотрел мне в глаза, и я понял – он говорит правду.
Но от этого ничего не изменилось.

* * *

Надеюсь, вам понятно то, что я пишу.
Это важно?
Нет.
Наверное.

* * *

Ложное объявление абсолютно ни к чему не привело.
Прошли дни. Недели. Наконец, месяцы. Трудно объяснить, что чувствуешь, когда минуты превращаются в вечность, когда вопросы, словно иголки, воткнутые в череп, бесконечно мучат тебя.
С ней все в порядке? Она еще жива? Где она? Ей сделали больно?
Время от времени следователи меняли гипотезу, но неизменно заходили в тупик.
Цыганский табор. Торговля органами. Педофилия.
Мы падали вниз, в бездну, и лучик надежды постепенно таял во тьме.

* * *

Я много работал и многим пожертвовал, чтобы добиться того, чего хотел. У меня было все: хорошее финансовое положение, красивый дом, прекрасная семья, замечательные карьерные перспективы. Но это теперь не имело никакого значения. Мы окунулись в хаос, он оглушал и ужасал нас. Я больше не чувствовал себя хозяином своей жизни, как будто мною управлял невидимый создатель с извращенным чувством юмора. Я стал марионеткой во власти событий, к которым оказался не готов.
Перед которыми был бессилен.
Неужели это и есть реальность? Видимо, да. Разрушающийся замок, где на каждом шагу поджидают западни, ловушки, люки и ямы, которые подкарауливают детей, которые в любой момент могут поглотить рациональное и разрушить нашу мирную, спокойную жизнь.
Я решил, что буду вести расследование сам, стану своего рода частным детективом и раскрою дело об исчезновении собственной дочери, прямо как в сериале; но когда попытался собрать всю имевшуюся информацию и подумал, с чего начать, очутился в шкуре капитана Гандже: у нас действительно почти не было зацепок…
История с Луной все меньше занимала СМИ. Теперь о ней если и писали, то на последних страницах газет, листовки с фотографией обтрепались и выцвели; в новостях ее упоминали как одну из пропавших девочек, которых так и не удалось найти.
Я погрузился в беспросветное отчаяние. Бездонное. Читал сотни статей о потерявшихся людях, воспоминания о переживаниях их близких, и не мог поверить, что их так много.
Каждый год в мире исчезает восемь миллионов детей. Двести семьдесят тысяч в Европе. Кого-то похищают и убивают, кто-то сбегает сам и словно проваливается сквозь землю – в колодцы, крышку которых никогда не откроют. В Италии за месяц исчезает пятнадцать детей и только двадцать процентов из них возвращаются домой.
Как можно существовать на такой планете? Как можно не опустить руки перед непредсказуемостью этого мира?
Во мне теперь жили два образа Луны. С одной стороны, она по-прежнему была нашей дочерью, нашим солнышком,  а с другой – для меня, почти умалишенного, – превратилась в некое божество. Символ всего того, что не должно происходить.
Но произойти может. 
Пока настоящий ужас не коснулся нас своими холодными, как у трупа, пальцами, мы и не представляли, в какой реальности живет теперь наша дочь.
Но ужас всегда рядом, он хохочет и кривляется над нашими головами.
Ужас реален, он есть.
И однажды может постучать в нашу дверь. Потом зайти, крадучись, даже если мы его не впускали, испугать всех до смерти и разрушить наш уютный мирок.
Мы вслепую бродили в темноте, мы все. Я, Элеонора, капитан Гандже, наши друзья, наши семьи, ребята из группы детского сада Луны, весь мир.
И – записанное на бумаге это кажется немыслимым – худшее, ослепляющее сияние другой темноты было еще впереди.

* * *

Когда человек по-настоящему исчезает? Когда умирает? Когда не остается никого, кто будет его помнить? Когда он лишается способности чувствовать, своей индивидуальности? Или когда пустота от утраты в душах тех, кто его любил, так глубока, что обретает могущество?
Я часто задаю себе все эти вопросы. Иногда думаю, что в любом случае от нас что-нибудь остается – отражение того, кем мы были, искра той энергии, которая позволяла нам любить, действовать, мыслить. Порой мне кажется, что это неправда, и на самом деле мы все уже давно исчезли. До нас до сих пор долетает свет звезд, умерших тысячи лет назад. Значит, мы можем видеть прошлое и будущее одновременно. То же самое можно сказать и про людей. Это пугает. Я смотрю в зеркало и вижу черты ребенка, которым я был, зная, что однажды этого отражения не будет.  Не останется ничего. Мы – лишь крошечная вспышка в истории этой мясорубки под названием Вселенная… И какая-нибудь звезда, может, наше любимое Солнце, однажды – пфаааф –  сотрет нас с лица Земли. А остатки перемелют всемогущие жернова космоса.
И наступит конец Истории, конец цивилизации, конец всех тысячелетий, на протяжении которых род людской поднимался из грязи, конец человеческого сознания.
Останутся пыль, газ и частички материи.
А может, не останется и этого.
Только черная дыра, вакуум, вобравший в себя весь свет, и то, что мы даже не можем представить.
Нечто похожее на темноту, обитающую в подвале.

* * *

Когда переживаешь трагедию, время течет совсем по-другому. Как мы с женой постарели за эти дни! Раньше были подтянутыми, всегда заботились о питании, ходили в горы и занимались спортом на свежем воздухе при любой возможности.
А теперь увяли.
Как узники, заключенные в камерах неизвестности.
Ярко-рыжие волосы Элеоноры, так похожие на волосы Луны, стали блеклыми и жидкими. У меня появились седые пряди. На лицах пролегли глубокие скорбные морщины.
Не то, чтобы мы сдались (сказать такое было бы ужасно), но… мы чувствовали, как черная тень высасывает из нас надежду. Капитан Гандже, который держал нас в курсе расследования, стал звонить все реже.
Через восемь месяцев после исчезновения и я, и моя жена, уверен в этом, испытывали одно и то же чувство, хотя и не хотели в этом признаваться. Родителям всегда сердце подсказывает, что происходит с их ребенком, и у меня появилось стойкое ощущение, что Луны больше нет . Ее нет, и я не мог отделаться от этой мысли, сколько бы ни убеждал себя в обратном, как бы ни заставлял себя когтями и зубами цепляться за веру в спасение.
Камень, лежащий на душе, все сильнее прижимал меня к земле с каждым брошенным в мою сторону взглядом Элеоноры.
Она же мать. 
А материнское чутье самое сильное. Ему не нужны слова.
Мать просто знает, вот и все.
Наш брак рухнул. Рассыпался на мелкие кусочки, оплетенный паутиной трещин. В семейное гнездышко прокрались две тени – осуждения и чувства вины. Элеонора больше не смотрела мне в глаза; каждый раз, когда я обнимал ее или просто касался, я чувствовал, как она напрягалась, словно съеживаясь в комок. Я знал, что упрек, который она бросила мне в лицо в новогоднюю ночь – как, черт возьми, ты ее потерял?  – так и висит в воздухе, и в глубине души она всегда будет считать виноватым меня. И она права. Абсолютно. Я не смог защитить самое дорогое, что было у меня на свете. Не смог защитить Луну от безжалостных клыков темноты, не смог защитить свою семью от безумия этого мира.
Раскаяние не давало мне дышать. Порой не было сил даже встать с кровати, не говоря уж о выяснении отношений с женой. Да я бы и не осмелился оправдываться перед Элеонорой, потому что в глубине души знал: она права, и ее негодование можно понять.
Мы бродили по квартире, почти не разговаривая, как два незнакомца, которые когда-то любили друг друга, а теперь вдруг забыли, почему. Мы забирались под одеяло в полутьме спальни и проваливались в сон, даже не пожелав друг другу доброй ночи. О сексе больше и речи не шло, в новой жизни не было места для ласк и удовольствия.
Боль может объединить, боль может разъединить. В нашем случае она построила нерушимую стену.
Попытайся я что-то изменить, уверен, у меня бы получилось. Если бы мне удалось связать оборванные ниточки наших отношений, может, эта сущность в подвале не проявила бы себя… кто знает?
Но у меня не было сил.
Да простит меня Господь, но у меня действительно не было сил.

* * *

Как-то ночью я внезапно проснулся в холодном поту: мне показалось, что в коридоре кто-то ходит. На пороге спальни стояла Луна в полосках света от уличных фонарей, просачивающихся сквозь жалюзи.
Она смотрела на меня, но у нее не было глаз. Точнее, были, но они стали совершенно черными, будто зрачок расширился и занял собой все пространство, будто цвет больше не был цветом, а стал его отсутствием .
Отсутствием любви.
Я вспомнил, что в дурацких ночных программах о всяких мистических событиях так изображают инопланетян, этих маленьких существ с огромными глазами без радужки, которые ходят по улицам и похищают людей, чтобы выпытать у них секреты земного бытия и покорить человечество.
Бледными руками Луна прижимала к груди «киндер-сюрприз». На ее синюю курточку, испачканную землей, налипли листья. Лиловые губы едва заметно кривились, улыбаясь, а точнее, ухмыляясь с упреком и разочарованием. Это больше походило на судорогу, чем на улыбку.
– Лу, малышка… что ты тут делаешь? Ты вернулась? – спросил я, но она не ответила. Механическим жестом, не отрывая от меня взгляда своих ужасных глаз, она разделила «киндер» на две половинки. Послышался звук, как будто треснул и разбился сосуд, в котором теплилась чья-то жизнь – с таким хрустом собаки грызут куриные кости. Из «киндера» начал появляться сюрприз – темнота, темнее самой темной ночи, нечто среднее между жидкостью и газом; медленно-медленно она заливала спальню, заползала мне в нос, в рот, в пупок, в анус, не давая встать с кровати, не давая вырваться из моего рта крику, в котором смешались тысячи криков новорожденных, исторгнутых из чрева, потерянных детей, несчастных родителей и разделяющей их пустоты.
Я не проснулся. Эта вязкая темнота поглотила мое сознание, и на утро я не мог ничего вспомнить, только чувствовал в горле непривычный горький привкус желчи и гнилых каштанов.
Едва передвигая ноги, я дотащился до кухни, чтобы сварить себе кофе; потом, держа чашку обеими руками, побрел в гостиную и рухнул на диван. «Киндер» все еще лежал на столе, там, где я его оставил. Я пообещал, что открою его в день, когда снова смогу обнять Луну.
Но не стал больше ждать.
Поддавшись эмоциям, схватил его, снял фольгу и отделил друг от друга две половинки молочного шоколада.
Он оказался пустым.
Внутри ничего не было – ни игрушки, ни даже пластикового яйца.
Производственный дефект, подумал я, и в этот момент мне вдруг вспомнился сон – внезапно, как будто на голову вылили ведро холодной воды.
Сон о пустых глазах.
О вязкой темноте.
О расставании.
Это и правда был сон, только сон?
Там, внизу, шестью этажами ниже, тени в грязном люке уже были готовы праздновать победу?

* * *

Элеонора снова начала рисовать. Каждый день после завтрака уходила в свою студию. И закрывала дверь. Никогда раньше она этого не делала. А теперь часто появлялась только к ужину.
– Не хочу, чтобы меня отвлекали, – говорила она, прежде чем забаррикадироваться изнутри. – Мне нужно побыть одной.
Иногда я слышал, как она плачет или кричит. Пусть лучше ее гнев и отчаяние проявляются в крике или слезах, чем в ледяном молчании, воцарившемся в нашей квартире.
Иногда она ненадолго выходила из своего царства кисточек и страданий к шкафчику с ликерами.
Через десять месяцев я вернулся на работу в офис. Только тут понял, что люди, знающие о наших бедах, начинают воспринимать нас совершенно иначе. Коллеги были любезными, шеф – понимающим, но жесты и слова поддержки не могли скрыть то, что слышалось в перешептываниях, читалось в глазах и на лицах окружающих, когда я заходил на совещания.
Несмотря на сочувствие сослуживцев, я стал чужаком, почти изгоем. Человеком, которого поразила неизлечимая хворь – чума неизвестности, покрывающая язвами души нормальных людей. А вдруг она заразная? От меня следовало держаться подальше.
Так и случилось. Я больше не участвовал, как раньше, в обсуждении различных решений, и мое мнение перестало быть важным. На лицах людей, которые сообщали мне бизнес-план и цели нашей команды, неизменно читалось: «Черт подери, я не хочу, чтобы это дерьмо случилось со мной, я не хочу даже думать об этом, упаси меня Бог…»
Так я, можно сказать, потерял и работу тоже.
Шумиха вокруг произошедшего с нами успокаивалась, разговоры стихали, родственники и друзья звонили все реже, забывая приглашать нас на праздники или думая, что мы все равно откажемся… Я чувствовал, что мы с женой, сами того не желая, оказались в изоляции.
Вокруг нас была пустота.

* * *

Гусеницы.
Как гусеницы, мы ползали по листьям жизни, в ужасном процессе регрессии, переродившись из бабочек.
Я стал забывать лицо Луны: все чаще перебирал старые фотографии, чтобы вспомнить, как она выглядит, как мы жили все вместе.
За день до годовщины трагедии я вернулся с работы и застал Элеонору на кухне; она сидела за столом, глядя в никуда потерянным взглядом, держа на коленях бутылку Amaro del Capo . Она ужасно похудела…
Взгляд потух.
Это была не та женщина, на которой я женился.
Она рыгнула.
Наверное, даже не заметив.
Противно, громко, утробно.
Булькающий звук взбунтовавшейся желчи эхом отдался в пустынных пещерах души.
Она перенеслась на кухню из собственной Вселенной, куда не пускала меня, и посмотрела мне в глаза. Белки пожелтели, взгляд – как у больного животного.
Я заранее знал, что сейчас услышу.
– Андреа, я… поживу какое-то время у матери. Завтра соберу чемодан и на пару недель уеду к ней. Я здесь больше не могу. Мне здесь…
Она разрыдалась. Я подошел и положил руки ей на плечи.
Вся как комок нервов. 
– Хорошо, – сказал я. А потом добавил. – Мне жаль.
– Мне тоже, – пробормотала она. От нее пахло алкоголем и потом.
Не знаю, сколько времени мы провели вот так, в молчании, разделенные пропастью, которую не помогло преодолеть даже объятие.
Я знал, что она не вернется, если уедет.
Но она не уехала.
На следующее утро Элеонора спустилась в подвал и обнаружила непостижимое.

* * *

День казался бесконечным.
Снова приближалось Рождество, снова сыпал и сыпал снег.
Второе Рождество без Луны.
Прошел год.
Весь груз воспоминаний о тех ужасных минутах в супермаркете обрушился на меня с новой силой.
По пути на работу началась паническая атака; из-за краев лобового стекла выползли черные щупальца, угрожая подчинить все вокруг своей воле. Пришлось съехать на обочину и остановиться, чтобы прийти в себя и перестать задыхаться.
На работе я почти ничего не сделал. Час за часом мучился вопросом – дождется ли меня Элеонора, чтобы попрощаться, или я вернусь в пустую холодную квартиру. В голове впервые в жизни возникла мысль о самоубийстве.
Тоже вариант. Значит, день прошел в общем-то не зря – я придумал способ прекратить мучения, и это немного утешало. Вдруг только так я смогу узнать, что случилось с моей дочерью?
Поставлю машину в гараж, закрою тяжелую металлическую дверь, прикреплю к глушителю резиновый шланг, – и все, ставки сделаны. Кто знает, вдруг надышавшись угарным газом и отключившись, я превращусь в чистый дух, во всеведущего призрака, который знает ответы на самые жуткие вопросы, и наконец обрету покой? Или просто провалюсь в никуда – и поминай, как звали.
Днем позвонил капитан Гандже. Уже недели две от него не было никаких известий. Каждый раз, когда на экране загоралось его имя, мое сердце начинало бешено колотиться. Новые улики? Ее нашли? Мертвую или живую?
– Синьор Бальдуцци, как вы? – в хриплом голосе капитана чувствовалась усталость.
– Стараюсь держаться на плаву, – соврал я. Если бы. В этом адском котле, в который превратилась моя жизнь, можно лишь утонуть. – Есть какие-то новости?
– Нет, к сожалению, нет, – со вздохом ответил он. – Но мы продолжаем поиски. Продолжаем. Я хотел раздобыть хоть что-то к… к Рождеству.
– Понимаю. Спасибо.
– Как ваша жена?
– Справляется, – снова соврал я. – Начала понемногу работать.
– Хорошо. Хорошо. Нужно попытаться жить обычной жизнью, насколько это возможно.
Мы еще немного поговорили. Не помню, о чем (а вы, капитан Гандже, помните?). Пустая болтовня. Я что-то отвечал, но думал о «Джингл Беллс», копченом лососе, «киндер-сюрпризах» и проходах между стеллажами в гребаном провинциальном супермаркете, который украл пятилетнюю девочку.
В 17:15 прозвучала сирена об окончании рабочего дня, а мне показалось, что с момента моего прихода в офис прошли сотни лет.
Я сел за руль и, сам не знаю как, оказался у супермаркета.
Припарковался у заднего входа и разрыдался.
Потом, наконец, вернулся домой.
Но машину в гараж ставить не стал.
Когда открыл входную дверь, увидел, что Элеонора ждет меня в коридоре.
На ней был мятый спортивный костюм, в руках – фонарик. Выражения ее глаз я разгадать не мог, но такого раньше точно не видел, даже когда мы в первый раз сидели в отделении.
– Что… что случилось? – ее гримаса меня пугала. – Я думал… ты уже уехала.
– Нет, – прохрипела она. Потом сглотнула воздух и расширенными от изумления глазами посмотрела на лестничную площадку за моей спиной. – Андреа, я… наверное, схожу с ума. Я нашла… кое-что. Ты должен это увидеть. Пойдем в подвал.

* * *

Теплые, влажные бетонные кишки подвалов нашего дома соединены лестницами (их всего шесть) и спрятаны за маленькой ржавой металлической дверью. Хотя они в хорошем состоянии, использовать их невозможно.
Когда особо одаренные инженеры проектировали этот дом в шестидесятые, они не учли, что под землей течет речка, сырость от которой будет проникать в подвалы, делая воздух влажным и нездоровым.
Владелец здания не собирался проводить стоившие заоблачных денег работы по отведению подземных вод, а чтобы арендаторы не возмущались, предлагал выгодную скидку на аренду гаражей. На каждом собрании жильцов кто-нибудь поднимал вопрос о подвалах, предлагал проекты гидроизоляции и другие возможные способы борьбы с сыростью, но дальше слов дело не шло, и с того времени, как мы сняли здесь квартиру – за пару лет до рождения Луны – единственными, кто спускался в подвалы, были дезинфекторы. Во влажном, украшенном причудливыми наростами плесени чреве дома, где их никто не тревожил, прекрасно чувствовали себя тараканы, пауки и мыши.
Наш подвал находится в конце узкого коридора, заросшего паутиной, почти под самой лестницей; здесь гораздо суше – то ли благодаря удаленности от подземной речки, то ли благодаря проветриванию через маленькое окошко, выходящее во внутренний двор.
Мы почти не заглядывали в подвал, устроив там хранилище всякого барахла: старой одежды, никому не нужного хлама, коробок, телевизора с электронно-лучевой трубкой, вещей для кемпинга и разных милых ненужных безделушек, которые жалко выбросить.
Там же лежали вещи Луны. В первую очередь, вещи Луны. Люлька, коляска, надоевшие ей игрушки, коробки с детскими комбинезончиками и слюнявчиками, игрушечная посуда… и подаренная на крещение шкатулка для драгоценностей с золотыми цепочками и вульгарными медальончиками, которую мы спрятали в отстегнутый карман коляски и убрали в целлофановый пакет.
Сверток положили в угол, между железным стеллажом и дальней стенкой, на старую деревянную крышку люка, которая закрывала его еще с тех пор, когда мы въехали.
Я не спускался в подвал много месяцев.
И вот теперь мы шагали вместе по лестницам и темному коридору, едва освещенному пыльной лампой; Элеонора вцепилась ногтями мне в руку и шла чуть позади, как щенок за матерью. Я несколько раз спрашивал, что случилось, – ее потрясенный вид тревожил меня, – но она отвечала лишь: «Ты должен сам увидеть. Я… не знаю, как это объяснить. Я даже не знаю… может, мне все это показалось».
Поворачивая ключ в замочной скважине, я терялся в догадках, что там – огромная мертвая крыса, какой-нибудь невероятный нарост плесени? Или кто-то из прежних жильцов забыл здесь набитый деньгами чемодан.
Но что бы ни представлял себе, ничего из этого не объясняло ужаса моей жены.
И не могло подготовить меня к встрече с загадкой, с немыслимым, к встрече с тем, что не должно существовать, что, может быть, стало ужасной шуткой, которую сыграли с нами боль утраты и страдания.
Мы зашли внутрь.
Уходя, Элеонора не выключила свет. Лампа слегка мерцала, заставляя тени на стенах чуть заметно дрожать.
В подвале все было перевернуто вверх дном.
Одежда, драные пакеты и листы, вырванные из журналов, валялись на полу. Кто-то вскрыл все коробки. Старый ржавый велосипед лежал вверх колесами, а рядом стояли стеллажи, уставленные пустыми банками и бутылями. Несколько игрушек Луны, сидевшие на огромном телевизоре Philips  с лучевой трубкой, изучающе смотрели на меня тупыми пластиковыми глазами.
Я повернулся к Элеоноре:
– Что тут за бардак, черт подери? Что случилось?
Она укусила ноготь указательного пальца и уставилась в угол, где лежала крышка люка; я обернулся и увидел, что все вещи Луны передвинуты.
Потом начала рассказывать.
Бессвязно. Не отрывая взгляд от люка. Я испугался – вдруг Эле и правда сошла с ума.
Глаза у нее блестели.
– Помнишь золотой рожок, который моя мама подарила Луне на крещение?
Еще бы. Редкостная безвкусица. Такая даже для босса мафии была бы слишком вульгарной.
– Сегодня утром я встала, начала собирать вещи и… в комнате Луны вдруг подумала. Помнишь, что сказала мама, когда давала его нам?
Этого я не помнил.
– Он принесет удачу. Не теряйте его. Поэтому я решила спуститься сюда и обязательно его найти, но чем дольше искала… Я забыла, куда мы его положили, открывала одну коробку за другой, наверное, целый час и… у меня случился нервный срыв и… извини.
Я вздохнул.
– Боже. Эле, ты могла мне позвонить… кулончик в кармане от коляски.
– Знаю, знаю, я в конце концов вспомнила… – Она оторвала взгляд от люка, потом несколько секунд смотрела на меня, улыбаясь во весь рот и напоминая сумасшедшую. – Но дело не в этом…
– Эле, какого черта происходит? Объясни все, в конце концов! Я уже не знаю, что и думать, – мой рассерженный голос прокатился эхом по подвалу и затерялся в темноте.
– Андреа, я нашла кулончик, а потом уронила его; он упал через прутья решетки на люке и… улетел вниз. Но звука никакого не было. Просто упал…
– Вниз – куда?
– Не знаю. В темноту. – Она задрожала, обхватив себя за локти; зубы стучали, как кастаньеты.
И правда тронулась, подумал я. Совсем крыша съехала. Надо уводить ее наверх.
– Эле, попробуй успокои…
– Посмотри, – перебила она меня. Голос сорвался на визг. – Посмотри. Сними крышку. Посмотри внимательно.
– Эле, пойдем домой, пожалуйста…
– Посмотри! – заорала она.
Потом провела руками по моему лицу, слегка сжав щеки ладонями, и сказала – если я сделаю, как она просит, то, возможно, сумею ее понять. У меня заболела голова: пульсация, начавшись у переносицы, подступила к вискам. Побыстрее бы вернуться в квартиру, принять душ, поужинать и завалиться спать.
Я глубоко вздохнул, подошел к люку, стараясь держать себя в руках, поднял крышку и прислонил ее к стене.
Канализационный люк.
И все.
Канализационный люк.
Круглый.
Примерно полметра в диаметре; сверху только металлическая решетка в крупную клетку, ромбами, – такой огораживают курятники. Наверняка это сточный колодец, построенный на случай, если вдруг будет сильный ливень и подвалы затопит. А может – люк, чтобы проверять канализацию, которым никогда не пользовались.
– То есть кулончик упал сюда? – спросил я, нагибаясь над проемом и вытягивая голову. В тот момент мне было непонятно, почему Элеонора так переживает из-за дурацкой коробочки с дешевыми украшениями – у нас ведь полным-полно других проблем; но потом я посмотрел вниз и почувствовал: здесь что-то не так. В голове словно разладился какой-то механизм: взгляд рассеивался в пространстве, в потаенных уголках сознания раздавался треск. Глаза подозревали ошибку, но мозгу не удавалось понять, в чем именно она заключается.
Это не вызвало у меня ни тревоги или страха; уставившись вниз, в уходящий под землю проход, в темноту диаметром сантиметров пятьдесят, я испытал другое – глухое, знакомое – чувство, щекочущее подсознание. Нечто вроде зова, древнего и манящего, вечного и ужасного, заставляющего чувствовать себя песчинкой.
Перед глазами вдруг возникла картинка из прошлого, когда я, еще молодой, подтянутый и спортивный, с двумя друзьями отправился в поход в горы, дерзнув покорить Монте-Визо, главную вершину Котских Альп. Мне было восемнадцать, и я верил в собственную непобедимость и бессмертие. Но в конце восхождения нам пришлось преодолеть довольно опасный участок – пройти по узкой тропинке вдоль скалы, с которой осыпались камни, над пропастью, глубиной метров пятьсот-шестьсот. Мы шли спиной к горе, глядя вниз, на то, от чего она избавилась за тысячелетия своего существования – на нагромождения камней и обломки веток, растерзанных лавинами. Один неосторожный шаг означал бы верную смерть. Напрягая все мышцы и сухожилия, пытаясь вцепиться в почти отвесную стену, я полз вдоль нее как паук и в эти минуты, в первый раз за свою недолгую жизнь, вдруг ощутил всем существом, что на самом деле я всего лишь песчинка. И одновременно почувствовал очарование конца – французы называют это «l’appel du vide» – зовом пустоты, некой силой, которая манит нас к пропасти и щекочет мягкими, теплыми пальцами; в то летнее утро она на несколько мгновений заставила меня задуматься – что будет, если я перестану держаться? Если упаду в эту пропасть, кажущуюся бездонной? Что я тогда почувствую?
Перед тем люком, в грязном подвале обычного дома в обычном провинциальном городке я ощутил нечто похожее.
Только манило оно намного сильнее.
Я опустился на колени и прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь во мраке; неоновый свет от лампочки проникал в темноту лишь на пару метров; виднелась штукатурка и сырые кирпичи, но дальше все поглощала тьма.
Слишком густая, слишком черная; в ней было что-то противоестественное – такой насыщенной темноты я не видел ни разу в жизни, даже когда через много лет после триумфального восхождения на Монте-Визо забрался в пещеру в Маргуарейсе, в узкий проход из известняка, и выключил налобный фонарик.
Темнота обжигала сетчатку, будто ты слишком долго смотрел на солнце, и перед глазами сменяли друг друга причудливые узоры; я могу найти тысячу слов, чтобы описать ее – и ни одно даже близко не передаст увиденное.
К ней подходило любое прилагательное – и никакое.
Темнота была маслянистой, бездушной, грязной, завораживающей. Густой, глубокой, успокаивающей, отвратительной, голодной, жидкой, горячей, мерзкой.
И она светилась.
Да, она так светилась.
Оксюморон.
Я лишился дара речи.
Просто стоял на коленях, – не знаю, как долго, – и разглядывал ужасную темноту, прикрывая глаза рукой от ее темного отражения, пытаясь найти во всем этом какую-то логику.
Только когда Элеонора положила руку мне на плечо, я, вздрогнув от неожиданности, поднялся и отошел от люка. Мне казалось, прошла целая вечность.
– Андреа… – пролепетала она и посмотрела на меня в ожидании хоть какого-нибудь разумного объяснения, как будто я мог так же легко вытащить его из кармана, как фокусник – носовой платок. – Ты тоже это видишь?
– Я… да… я не понимаю. Что, черт возьми, происходит?
– Представления не имею. Даже не знаю, что и думать. Мне показалось – я схожу с ума, – она включила фонарик, который держала в руке, и направила лучи вниз. Темнота в люке переварила свет и проглотила его, будто была сделана из вантаблэка.
– Значит, мы оба сошли с ума, – пробормотал я, а Элеонора отошла, чтобы поднять кусок штукатурки, отвалившейся от сырой стены.
– Смотри, – она вытянула руку над люком и разжала пальцы. Потом начала считать вслух. – Один, два, три, четыре…
Через секунду осколок исчез во мраке, а голос Элеоноры, хрипловатый от усталости, продолжал отсчитывать у меня в голове.
– Пять, шесть, семь…
Она остановилась на девяноста.
Из люка не донеслось ни одного звука.
Шума удара о дно не было слышно.
Ошарашенный, я замер на месте.
– Это невозможно, – вырвалось у меня. – Твою мать, это невозможно.
Ощущая какую-то зловещую эйфорию, мы сняли металлическую решетку и повторили все по новой.
Бросили в люк монету, стеклянную бутылку, две ржавые сковородки.
Ни «бах», ни «бульк», ни «хрясь».
Эха не было.
Вещи исчезали в люке, но мы ни разу не слышали звука удара о дно. В животе у меня забурлило, во рту почувствовался кислый вкус отрыжки от слишком большого количества кофе, выпитого в офисе.
Как это ни странно, на ум пришел «Золотой ребенок» – старый фильм с Эдди Мерфи: помните эпизод, когда он прыгает с одного ствола на другой, пытаясь перебраться через пропасть в надежде добыть священный кинжал Аджанти? И в какой-то миг вдруг понимает, что под ногами – бездна. «Дна нет… – мрачно говорит Мерфи, стараясь сохранить равновесие. – Нет…»
Я испытывал не только шок, но и возбуждение . Подсознание настойчиво призывало закрыть люк, уйти из подвала и никогда больше сюда не возвращаться. Но я не стал прислушиваться к предостережениям.
Замер на месте, совершенно ошеломленный, и посмотрел на Элеонору. Она продолжала светить фонариком в бездонную темноту, а на лице было написано изумление.
– Должно быть какое-то объяснение, Эле, – справедливо рассудил я. – Обязательно.
– Не у всего на свете есть объяснение, Андреа, – ледяным тоном ответила жена. На ее глазах заблестели слезы. – Это еще не все… – добавила она. И заплакала.
– В смысле?
– Подойди поближе… наклонись над люком. Как можно ниже. И закрой глаза.
– Зачем?
– Просто сделай так. Сделай ради меня, прошу тебя… Мне нужно… Нужно узнать, чувствуешь ли ты то же самое.
Я подчинился. Уже ничего не соображая. Схватил кусок полиэтиленовой пленки, положил на пол и растянулся на животе; лицо – в нескольких сантиметрах от люка. В проеме качались грязные лохмотья паутины, которые колыхал непонятно откуда взявшийся ветерок. Потом закрыл глаза, – так сказала Элеонора, к тому же я не хотел снова смотреть на переливающуюся тьму.
Задержал дыхание: из люка поднялся легкий теплый ветерок. Он чуть-чуть потрепал волосы, свисавшие мне на лоб.
И на несколько секунд, всего на несколько секунд, обдал меня сладковатым пряным запахом.
Хорошо мне знакомым.
Руки и шея покрылись мурашками; я снова вспомнил тот день – вот Луна сидит позади меня в машине, напевая «Джингл Беллс», а потом я целую ее в лобик в супермаркете…
Вцепившись в край люка, я разрыдался.
Слезами отчаяния, радости, грусти. Открыл глаза и стал смотреть вниз – в свете фонарика мои слезы капали в пропасть, как падающие звезды, разбиваясь об ослепительное свинцовое нечто, которое затаилось под нашим домом.
Элеонора схватила меня за подмышки и оттащила от люка; я упирался, шлепнулся на задницу, обхватил колени, потом закрыл лицо руками.
– Ты почувствовал?
Я всхлипнул, проглатывая комок слез и соплей.
– Черт возьми, что происходит? Что все это значит?
В носу по-прежнему оставался хорошо знакомый запах, который исцелял, как бальзам, и отравлял, как яд.
Запах ванили.
Шампуня с ароматом ванили.
Ее шампуньки.

* * *

Было почти десять вечера, когда мы, едва держась на ногах, вернулись домой. Что мы делали столько часов в подвале? Не могу вспомнить. Время пролетело поразительно быстро.
Как будто его кусок просто исчез.
Наверное, шок и адреналин сделали свое дело.
Я думаю, стоя на краю темноты, мы весь вечер проговорили – о том, что у люка нет дна, по крайней мере, его невозможно обнаружить подручными средствами, бросая туда побрякушки, монеты и куски штукатурки; о необходимости сообщить о происходящем куда следует – управляющему, ученым, в ЦЕРН; о запахе ванили; обсудили, не стоит ли вместе сходить на прием к психиатру, чтобы он вправил нам мозги.
Не помню точно, какие слова мы говорили, что именно делали, – будто воспоминания обо всем сказанном и сделанном нами засосало в пропасть, вниз, вниз, в темноту…
О, это я помню хорошо.
Эту другую темноту.
Дома мы молча забрались под одеяло и, несмотря на усталость, несмотря на абсурдность того, что нам довелось пережить в этот вечер, я с изумлением понял: мне стало намного легче. Как будто с плеч свалился тяжелый груз. Элеоноре – тоже: она почти сразу уснула спокойным сном, лишь изредка бормоча какие-то слова, и несколько раз повторила имя нашей дочери, с нежностью, от которой сжималось сердце.
Ко мне сон пришел не сразу. Колокола на церкви пробили полночь, когда в полудреме я вдруг понял, что завтра начинаются рождественские каникулы.
Мне снились гигантские залы и подземные коридоры, снились необъятные просторы ночи, по которым я бежал с невероятной быстротой, а порой проваливался в бездну, отчаявшись найти ориентир; но кроме страданий от ощущения потерянности в этих необозримых далях я чувствовал утешение от того, что страх навсегда затеряться в лабиринте не будет вечным. Рано или поздно забвение заключит меня в свои теплые, пахнущие ванилью объятия. Рано или поздно я доберусь до дна.
Утром Элеонора приготовила мне завтрак. Когда такое было в последний раз?
Переглянувшись, мы поняли друг друга без слов: допили кофе, переоделись и пошли в подвал.
Надеясь понять, не привиделось ли нам все это; может, мы оба сразу оказались во власти галлюцинаций, когда фантазии вторгаются в нашу реальность – как в том старом сериале с элегантным мужчиной с неизменной сигаретой в руке.
Но сняв крышку люка, мы увидели, что ничего не изменилось.
Только лучи света из окошка, параллельными полосками ложащиеся на пол, извивались и ползли к черному провалу.
В те рождественские каникулы мы с Элеонорой превратились в исследователей, совершенно увлеченных собственным открытием. Мы спускались в подвал, как в древний храм, где на каждом шагу нас ждали тайны и чудеса. Ходили туда по два-три раза в день – могли прийти на пару минут, могли задержаться на несколько часов. Мне кажется, за нас это решал кто-то другой.
Мы поднимали крышку люка и замирали, наблюдая за ленивыми и светящимися волнами мрака.
Чтобы защититься от сияния темноты, мы попробовали надевать очки от солнца, но быстро поняли, что смотреть на тьму в них и без них – это разные вещи. В очках мы не чувствовали такого удовлетворения от созерцаемого, хотя я вряд ли смогу объяснить вам, в чем именно оно заключалось… Дыхание пропасти, когда ей заблагорассудится, приносило нам запах Луны, аромат ванильного шампуня, и тогда начиналась дрожь где-то у основания черепа, от которой всего на несколько мгновений нас захлестывала волна блаженства. Наверное, это можно сравнить с оргазмом или с эйфорией от экстази, который я пробовал единственный раз в жизни, поддавшись безумию ночного клуба в Сестриере.
– Андреа? – шептала мне в такие моменты Элеонора с выражением экстаза на лице, наклонившись над люком и шумно вдыхая – Это ее запах, ее шампунь, ты чувствуешь?
Мы продолжали изучать колодец, бросая в него разные предметы. Сначала безделушки, банки, монетки, пустые банки от пива. Из пропасти никогда не доносилось ни звука.
Пока однажды днем я не схватил с полки и не бросил в бездну старую пластмассовую куклу Луны, которая закрывала глаза, когда ее укачивали. Элеонора посмотрела на меня с одобрением. Кукла ударилась о стенку колодца, полетела вниз и исчезла.
Мы стали считать.
Как всегда.
И, как всегда, не услышали звука удара.
Но кое-какой ответ мы получили.
При счете девяносто девять из тьмы вылетел порыв ветра, от которого задрожало оконное стекло, а потом раздался далекий звук – очень тихий, и я сначала решил, будто слышу то, что хочу слышать.
Эле прикрыла рот рукой – значит, мне не показалось.
Что-то похожее на веселый смех.
Смех пятилетней девочки.
– Лу, солнышко, ты там? – спросил я.
– Луна? – повторила Элеонора, низко нагнувшись над люком.
Темнота не ответила.
Но задрожала, как живая, вселяя в нас надежду, что потерянное рано или поздно вернется.

* * *

В одну из таких ночей, после того, как мы несколько часов простояли на коленях у пропасти, наши с Элеонорой руки встретились; и на крышке люка, в пыли, между старыми мягкими игрушками, мы занялись каким-то животным сексом, в конце которого я испытал самый сильный оргазм в своей жизни. Все эти несколько минут, пока мы делали то, о чем давно забыли, меня не покидало чувство, что кто-то подглядывает за нами и хихикает.
В движениях, прикосновениях и слиянии наших тел не было любви. Только искры жизненной силы, пытавшиеся сохранить хрупкие стены нашего мирка.
После этого мы ни разу не были близки.

* * *

Дни рождественских каникул пролетели в одно мгновение, словно окутанные густой темной дымкой, сквозь которую я мог разглядеть лишь проблески открывшейся нам тьмы. Второго января мне пришлось идти на работу.
Я завидовал Элеоноре.
Она могла спуститься в подвал, когда хотела, и насладиться утешением, подаренным тьмой. Уходя в офис, я умолял ее быть осторожной, никому не рассказывать о том, что мы обнаружили.
– Не переживай… – отвечала она. – Я же все понимаю.
Я доверял ей. И чувствовал, что за последние несколько дней мы стали зависимы от темноты и ее секретов. Подтверждение не заставило себя ждать. По дороге на работу, на полпути, меня бросило в дрожь и накрыло волной холодного липкого пота, как наркомана. Пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы не развернуться и не поехать обратно.
На работе поинтересовались моим самочувствием и спросили, не стоит ли мне еще пару дней провести дома? Только посмотревшись в зеркало, я понял, откуда такие вопросы: лицо худое, бледное, а глаза красные, как после солнечного удара. Мы вообще ели в течение этих дней? Я не помнил, да и какая разница.
Ближе к обеду я позвонил Элеоноре, но она не ответила. Наверное, пошла в подвал.
Несколько часов я тупо пялился в монитор, ничего не соображая, а все мои мысли были об одном. Но перекусив на скорую руку в столовой, я вдруг почувствовал, как в голове словно пронеслась буря, которая немного прочистила мне мозги. Я понял, что должен постараться осознать и проанализировать происходящее.
Тут я поймал себя на том, что пытаюсь найти в Интернете хоть что-нибудь на эту немыслимую тему.
В ответ на мой запрос «бездонный колодец» Google  выдал не одну сотню результатов; остаток дня я читал странные городские легенды, библейские повествования и опусы из желтой прессы.
Оказалось, в Откровении Иоанна Богослова есть упоминание бесконечной пропасти:
«Затрубил пятый ангел, и я увидел звезду, упавшую с неба на землю. Звезде был дан ключ от колодца бездны. Когда звезда открыла колодец бездны, оттуда поднялся дым, как из огромной печи. От дыма из колодца потемнели даже солнце и небо» .
В другой статье на американском сайте о городских легендах я прочитал рассказ о «дыре Мела». В 1997 году на ночную радиопередачу «От побережья до побережья» позвонил фермер из Элленсберга, заявивший о найденной на своих землях странной дыре. Он подумал, что ее появление как-то связано с инопланетянами, о которых часто говорят в этих местах. И попытался изучить ее с помощью грузика, привязанного к леске. Но пропасть оказалась бездонной. По словам фермера, он провел большое количество экспериментов и даже спустил в яму живого ягненка на лебедке. Когда же он достал его обратно, то обнаружил, что барашек изуродован, весь в крови, но каким-то чудом жив, хотя все его «внутренние органы словно вывернуты наружу, как перчатка».
Редактор статьи называл историю про дыру Мела «современным деревенским мифом». Рассказ фермера привлек внимание американских СМИ, фанатов НЛО и оккультизма – они даже организовали экспедиции, чтобы обнаружить этот загадочный колодец, но так ничего и не нашли.
Я переходил по ссылкам, пока не наткнулся на жуткую легенду о Кольской сверхглубокой скважине, которую прозвали «колодцем в ад». В 1970-е на Кольском полуострове геологи пробурили скважину для изучения геохимии и геофизики самых глубоких слоев земной коры. Дальше авторы статьи приводили рассказы участников экспедиции, в частности руководителя проекта Дмитрия Азакова, бесследно исчезнувшего в восьмидесятые. Азаков говорил, что бурение скважины такой глубины было невероятным достижением, однако на отметке в двенадцать тысяч метров буровая установка начала вращаться в вакууме.
Видимо, попала в каверну.
С помощью устройства с водяным охлаждением в канал ствола спустили приборы обнаружения, в том числе сверхчувствительный микрофон. Температура в полости колебалась от тысячи до тысячи двухсот градусов, но не это заставило геологов законсервировать скважину и свернуть работы. А крики.
Пронзительные крики и жуткие человеческие вопли, всхлипывания и рыдания, будто в чреве земли была заперта огромная толпа отчаявшихся, измученных людей.
Не обращая внимания на коллег вокруг (мы работали в опенспейсе), я читал эту статью взахлеб, – то ужасаясь, то ухмыляясь, когда находил подтверждение своим мыслям. Представил, как мы с Элеонорой трахаемся перед люком, и подумал – должна же быть в этих статьях хоть капля правды; потом в сотый раз спросил себя о том, не сошел ли я с ума и не попал ли в психушку, где лежу в обосранном памперсе, обколотый лекарствами, а через секунду стал разрабатывать теории и задавать вопросы.
Колодец в подвале образовался, когда выкапывали котлован под фундамент дома? Кто-то еще знает о нем или только мы с женой? Он действительно существует, появившись в нашей жизни с непонятной целью, или это плод нашего воображения, рожденный невероятным потрясением от утраты на осколках разрушенного внутреннего мира? Сколько бездонных колодцев, спрятанных от чужих глаз, таится в подвалах или заросших сорняками дворах тех людей, для которых жизнь превратилась в сплошное мучение, скитание в черной пустоте, жаждущей полного краха личности?
Авторы большинства статей в интернете, склонные к фантазерству и мистификации, были согласны со мной: бездонный колодец – это дверь в альтернативное измерение, расположенное вне нашего пространства и времени, или, проще говоря, вход в Ад, которого нас научили бояться с детства – во вместилище всех страданий и мучений, где души должны искупить земные грехи.
И в то же время в статье противников псевдонауки все это называли абсурдом, бессмыслицей. Автор текста, уважаемый профессор-геофизик, анализируя феномен с точки зрения науки, писал: «существование бездонного колодца или колодца такой глубины, которая не позволяет услышать эхо падающих в него предметов, невозможно: стенки такого колодца не выдержат гигантского давления земной коры и высокой температуры».

* * *

После работы я чуть ли не бегом бросился к машине и рванул по объездной дороге, подгоняемый безотчетной тревогой. Уже почти стемнело. Языки мрака лизали черепицу и дымоходы, окрашивая их в цвета ночи. Я заехал в магазин и купил несколько катушек стометрового шпагата и свинцовых грузиков.
Припарковал машину и бросился в подвал. Свет там не горел, и я решил, что Элеонора в квартире.
Но я ошибался.
Еще не успев нажать на выключатель, я разглядел ее силуэт в полутьме, и по спине побежали мурашки. На включенный свет она никак не отреагировала. Продолжала стоять на коленях перед люком, склонив голову, как соляная статуя.
– Эле, – позвал я, подходя поближе. Но когда увидел лицо жены, непроизвольно попятился. Кожа отливала зеленью, из широко открытого рта по подбородку стекала струйка слюны, а пристальный взгляд был устремлен во тьму. Потом она закатила глаза, и стало видно только белки, похожие на мраморные шарики, в ярко-красном окаймлении воспаленных век.
Из горла вырывался глухой хриплый булькающий звук.
Гггггбрррххххххх… 
Я наклонился над проемом, и мне показалось, что никогда еще темнота в нем не была такой мрачной и привлекательной, как сейчас. Может, бросить все и усесться тут, на краю люка, наблюдая за ослепительным мраком. Мне бы очень этого хотелось. Нечеловеческим усилием воли я смог оторвать взгляд от бездны и выйти из оцепенения, только когда услышал вопль жены. Повернулся к ней и почувствовал, как темнота зашевелилась и позвала меня, а по подвалу разнесся аромат ванильного шампуня. Но в этот раз воздух наполнился и другим запахом – противной сладковатой вонью гниющих в лесу туш, испорченной еды, грязной воды с деревенских скотобоен, которую сливают в канавы и в землю. Я открывал люк много раз, но сейчас впервые почувствовал загадочную и неоспоримую силу, обреченную разрушать.
Ггггггбррраахххххх… 
– Эле!
Я схватил жену за плечи и обнаружил, что ее тело совершенно одеревенело, как у окоченевшего покойника. Это было отвратительно, и когда она расслабила мышцы, я вздохнул с облегчением. Минут пять мне пришлось растирать ее лицо и руки, прежде чем Эле пришла в себя, а ее кожа порозовела. Потом она уставилась на меня, словно видела впервые в жизни, и начала ерзать на месте. Я понял, что она описалась.
– Андреа… Что случилось?
– Это я тебя должен спросить…
– Я… хотела просто посмотреть, – хихикнула Элеонора, подняла руку и погладила мой подбородок. Как пьяная. – Там, внизу, так прекрасно… Так… спокойно …
– Сколько… сколько ты уже тут сидишь?
– Я… да всего пару минут, я спустилась через полчаса после того, как ты ушел на работу… кстати, а почему ты уже вернулся?
– Боже праведный.
Я поднял ее с пола, – она стала совсем легкой, кожа да кости. Отвел домой и заставил лечь; Элеонора то впадала в оцепенение и глупо улыбалась, то начинала хныкать, как будто ей было дурно от ужасного похмелья. Когда я укрывал ее одеялом, она схватила меня за руку и крепко ее сжала.
– Я так устала… Она со мной поговорила, представляешь?
– Кто?
– Луна. Из колодца. Сказала, что у нее все хорошо, что если мы снова хотим быть вместе, как настоящая семья…
Я ничего не ответил. Просто погладил по щеке, сходил за снотворным и дал ей большую дозу. Она безропотно выпила. Я сидел на кровати и смотрел на засыпающую жену, и за мгновение до того, как ее глаза закрылись, мне показалось, что они стали совершенно черными.
– Элеонора, не надо… не надо больше ходить в подвал… Нельзя… Посмотри, до чего это тебя довело. Посмотри…
Но она уже спала и не слышала меня. Я поцеловал ее в лоб, взял мобильник, флакончик Vicks Vaporub , вату и выскользнул из квартиры бесшумно, как вор.
Из-за абсурдной оптической иллюзии, создаваемой расположением лестничных пролетов здания, которые, как картину Эшера, невозможно увидеть все сразу, целиком, мне показалось, что их количество увеличилось, и продолжает увеличиваться прямо у меня на глазах, поэтому я все никак не могу прийти туда, куда нужно.
Но в конце концов это мне удалось.
– Теперь моя очередь, – пробормотал я, стоя на пороге и разглядывая деревянную крышку люка, возле ухмыляющейся пасти которого неоновый свет словно тускнел.
Потом закрыл дверь и принялся за работу.
Мы с Элеонорой ограничивались тем, что бросали в пропасть различные предметы, как верующие, чувствующие свое ничтожество перед колодцем Святого Патрика, который не мог исполнить все их желания.
Блуждания в интернете и время, проведенное вдали от подвала, вне дома, смазали шестеренки моего мозга. Вспомнив Мела Уотерса с его загадочным колодцем, затерянным среди полей Вашингтона, я решил повторить четыре его «эксперимента»; при этом приказал себе проводить в подвале минимум времени и не поддаваться манящему обаянию темноты.
Перед дверью я обильно намазал Vicks  под носом, как делают патологоанатомы, чтобы не мучить обоняние отвратительным запахом гниения. И заткнул уши ватой. Хорошо зная – если почувствую запах ванильного шампуня или услышу голосок, кажущийся таким знакомым, то не смогу противостоять их чарам.
Я довольно долго связывал концы веревок, купленных в стройматериалах, но в конце концов у меня получился трос длиной шестьсот метров, к концу которого я прикрепил кусочек свинца; потом надел очки для сварки, чтобы не ослепнуть от сияния тьмы, и начал медленно-медленно опускать веревку в колодец, крепко держа ее обеими руками. Это был самый простой способ определить глубину ямы, но, как я и думал, несмотря на всю длину троса, грузик так и не коснулся дна. Если оно и существовало, то на глубине больше шестисот метров, что казалось невозможным, немыслимым.
Я смотал веревку и достал болванку; она покрылась инеем. А когда сжал ее в руке, почти приклеилась к коже – такой была ледяной. Потом я снял кусочек свинца и двумя прочными узлами закрепил на веревке фонарик. Включил его и начал опускать, вглядываясь в колодец. В нос бил запах мяты, от которого текли слезы. Мощный луч света задрожал, а через пару метров превратился в маленькую яркую точку, как подводная лодка, ушедшая на немыслимую глубину.
И исчез.
Я снова подождал, пока трос размотается полностью, и только потом вытащил его наверх. Фонарик погас, лампочка перегорела.
В третий раз я повторил то же самое, только теперь опустил мобильник с включенной камерой. Интересно, что ей удастся заснять – просто темноту, мрак, или электронный глаз сумеет разглядеть и зафиксировать какие-нибудь изображения? Изображения чего? Обезумевших душ, обреченных на вечные страдания? Альтернативных измерений, населенных невероятными существами, которые настолько не вписываются в привычную нам картину мира, что остаются непостижимыми для нашего ограниченного ума?
Но ответа на свои вопросы я не получил: вернувшийся из бездны телефон оказался выключен и упорно не подавал никаких признаков жизни, как будто у него сел аккумулятор или испортилась материнская плата.
Колодец не хотел, чтобы его кто-то исследовал. Все мои попытки сделать это провалились. В сотый раз спросив себя, обладает ли мрак разумом , я ответил «да», хотя и не смог бы объяснить, откуда взялась такая уверенность.
Я отошел от люка и взял с полки две маленькие стеклянные баночки; выходя из подвала, услышал за своей спиной что-то вроде злобного зова и не мог отделаться от ощущения, что кто-то наблюдает за мной хищными глазами.
Потом закрыл дверь, задыхаясь от спертого воздуха окутанных полумраком коридоров, и направился к широкой лестнице, ведущей наверх.
В царство пауков. 
Так окрестила его Элеонора, которая с детства панически их боялась. Каждый раз, проходя мимо, она старалась держаться как можно дальше от полутемного угла, оплетенного паутиной.
Пауки были жирными, сероватыми, в белую крапинку, и, как опытные воздушные акробаты, покачивались на густых сетях своей паутины, висящей под лестницей.
Несколько лет назад я увидел, как мой сосед Ренцо Натале ловил их простым и совершенно гениальным способом: держа банку под пауком, он зажигалкой поджигал паутину. Когда последние ниточки догорали, паук с остатками своей сети шлепался в банку и ждал своей участи, хотя цель поимки была неясной для всех, кроме Ренцо и его друзей-подростков.
Одного я поймал точно так же. Второго сшиб на пол свернутой газетой и придавил ботинком – убил, но не размазал. Труп с ножками, подвернутыми в последней отчаянной попытке защититься, положил во вторую баночку.
Потом вернулся в подвал.
Размышляя о Меле Уотерсе и его экспериментах.
О ягненке, которого в колодце изуродовало, вывернуло, как перчатку. Что увидело там бедное существо? Мне в общем-то было безразлично – выдумал фермер все это или в его рассказе, прозвучавшем в эфире заокеанской программы, есть доля правды.
Для изучения своей собственной пропасти я решил попробовать и этот способ. Попытаться.
Привязал баночку с живым пауком и бросил во тьму: «Счастливого пути, дружок».
На несколько мгновений баночка замерла в воздухе в том месте, где свет ламп встречался с темнотой, а потом исчезла. Разматывая веревку, я постарался представить себя на месте паука.
Что он чувствовал?
Какие невообразимые вещи увидели его сегментированные глаза, изуродовало ли паука пребывание в пропасти, как ягненка Мела?
Когда трос был размотан до конца, я оставил его болтаться во мраке, не знаю, надолго или нет, и не могу сказать, сколько времени вытаскивал его на поверхность. А когда баночка оказалась у меня в руках, холодная, как мрамор, мне оставалось только констатировать факт, который порадовал меня своей простотой.
Паук исчез.
Просто исчез, его не было внутри баночки, его высосало оттуда, стерло из реальности.
Борясь с тошнотой, я опустил в люк мертвого паука.
Произошло то же самое.
Неужели темнота не различает жизнь и смерть, а просто переваривает органическое вещество, ничего от него не оставляя? Это, конечно, ужасно, но физическая сторона вопроса беспокоила меня в последнюю очередь… Намного важнее было понять, что стало с сознанием паука, с его способностями, с жизненной энергией?
Он умер? Или жив, но существует в какой-то другой реальности? 
Мне вспомнилась Луна, стоящая у кровати, мрак в ее глазах, немыслимо черная тьма, вытекающая из «киндер-сюрприза», избавиться от которой можно только проснувшись.
Через стекла сварочных очков я разрешил себе внимательно вглядеться в темноту люка. Казалось, пустота обрела анатомические формы, обозначила лица и рты, но разве отсутствие форм может выражаться в какой-то форме?
Я захлопнул крышку, положил сверху тяжелый старый телевизор и вышел, два раза повернув ключ в замке.
Тогда я пообещал себе, что больше никогда не вернусь в подвал, и сделаю все возможное, чтобы Элеонора держалась подальше от этого колодца, где решило проявиться нечто, лишенное всякой логики.
Чем бы оно ни было.

* * *

Сдержать обещание, противостоять желанию спуститься в подвал оказалось непросто. Всеми возможными способами я старался убедить Элеонору в том, что темнота, как бы она нас ни манила, на самом деле – аномалия, которая способна уничтожить то немногое, очень немногое  хорошее, что осталось у нас в жизни.
Я рассказал ей, в каком состоянии нашел ее накануне.
Рассказал об экспериментах, о телефоне, о пауках.
Объяснил, что там, внизу, нет Луны.
Разве что некое ее подобие, ядовитая пустота, от которой нужно держаться подальше, если мы не хотим разделить участь пауков.
Если мы не хотим раствориться, исчезнуть. Или Бог знает, что еще.
На следующий день после проведенных мной экспериментов Элеонора четыре раза пыталась спуститься в подвал. Я силой уводил ее обратно в квартиру, чувствуя себя матерью, которая любыми путями пытается помешать сыну-наркоману пойти за дозой.
Я и сам несколько раз был на грани того, чтобы сдаться… Откуда все-таки шел этот зов, которому так хотелось уступить, – из бездны или из моей собственной головы, переставшей соображать здраво от нервного напряжения последних месяцев?
Этот зов пустоты… 

* * *

В сервисном центре, куда я отнес мобильник, сказали, что некоторые микросхемы окислились, и починить их невозможно. Я сходил в магазин, купил щеколду и массивный замок и навесил их на дверь в подвал с внешней стороны. Пока возился с инструментами, слышал доносящийся изнутри глухой, безнадежный, тягостный стон, рожденный бесконечным одиночеством.
Закончив работу, я выбросил ключ в мусорный контейнер.
Взял две недели отпуска.
Провел их с женой.
Мне кажется, постепенно ей становилось лучше, хотя иногда Эле по-прежнему замирала на месте, уставившись в стену с отрешенным видом. В такие минуты ее мысли витали где-то далеко – я не осмеливался спрашивать, где именно.
На несколько дней мы съездили на ферму в Ланге, подальше от дома и от города, который отнял у нас дочь. Все было неплохо, и в тот выходной мы решили, что нужно переехать. Мы и раньше хотели это сделать, а сейчас появилась еще тысяча причин.
Мы пробовали заняться любовью, но ничего не получилось. И все же я чувствовал, что во мраке нашего существования наконец-то замелькали слабые вспышки.
Порой я думал о колодце (чаще, намного чаще, чем хотелось бы), и спрашивал себя – он все еще там или это был сон? В такие моменты мне приходилось призывать на помощь всю свою силу воли, чтобы не поддаться искушению спуститься в подвал и проверить.
Несколько недель все было хорошо.
Капитан Гандже не раз звонил нам, выражал поддержку и уверял, что они продолжат искать Луну.
Элеонора снова почувствовала вдохновение и начала рисовать, я вернулся на работу в офис, а в обед мы ходили по агентствам недвижимости в поисках новой квартиры.
Так прошел месяц с того дня, как я запер дверь в подвал. Однажды, поднимаясь по лестнице, я вдруг встретил Фолкини – нелюдимого старика, живущего на последнем этаже. Увидеть герпес на лице и то приятнее, чем его вечно недовольную рожу.
– Эй, Бальдуцци, – остановил он меня. Мне кажется, раньше мы вообще никогда не разговаривали. – Вы слышали, что случилось с синьорой Ицциа?
– Нет, а что? – растерянно ответил я. – Это та, которая живет на первом этаже, да?
– Ага… – он постучал узловатым пальцем себя по виску и пристально посмотрел на меня желтоватыми глазами в ниточках капилляров. – Она сошла с ума. Несколько часов назад ее увезли на скорой. Отправили в психушку. Муж нашел ее в коридоре у подвалов, она рыдала, как сумасшедшая…
Меня бросило в жар. Только бы не слышать, что он скажет дальше, только бы старик замолчал. Но он не замолчал.
– Я видел, как ее на носилки грузят. У нее было такое лицо! И вопила она так, что оглохнуть можно. Орала какую-то бессмыслицу… Иногда крышу сносит вот так, ни с того ни с сего. Ужас какой…
– Что… что она говорила? – сам того не желая, пробормотал я.
– Пауки… Она сказала, что видела двух пауков размером с сенбернара, черных-пречерных, в глубине коридора, даже не пауков, а их тени; они покачивались на длиннющих ногах, по полметра, как будто пританцовывали. Сказала, что они были похожи на пятна – такие черные. А потом говорила про какого-то Рику, который заперт за зеркалом – мол, он плачет и хочет выбраться… Вот как иногда шарики за ролики заходят, а? Я вас чего спросить-то хотел… Вы же на дверь подвала замок повесили. Зачем? Бальдуцци, у вас все в порядке?
Я ничего не ответил, бросился в квартиру и, задыхаясь, закрыл за собой дверь.
Что все это значит? Неужели темнота может выбраться наружу, приняв другие формы? Может, она ищет нас? И что это еще за Рику, он-то тут при чем?
Гладившая в гостиной Элеонора бросила на меня вопросительный взгляд:
– Что случилось?
– Нам нужно убираться отсюда как можно быстрее.
И мы пытались это сделать.
Но ни от темноты, ни от самих себя сбежать невозможно.

* * *

По дому поползли слухи.
День ото дня все более зловещие.
О черных тенях, неестественно облепивших стены гаражей, о странных отблесках в шахтах лифтов, о пропавших домашних животных, о передвигающихся ковриках перед дверью, о газовых счетчиках, из которых доносится детский смех, о сошедших с ума лампочках, которые начинают светить черным светом, на несколько секунд словно стирая из реальности целые коридоры и лестничные пролеты.
Жильцы кричали во сне.
Много раз мне ужасно хотелось спуститься вниз, сломать замок, войти в подвал, поднять крышку люка и проверить – на месте ли пустота, изменилась ли она, пульсирует ли до сих пор, как черная лава в жерле вулкана, манит ли по-прежнему, пахнет ли шампунькой…
Но я смог не поддаться этому желанию.
И Элеонора тоже.
Мы сосредоточились на работе и поиске новой квартиры: присмотрели подходящую в тихом пригороде, но не очень далеко, и сделали предложение о покупке.
Мы уедем. К черту это все. Пусть кто-нибудь другой выясняет, что за хрень там внизу, пусть кто-нибудь другой поднимает Завесу тайны, если она действительно есть.
Беда пришла в начале июня, когда над городом, как сланцевое надгробие, нависло грязное небо. После обеда мы должны были встретиться с владельцем квартиры в агентстве недвижимости и договориться о цене.
Сидя в офисе, около одиннадцати, я обнаружил, что забыл дома важные документы, которые понадобятся для совещания с представителями конструкторского бюро. Отпросился у шефа и поспешил домой. Ливень хлестал такой, словно небо оплакивало все несчастья на свете.
Дорога шла мимо супермаркета, где потерялась Луна; скоро мы поменяем квартиру и мне не придется больше здесь ездить и смотреть на этот торговый центр, вид которого каждый раз пробуждал в душе самые мрачные воспоминания.
Под ледяным дождем я добежал от машины до подъезда. Перепрыгивая через две ступеньки, поднялся по лестнице и зашел в квартиру. Телевизор был включен, по местному каналу крутили новость о том, как учительница начальных классов умерла на глазах учеников. Упала, ударилась о парту – может, инфаркт или инсульт, бедные дети в шоке.
Я позвал Элеонору.
Она не ответила.
В студии, наверное, подумал я.
– Эле, я папку забыл, давай быстренько выпьем кофе, и я побегу обратно в офис.
Тишина.
– Эле?
Я постучал в дверь студии, но никто не ответил, и я вошел.
Ощущение было такое, что на меня набросилось невидимое злобное чудовище.
Комната, которую когда-то населяли лесные гномы и сказочные существа, превратилась в место поклонения Бездне.
Весь пол устилали полотна, картины стояли на мольбертах и были прислонены к старым коробкам. Когда закончились холсты, Элеонора начала рисовать на бумаге и ткани. С потолка свисала простыня с нашей кровати, измазанная самой черной краской, какая только есть на свете. Десятки маленьких рисунков, как отвратительные вотивные приношения, были прибиты к стенам гвоздями или приклеены коричневым скотчем.
Посреди комнаты на мольберте стояла огромная картина, написанная откровенно плохо – совсем не в той технике, которую раньше использовала жена, но впечатление она производила потрясающее: это был удар под дых, по самому сокровенному .
Когда она успела все это нарисовать? За несколько часов, поддавшись безумному творческому порыву, или ей понадобились долгие недели, в течение которых ее мозг пытался постичь непостижимое?
Больше никаких волшебных лесов, никаких псевдофантастических деревенских сценок, так радующих маленьких беззаботных детей.
Лишь попытки изобразить другую темноту густыми, как патока, мазками, которые закручивались по спирали к центру, где оставался незакрашенным белый круг холста или бумаги.
Глядя на эти картины, я испытывал ощущение, что на меня напали и избили.
И вдруг в углу комнаты я заметил альпинистское снаряжение, которым мы пользовались раньше; оно валялось по полу у шкафчика, где обычно хранилось.
Несколько карабинов, веревки.
– Нет! – закричал я и бросился прочь из квартиры, вниз, к подвалам. – Эле!
Почти не чувствуя ног, я на мгновение остановился перед распахнутыми дверями – замок снят, щеколда сломана – и зашел внутрь.
Лежащий на боку телевизор был отодвинут от люка; от тяжелого железного стеллажа тянулась привязанная к нему нейлоновая веревка. Она пересекала почти весь подвал и немного подрагивала. Конец уходил в колодец под наклоном примерно градусов в тридцать.
Я похолодел от ужаса, лег на живот и заглянул в кирпичную кишку.
Привязанная двойной веревкой, с наспех сделанной страховкой по талии и ягодицам, Элеонора спускалась во тьму. Она едва помещалась в узком проеме колодца. Сначала я подумал, что приехал как раз вовремя, но это неправда. Нельзя так сказать.
Она спускалась медленно, медленно, медленно, только скрипели, натягиваясь, стропы.
Ноги уже почти касались угольной темноты. Из люка расползался запах отрыжки тухлым мясом и ванилью. Я схватил веревку, чтобы не дать жене спуститься ниже.
– Эле, не делай этого, прошу тебя, вылезай наверх, прошутебяпрошутебяпрошутебя … – начал уговаривать я и понял, что вытащить ее не смогу. Сил не хватит. В полутьме вокруг люка глаза на бледном лице Элеоноры казались черными.
Совершено черными.
Ликующая улыбка уродовала правильные черты.
– Не мешай, Андреа. Мне нужно это увидеть. Прежде чем мы уйдем, мне нужно увидеть, что там внизу, черт подери. Там она  или нет…
Элеонора снова начала спускаться. Тьма окутала ее ноги до щиколоток. И тут она закричала. Нечеловеческий, истошный крик сразу сменился глухим хрипом. А потом сознание отключилось, и она осталась висеть в темноте, как на виселице, едва касаясь мокрых кирпичей. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я стал яростно тянуть эту чертову веревку, обдирая руки, и в конце концов, тяжело отдуваясь, вытащил Эле наверх и положил на пыльный пол.
Потом наклонился над ней, все еще задыхаясь, и вдруг увидел ее ноги… Сначала решил, что просто свет так падает или оттуда, где я стою, плохо видно. Отодвинулся, чтобы рассмотреть повнимательнее, и когда понял, что все это реальность, в ужасе закричал – или мне показалось, что закричал.
Ступни Элеоноры, до самой щиколотки, исчезли.
Испарились.
Растворились.
Будто их стерли гигантским ластиком.
Я вспомнил о пауках, о пропавших детях, о легендах про бездонные колодцы, которые, как черви, точат плоть Земли.
Закатав ее джинсы до икр, я увидел срезы ног. То есть я мог посмотреть, что находится внутри  ее ног, понимаете?
Крови не было, точнее, она не хлестала  из ран. Ноги Элеоноры напоминали пластиковую модель в разрезе, по которой можно изучать анатомию: я видел круг разорванной плоти, мышц и капилляров; ярко-красный стейк, в центре которого белели отрубленные берцовые кости, желтел костный мозг – живой, сочный.
Разные слои эпидермиса.
Сгусток жира.
Живые клетки и материя продолжали пульсировать.
Вокруг раны, на коже и нижнем слое подкожного жира, виднелась черная полоса, как будто темнота прижгла это место.
Куда делись ноги? Что с ними произошло?
Проблевавшись в углу, я подполз к люку.
Зачем тебе это нужно? Зачем? Какого хрена ты хочешь? 
Ванилью больше не пахло. Остался лишь смрад непоправимых ошибок, чувства вины и гнилых подвалов.
Темнота смеялась, колыхалась, наслаждалась едой.
В этот миг я понял, что у нас нет другого пути, кроме как сюда, в эту кипящую темноту, которая жадно ждет, когда придет наша очередь. Я уселся у люка и несколько часов просидел там, вглядываясь во мрак. Наконец Элеонора пришла в себя, посмотрела на свои ноги (точнее, на то, что от них осталось) и просто сказала: «Странно».
Я засмеялся.
Она подползла ко мне на обрубках, которые не были обрубками, и я спросил, больно ли ей. Нет, ответила жена. Мне бывало куда больнее.
И улыбнулась.
Потом положила голову мне на колени, и мы всю ночь любовались завораживающими творениями темноты, которые еще никогда не были такими пленительными и прекрасными.

* * *

На рассвете я отнес Элеонору в квартиру, нежно прижимая к себе. Она стала легкой, как перышко. Как высохшая мумия. Больше жена никогда не спускалась в подвал. В этом не было необходимости. Обитатель (?) колодца (колодца ?) стал ее частью и день за днем, миллиметр за миллиметром, забирал ее себе, одурманивая и постепенно стирая из реальности.
Черный полупрозрачный ободок с лодыжек перебирался все выше, и органическая материя под ним исчезала. За две недели пропало все ниже колен, на бедрах процесс немного замедлился. Но мы не сомневались: он необратим. И ужасен.
Я бросил работу, и мы заперлись дома. Завороженный, я с некоторым отвращением целыми днями вглядывался в исчезающее на глазах тело женщины моей жизни. Плоть дрожала, отрубленные артерии, вены и органы перекачивали кровь, не проливая ни капли; в белой колыбели костей кипела мякоть костного мозга; мышцы, слизистые и сухожилия поражали гибкостью, а Элеонора то впадала в какой-то мистический экстаз, то приходила в себя и начинала мыслить здраво. Тогда мы обсуждали происходящее с ней, говорили о колодце и о том, что нам нужно сделать.
Что нужно сделать мне.
Я начал ходить в подвал. Больше ничего не оставалось, теперь только это, по-моему, имело смысл.
Тем временем пустота продолжала пожирать Эле. Миллиметр за миллиметром, безжалостно и упрямо, как болезнь, от которой не существует лечения.
Пока у нее были руки, Элеонора рисовала. Мертвые вихри тьмы и искаженные воплями лица закручивались спиралями к центральному кругу белоснежного цвета.
Язвы и нарывы тьмы.
Я приносил холсты и кисти ей в кровать, и она писала часами, почти не прикладывая усилий, будто невидимая рука управляла ее движениями.
Однажды вечером, когда ветер срывал листья с деревьев, а по ставням барабанили пыльные капли дождя, мы приняли неизбежное решение. К тому времени пустота уничтожила ноги Эле и принялась за гениталии. Я видел луковичные мешочки яичников, волокна и влажные мембраны, видел непонятные части каких-то органов, которые, наверное, были маточными трубами и розовым каналом влагалища.
Элеонора лежала, уставившись в потолок тусклыми, как матовое стекло, глазами. В тот вечер она взяла меня за руку, которую я чуть было не отдернул, огромным усилием справившись с собой в последний момент. Как всегда, не глядя на меня, она заговорила, и голосовые связки превращали ее слова в отвратительный булькающий звук – мне кажется, с таким плюханьем крысы барахтаются в илистых канавах.
– Нужно идти вниз. Вместе.
– Да, – просто сказал я, будто в этом не было совершенно ничего странного. – Когда?
– Прежде чем я совсем исчезну. Когда от меня останется голова.
– Хорошо… Ты боишься?
– Уже нет.
– Я тоже.
Потом Элеонора заснула, а я спустился в подвал, чтобы помолиться.

* * *

Мы решили, что пойдем послезавтра, в день рождения Луны…
Думаю, дольше Элеонора не протянет.
Скоро она исчезнет совсем. И сейчас уже осталась только голова, одно плечо и часть шеи.
Мы хотели понять и сделали для этого все, что могли, но у нас ничего не вышло. Если, конечно, вообще есть, что понимать.
Изучили бездну, любовались ею, можно сказать, поклонялись ей, но она едва удостоила нас взглядом.
Поначалу он был полон сострадания, но вскоре в нем засверкала наглая ухмылка сошедшего с ума гнусного божества.
Легкие, сеточные лабиринты бронхов, сердце, предсердия и разделенные желудочки, тумп, тумп, тумп , кромка темноты вокруг туловища, на уровне груди, растворенные артерии и желтая трубка трахеи, которая всасывает воздух, отправляя его в пустоту.
Почему все исчезает?
И почему мы уверены, что это плохо?
Куда все девается?
Мы не знаем ответа ни на один вопрос. Мы бессильны. А бессилие в определенном смысле успокаивает и умиротворяет.
Понимаю, что теперь, когда судьбоносный момент приближается, я вряд ли могу сохранить ясность сознания, но я спокоен.
Мне снова снилась Луна. Она шла по бесконечным коридорам картин своей матери, где чернели вихри, колодцы и трубы; ее глаза были полностью белыми, и она улыбалась.
Я смотрю в зеркало, но в нем уже не я. А искаженное, покрытое выпуклостями подобие, как плохо проявленная фотография, испорченная негодными химикатами. Я тоже исчезаю.
Мне кажется, что дом – это гигантский труп. Огромное тело, в котором мы – паразиты. Мучные жуки, ползающие в темных трещинах рассыпающегося фундамента.
А паутина в подвалах – соединительная ткань.
Я открываю глаза и смотрю в темноту долго-долго, и мне начинает казаться, что сквозь ее рыхлое пространство я вижу свет.
Так бывает, когда смотришь на солнце с закрытыми глазами.
Он был там всегда?
Я просто хочу знать, что происходит.
Иногда я плюю в бездну и представляю, как слюна растворяется, исчезает во тьме, будто поток комет в атмосфере. Иногда люк выплевывает наверх запах копченого лосося, «киндер-сюрпризов» и растаявшего на обочинах дорог снега.
Супермаркеты в Рождество.
Черный, как смола, свет.
Мы будем путешествовать налегке.
Голые, как личинки.
С нами произойдет то же самое, что с пауками? Что с Луной? Мы вернемся в свой дом, но будем бродить по нему, как привидения, как симулякры того, кем мы были?
Говорят, нет темноты без света, нет света без темноты.
Надеюсь, это так.
Верю в это всей душой.
О, шампунька. 

* * *

Джинглос белл, джинглос белл, джинглос белл, шалалалабелл… 

* * *

Я решил оставить это письмо капитану Гандже.

* * *

Через несколько минут мы отправимся вниз.
Я положил Элеонору в пакет из супермаркета.
От нее осталась лишь голова, даже без подбородка.
Снизу я вижу язык и нёбо.
Она кричит. Не знаю как, ведь голосовых связок нет. Сыплет проклятиями, говорит, что мы должны поторопиться.
Она права.
Я тоже этого жду.
Идем.
Идем.
Увидимся в темноте?
Прощайте…
А может, до свидания.

* * *

В этой квартире от всего веяло запустением.
Отчаянием.
Тайной.
Закончив читать последние слова Андреа Бальдуцци, написанные черной ручкой, Гандже несколько секунд неподвижно сидел, уставившись на белый лист, который держал в одной руке; вторая лежала на коленях.
Он чувствовал себя опустошенным.
Хотя нет, не опустошенным, а наоборот – наполненным , напитанным потоком слов с горьким привкусом безумия.
Где вы? 
Гандже, как ни старался, мало что понял из прочитанного. По всей видимости, Бальдуцци сошел с ума. Какой еще вывод можно сделать из этих признаний, больше всего походивших на черновик второсортного ужастика?
В голове капитана Гандже одна за другой проносились тысячи гипотез исчезновения супругов: убийство и самоубийство, двойное убийство, побег за границу и даже причастность к исчезновению Луны по неизвестной причине…
Мозг отказывался рассуждать здраво.
Нужно уходить отсюда, возвращаться в отделение и постараться немного отдохнуть…
Складывая листы с шокирующим рассказом в конверт, он услышал звук вибрации.
Бзззззз. 
Настойчивый, пронзительный.
Уставился на смартфон на тумбочке.
Это… это тот мобильник, который Бальдуцци…? 
Гандже не успел договорить: по экрану мобильника пронеслась пиксельная молния, а потом маленький дисплей словно притянул к себе все солнечные лучи мира.
Белый, ослепительно белый, чудовищный свет озарил спальню вспышкой немыслимой силы.
Гандже прикрыл глаза рукой и сжал зубы – с недоверием, с ужасом, передавшимся ему через сетчатку – и прежде чем экран погас навсегда, в немыслимо белом свете, который выплевывал телефон, он разглядел сквозь пальцы движущиеся силуэты.
Три черные человеческие фигуры, две повыше и одна маленькая, держась за руки, шли к невидимому горизонту, растворяясь в белоснежном пятне света без крапинок и изъянов.
Пальцы выпустили конверт, тот скользнул по паркету и спрятался под тумбочкой. Гандже посмотрел на свои дрожащие руки, на стены, на скомканную простыню в ногах кровати, прислушался к голосам следователей в гостиной, вдохнул спертый воздух, пощупал матрас из пены с эффектом памяти и задумался: все это произошло на самом деле или у него галлюцинации от нервов и усталости?
Телефон выключен.
Белый свет погас, спальня по-прежнему окутана полутьмой, и частички пыли, словно планеты разлагающегося космоса, летают в воздухе.
Кряк!  – напомнили о себе колени, когда он поднимался с кровати. Как призрак, Гандже бесшумно проскользнул к входной двери и открыл ее.
Но едва успев выйти на лестничную площадку, услышал за спиной голос.
Пино Бертеа.
– В конверте было что-то интересное?
Гандже не обернулся. Он стоял сгорбившись, как усталый потерянный старик перед стройкой.
– Нет, Пино, ничего…
– Понятно… Капитан, куда вы? С вами точно все в порядке? Нам тут нужно еще немного…
– Надо кое-что проверить. Скоро вернусь, не переживай.
С сигаретой в зубах, держась за перила, Гандже стал спускаться по ступенькам; его сгорбленная тень тащилась за ним по пятам, так же, как обессиленная душа – за уставшим телом.
Он все спускался, спускался и спускался – будто лестницам не было конца. А когда наконец подошел к подвалу, его тень растащили по кусочкам лужи темноты, сумрак подлестничных закутков с клочьями паутины и черная пустота углов.
– Где вы? – спросил он у мрака подвала, стены которого были покрыты плесенью и пятнами сырости. – Куда вы подевались?
Мимо пронесся порыв теплого ветра.
Он пах ванилью и утратой и обещал покой.
В полумраке коридора Эрнесто Гандже отправился на поиски люка и трех тающих силуэтов, безликих форм в ослепительном сиянии другой темноты.

…Об Энрико Бедолисе…

…информация о жизни Энрико Бедолиса обрывочна, противоречива и загадочна; может быть, именно поэтому его фигура нас так привлекает. 
Документы из архива муниципалитета свидетельствуют о том, что Энрико Бедолис родился на юге Пьемонта, в сером и дождливом городке Кастеллаццо, 3 ноября 1949 года в крестьянской семье, занимавшейся торговлей кукурузой и удобрениями. Он был младшим ребенком в семье и имел шесть сестер. Его мать, служанка священника, умерла в психиатрической больнице Колленьо в 1973 году, а отец скончался в 1977-м от сердечного приступа. 

* * *

…и о детстве Энрико Бедолиса мало что известно. В нескольких письмах, отправленных им в начале семидесятых девушке из Никелине, к которой он питал нежные чувства, Бедолис намекает, что атмосфера в семье достаточно суровая, религиозность доходит до фанатизма, а все решения принимают мать и сестры, которые… 

* * *

…примерно в двадцать лет энергичный, любознательный Энрико, устав от гнетущей домашней обстановки и однообразной деревенской жизни, благодаря другу находит работу в компании «Фиат». Он снимает однокомнатную квартиру на юго-западе Турина, в районе Мирафьори Сюд. Если верить утверждениям его знакомых, в Турине Бедолис, кроме работы на заводе, активно общается с непризнанными писателями, музыкантами и художниками, много читает, ходит в музеи и к проституткам, становится завсегдатаем общества под названием «Мрачный чердак», возглавляемого уроженцем пьемонтского городка Джавено Лоренцо Алессандри, с которым Бедолис постоянно встречается в период с 1970 по 1972 год. Именно тогда, вдохновленный литературными вечерами, он впервые задумывается о том, чтобы посвятить себя творчеству… 

* * *

…известие о смерти матери приходит к нему в тот момент, когда у Бедолиса обостряется депрессия, а после мучающих его кошмаров он не может оправиться по нескольку дней. Бедолис экспериментирует с психотропными веществами и злоупотребляет алкоголем. Скульптор из «Мрачного чердака» вводит его в масонские круги и знакомит с туринским оккультизмом. 
По всей вероятности, в 1974 году, во время одного из спиритических сеансов, Энрико Бедолис погружается в глубокий транс и чувствует «не дух, не призрак родственника или друга, а пузырь смерти. В течение долгих минут я проваливался в Черные Пустоты, слыша, как омертвевшие слои города выкрикивают пророчества о грядущих апокалипсисах, как склепы, трубы и почву наполняют древние сущности, видел, как из зараженных нервных узлов в канализации мегаполиса расходятся лучи, забираясь в мою душу, в пригороды, в сельскую местность и овраги, – это была пролиферация злокачественных клеток в реальность, роковая сеть, которой суждено расти и кормиться до конца Времен». 
…испытывая отвращение к конвейерной системе труда (Бедолис работал в отделе больших прессов) и возмущаясь тяжелыми условиями жизни рабочих, Бедолис начинает участвовать в деятельности профсоюза, который позже обвинят в неподтвержденных контактах с террористическими группами крайне левого толка. Так же, как крестьянскую жизнь, он начинает ненавидеть городскую, и становится противником индустриализации. Похоже, что Бедолис не может найти свое место в мире. Он уходит из «Фиата» и ведет нищенское существование. 

* * *

…первые литературные опыты. Исследователи жизни Бедолиса считают, что рабочий-писатель начал теоретизировать своим мысли о мертвых средах примерно в середине семидесятых. 

* * *

…все измышления были объединены в единственном, спорном труде Бедолиса «Наука о мертвых средах», опубликованном в 1980 году небольшим туринским издательством Edizioni Skerle тиражом 100 экземпляров и… 

* * *

… сложно однозначно охарактеризовать такую странную книгу, проиллюстрированную самим автором. В ней чередуются пугающие рассказы и короткие эссе о враждебных психических энергиях, которые живут в определенных географических областях и зданиях, извращая нашу реальность, порождая безумие, паранормальные явления и вызывая возвращение мертвых… 

* * *

… некоторые, придавая еще больше таинственности образу Бедолиса и его творению, утверждают, что текст меняется при каждом чтении, а также в зависимости от читателя; что текст исчезает и появляется снова, когда захочет; его невозможно дочитать до конца, добраться до последней страницы. По мнению других, несколько копий (и ксерокопий) книги – это всего лишь качественные подделки… 

* * *

…о смерти Бедолиса написано много. Слишком много. Высказаны и догадки, и причудливые, фантастические предположения. Ходят слухи, что он покончил жизнь самоубийством, утопившись в реке По, почти сразу после того, как забрал первый экземпляр «Науки о мертвых средах» из небольшой типографии в Порта Нуова. 
Бомжи, обитающие на набережной По, божатся, что Бедолис жил с ними примерно с середины восьмидесятых, совершенно не мог обходиться без героина, который легко было достать в любом месте Турина, и умер от СПИДа в 1989-м. 
Кто-то уверен, что Бедолиса никогда не существовало, хотя его память до сих пор хранят прокуренные траттории Турина, масонские круги, оккультисты и сатанисты, которые всегда стремились именно в Турин, в мистическую столицу страны. 

* * *

…кем бы ни был Энрико Бедолис (в том, что он существовал на самом деле, нижеподписавшийся не сомневается, потому что поговорил с его знакомыми, побывал в архиве Кастеллаццо и сумел заполучить несколько страниц «Науки о мертвых средах»), его имя стало частью культурного андеграунда Пьемонта и до сих пор служит источником страшных историй и легенд. 
Как и теория мертвых сред, которые были идеей фикс Энрико Бедолиса, он оставил шрамы на плоти и земле Пьемонта, населенного тенями и зловещими предзнаменованиями, Пьемонта – региона, который по-прежнему магически притягивает всех, кто исследует территорию сумерек… 

Из книги «Тайные реальности Пьемонта», 
Сандро Россетти, глава XI, De Profundis 

Благодарности

Андреа Ваккаро и Edizioni Hypnos  – за то, что приютили «Темноту».
Андреа Джибертони – за то, что приласкал ее и придал ей форму.
Дэвиду Чэнсу Фрагале – потому что во всех твоих рисунках я нахожу свои кошмары. И Кире Фрагале – за детей из «Противнуса».
Николе Ломбарди – за вступление и вдохновение.
Джану Марио Моллару – за экскурсию к «Озеру без будущего». И за все остальное.
Луке Дель Ре – за лесной опыт.
Джузеппе Вискоми и Паоле Орифичи – за дружбу и стоматологическую консультацию.
Лючио Безане, Флавио Троизи и Кристиано Демикели – спасибо тайному обществу за внимание и заботу.
Сандро Баттисти – за «Тело».
Лауре Сестри – за «Копию».
Алессандро Манцетти и Паоло Ди Орацио – за «Просто не впускай их».
Джеймсу Д. Дженкинсу – за заокеанское приключение.
Ванде Мартини, Альдо и Франческо Музолино – за то, что вы лучшая на свете семья.
Энрико Бедолису – потому что не дает мне покоя.
Мартине Комба, еще раз, – спасибо за любовь и за то, что ты не устаешь вести партизанскую борьбу с темнотой.
И, как всегда, огромное спасибо всем, кто находит время, чтобы поблуждать со мной по темным местам. Это путешествие – для вас.
Увидимся в «Темноте»… 

Рассказ «Просто не впускай их» был ранее опубликован в «Splatter представляет: лучшие итальянские рассказы в жанре хоррор» издательства Independent Legions Publishing .
Рассказ «Тело» был ранее опубликован в антологиях «Первый рубеж» издательства Kipple Officina Libraria  и в «Параллельные миры» издательства Delos Digital .
Рассказ «Копия» был ранее опубликован в сборнике «Девять слоев темноты» издательства Echos edizioni .